• 6.14 • Спонсорство. День 100+. Солсбери

129

                  Несмотря на весь мой скептицизм, ничего не оставалось, как признать: идея Эли и её почти насильственное выпроваживание меня из дома увенчались успехом. Оба выходных я провёл в выбранном ею лесном комплексе бунгало примерно в двадцати минутах езды к юго-западу от Шарите — относительно далеко, чтобы отключиться от городской суеты, но достаточно близко, чтобы в случае необходимости быстро вернуться домой.                   Местечко было тихим, по-сказочному ухоженным, с множеством удобных тропинок и десятками садовых фонариков. Каждое деревянное бунгало, мелькающие средь сосен, имело свою закрытую террасу и личную финскую сауну с панорамным окном на лес. В центре комплекса находился спа-центр, но я почти не выходил из своего номера, специально выбрал самое дальнее бунгало: оно стояло чуть в стороне от остальных, сильно скрытое деревьями. Никакого лишнего шума, никаких соседей за стеной — только опьяняющий аромат хвои и жар сауны, вымывающий из тела недельную усталость.                   Я честно соблюдал правила игры: оставил телефон дома, не взял ни гитару, ни портативный синтезатор, лишь прихватил браслет на удачу. Правда, абсолютной изоляции всё равно не вышло — в первый же вечер я сорвался: подошёл к стационарному телефону в номере и набрал Эли, чтобы узнать, как она себя чувствует и не забыла ли про лекарства. Она рассмеялась и в своей привычной манере обозвала меня «paniqueur» — «паникёром», требуя, чтобы я немедленно перестал о ней думать и сосредоточился на альбоме.                   Я попытался. Прилежно ничего не делал. Спал. Ел. Ходил в сауну. Или просто сидел на террасе с чашкой чая, заваренного на лесных травах и еловой хвое. Вдохновение накрыло меня в воскресный вечер, когда я лежал в гамаке, глядя на зажигающиеся звёзды и неподвижные макушки сосен. В этом покое, в этом вынужденном отчуждении весь ментальный шум затих, и песни сами собой сложились в монолитную структуру. За пять часов непрерывной работы я переписал четыре текста, перекроил концепт альбома, и теперь треклист выглядел как законченное, совершенное художественное высказывание, закольцованное внутри себя:

Intro «Stardust»

01. Sans Frontières

02. Brother

03. Hypnotized

04. Light Across the Ocean

05. Fractured Harmony

06. Solace in the Night

07. Inamorata

08. Kamacite

09. Ad Astra

10. Return to Eden

11. Between Mars and Jupiter

12. 52 Blue

Outro «Stardust»

                  Некоторые вещи обрели совершенно новую жизнь. Например, «Light Across the Ocean» я собрал практически с музыкального нуля. У меня давно пылились обрывки мелодий, которые я не хотел потерять. В итоге из них получилась удивительная композиция — романтичная, но при этом достаточно драйвовая. Самые кардинальные изменения коснулись «Steadfast Soldierin». Мне нравилась мелодия, у неё был «концертный» потенциал, оттого в душе я и не хотел выбрасывать её с альбома. Но и оставлять в том виде, в котором она была сейчас, не мог из-за данного Эли обещания. Я понимал, что не музыка, а именно слова вызывали у неё удушающие воспоминания о больнице, капельницах и химии; поэтому полностью переписал текст и переименовал в «Kamacite». На новое название меня вдохновил камасит, являющийся частью видманштеттовой структуры метеорита. Однако сама песня не имела ничего общего с космосом; она как раз таки получилась довольно интимной и очень «земной»: о переплетении вен под кожей, о крови, об огне, бушующем внутри. В своём воображении я по-прежнему видел под эту музыку клип, где Эли выступает в роли «бумажной» балерины, поэтому, чтобы аккуратно вернуть песне дух сказки о «Стойком солдатике», я выстроил ассоциативный мост через размытые метафоры — никаких прямых фраз, как раньше. Это была песня о верности и невидимом часовом, который неподвижно стоит на страже чужого сердца, когда весь мир превращается в пепел.                   Пятничная вспышка вдохновения за синтезатором выросла в масштабную дилогию, разделившуюся на два трека. Первая часть, «Return to Eden», была как раз той мелодией, которую я сочинил в сумерках под впечатлением от рисунков Эли и информации о метеорите: ода затерянному раю, планете, пока та ещё была жива и наполнена светом. В этом тексте тоже не было ни слова о космосе — лишь поэтичные метафоры о возвращении человечества к мифическому, утраченному Эдему.                   Следующей за «Return to Eden» шла композиция «Between Mars and Jupiter», и вот в ней я уже прямо писал о космосе, о смерти той самой планеты, о самом громком звуке в самом тихом его проявлении. И только когда я закончил работу над «Between Mars and Jupiter», понял, что, если немного переписать текст «Fractured Harmony», он станет идеальной предысторией о том, что и почему уничтожило планету. В тот февральский вечер, когда мы с Эли в темноте сидели на коврике для йоги и слушали записи NASA: радиочастотные голоса планет, солнечный ветер, квазары, пульсары… Тогда я осознал, что на «Fractured Harmony» нужно добавить эффект гравитационных волн, которые слушатель будет почти физически ощущать. Теперь же, в загородной тиши, понял — вот она, предыстория катастрофы: именно гравитационные волны и разнесли обитаемый рай на ошмётки.                   Так текст «Fractured Harmony» превратился в очередную метафору — о внутреннем надломе, о том, как в абсолютной тишине между близкими людьми или внутри одного человеческого разума расползаются невидимые трещины. Это была песня о разрушительных «вибрациях» невысказанной боли, о глубинных тектонических сдвигах души, которые незаметно ломают твой мир, а потом и тебя самого.                   Финальный же трек — «52 Blue» — теперь с безупречной логикой завершал альбом. После смерти всего осталась только она — песнь одинокого кита, эхом бороздящая по просторам вселенной. В «52 Blue» космический вакуум метафорически трансформировался в океанскую бездну, где было вынуждено существовать выжившее биосонорное существо. Его крик в самом конце трека растворялся в финальном аутро «Stardust».

130

                  Дни превратились в изнурительный студийный марафон. Однако на деле всё оказалось не так страшно, как я себе представлял: парни быстро словились с новой концепцией, музыкальные правки не были критическими, и мы на удивление легко подбирали инструменты и нащупывали то самое, нужное звучание. Всё складывалось на редкость гладко.                   Параллельно с работой в студии дома мы с Эли отчитывали текст «Stardust»: подбирали правильную интонацию, ритм, расставляли паузы и акценты. Запись была намечена на пятницу, однако утром в четверг всё переигралось: позвонил Петерс и попросил нас с Эли приехать на студию сегодня. Говорил он впопыхах, сквозь отчётливый гул автомобиля и дорожный шум — явно сидел за рулём и куда-то ехал. Выяснить, почему звонит именно он, а не Ксавьер, который составляет расписание сессий, мне не удалось. Петерс и слова вставить не дал, кинул короткое: «Жду вас в обед», и отключился.                   Мы приехали на Sony чуть за полдень и прямиком направились в комнату звукозаписи, настраиваясь на работу. Но дойти до пульта не успели — в коридоре нас нагнал Петерс.                   — Штэфан, Эли, зайдите-ка сначала сюда, — указал он на дверь перед нами.                   За длинным столом конференц-зала сидел Ксавьер и Рэй Дэвис. Я даже осмыслить происходящее не успел.                   — It's a pleasure to see you again, — просиял Рэй, поднявшись с кресла и протянув ладонь для рукопожатия. А затем кивнул Эли: — Good day, Eli. Ray Davis.                   — Если что, я сам об этом узнал только сегодня, — сказал Ксавьер, невинно вскинув ладони.                   Мы сели за стол. Закрывший за нами дверь Петерс взял слово:                   — Штэфан, сразу прошу прощения за то, что заставил тебя привезти Эли. Если бы позвал тебя одного, ты бы развернулся и ушёл прямо с порога. А так… хотя бы есть шанс, что выслушаешь, а Эли сможет повлиять на твоё решение.                   Грязная, дешёвая манипуляция.                   — Компания Рэя готова выступить нашим спонсором, — деловито продолжил Петерс, доставая какие-то бумаги из папки. — Они выделят сто тысяч евро на организацию и промо-кампанию первого концерта. Нам закроют все оставшиеся расходы по площадке, свету и звуку. Если всё сложится удачно и так, как просчитали аналитики Рэя, они предоставят и второй спонсорский пакет.                   Я перевел взгляд с Петерса на Рэя:                   — С чего вдруг такая щедрость?                   Рэй слегка улыбнулся и заговорил как есть, раскрывая карты:                   — Отбросим лирику. Это чистый бизнес-расчёт. Я по-прежнему хочу видеть тебя в роли Беовульфа. Моя команда хочет видеть только тебя. И ради того, чтобы заполучить твой голос, мы готовы пойти на беспрецедентный шаг — отложить старт всего проекта на год.                   Он сделал короткую паузу, вероятно, давая мне осознать масштаб заявления. Перенос постановки такого уровня стоил колоссальных денег, но на его лице не было и тени сомнения.                   — Послушай меня внимательно, — продолжил Рэй, подавшись вперёд. — За этот год с нашими деньгами группа раскрутится по полной. Вы выпустите альбом, бахнете концерт, потом ещё несколько, потом какой-нибудь осенний мини-тур… И ваше имя зазвучит на всех европейских радиостанциях. А к следующей весне твоё имя уже станет брендом и будет успешно продавать себя само. И вот тут начинается моя прямая выгода.                   Под моим носом появился стакан с водой и чашка кофе, незаметно придвинутые Петерсом.                   — Если мы подпишем контракт в ближайшие дни, — Рэй постучал пальцем по столу, выделяя фразу повысившейся интонацией, — твой гонорар и процент с продаж билетов будут зафиксированы по текущей ставке. По ставке перспективного артиста. Через год, когда группа взлетит, твои агенты затребовали бы сумму в пять, а то и в десять раз больше. А так — я инвестирую в твой старт сейчас и тем самым экономлю на своём будущем. В дальнейшем твоё имя на афишах отработает эти вложения. Театр получит гарантированную суперзвезду, а ты — время, чтобы поднять группу. Чистая математика. Идеальная сделка для всех.                   — А если группа не взлетит? — спросил я.                   Рэй улыбнулся и промолчал.                   Ксавьер, не поднимая глаз, изучал контракт. Петерс выжидающе смотрел на меня, а я… понимал, что у меня нет выбора. Решение уже принято. Если не мной, то кем-то свыше.                   — Хорошо, Рэй, — сказал я. — Но сначала хочу видеть полные условия контракта со всеми подводными камнями.                   — Абсолютно справедливое требование, — ответил Рэй, спокойно поправляя манжет. — Перед тобой полные условия. Со всеми подводными камнями. Не думаю, что мы внесём какие-либо серьёзные правки, в любом случае — дам знать. Мне понадобится несколько недель, чтобы провести переговоры со страховщиками. Контракт такого масштаба и заморозка постановки на год требуют железных гарантий с обеих сторон. Как только юристы закончат, я лично передам полный пакет документов лейблу.                   Он поднялся и протянул мне руку.

131

понедельник, 4 мая

                  К воскресенью на каком-то бешеном темпе мы дозаписали все остальные песни. А в понедельник наступил тот самый «День +100», который в гематологии считается важнейшим медицинским рубежом. Фактически сотый день после трансплантации выпал на воскресенье, но в выходные амбулаторное отделение клиники работало исключительно в экстренном режиме. Поскольку у Эли, к счастью, не наблюдалось никаких признаков РТПХ, а плановые показатели крови держались на стабильном уровне, Геро спокойно перенёс приём на утро понедельника.                   Сдача необходимых анализов прошла относительно быстро, после чего мы встретились с Геро. Изучив свежие распечатки с анализом крови, он удовлетворённо кивнул и сказал, что биопсию костного мозга проводить не станут.                   — При таких хороших показателях в ней нет необходимости, — пояснил он. — Процедура всё-таки инвазивная, с определённым дискомфортом и небольшим риском.                   Результаты же главного теста — на химеризм, который должен был показать процентное соотношение моих донорских клеток и стволовых клеток Эли, — обещали подготовить только к середине следующей недели. Если бы у Эли внезапно упали лейкоциты или возникли любые другие серьёзные осложнения, лаборатория сделала бы всё по экспресс-протоколу. Но ничего такого не наблюдалось, а значит, её пробирки встали в общую, неторопливую очередь.                   День был серый, ветреный и холодный. Тёмные тучи висели совсем низко. Переодевшись в пижамы и забравшись под одеяло, мы смотрели какой-то новый молодёжный фильм, когда покой спальни внезапно нарушил настойчивый звонок мобильного телефона. Мне кажется, так умеет только Петерс.                   — Штэф, отличная новость. Я урвал для вас место в новом выпуске BRAVO. Договорился об интервью на сегодня, иначе не успеем. Ну… не совсем интервью. От тебя требуется через час встретиться с их человеком и пройтись по утверждённому треклисту.

132

                  Подготовка к поездке в Англию шла полным ходом. Пока я разрывался между спортзалом-базой-студией-домом, Ксавьер договорился с фрау Леман, чтобы она поехала с нами. Хотя не было никаких очевидных причин для беспокойства, единственное, что не позволяло полностью отдаться работе, — мысли об анализе на химеризм. Геро даже позволил Эли заниматься танцами вне дома, но только индивидуально с Талой, никаких групп. Её занятия, как правило, начинались в обед, а до того, закончив с утренней репетицией, я успевал заскочить в её танцевальный зал, протереть всё антисептиком и продезинфицировать воздух. Несмотря на то что в этом уже не было критической необходимости, до концерта я старался минимизировать любые риски подхватить заразу. Думал не только о безопасности Эли, но и своей. Потому что, если я вдруг слягу с ангиной, отмена концерта выльется нам в круглую сумму. Переняв мою паранойю, Петерс договорился с частной клиникой о полном медицинском чекапе группы сразу после нашего возвращения из Англии.                   Была погожая среда. Мы все сидели в студии Sony, слушали сведённые треки и обсуждали проделанную Ксавьером работу, когда в комнате появился Тони с кипой журналов.                   — Давненько не виделись, — улыбнулся я, пожав ему руку.                   — Зашиваюсь, — ответил он. — Петерс скинул на меня всю грязную работу. Вот, — похлопал он по своей стопке, — попросил вручить по копии каждому лично. Шикарная статья, кстати!                   Я взял журнал и открыл главный разворот.                   Лови эксклюзив от BRAVO! Мы первыми разобрали по музыкальным косточкам долгожданный альбом «ATEM» от проекта REMNANT. Устраивайся поудобнее, потому что мы отправляемся в настоящее космическое путешествие. Готов? Погнали по трекам!

Intro: «Stardust»

Альбом открывает монументальный 15-минутный перформанс, превращающий звуки эоловой арфы в мистическую историю о рождении Вселенной. Это настоящее техническое безумие, которое на одном дыхании уносит тебя прямиком в драйвовую «Sans Frontières».

01. «Sans Frontières»

Трек, наполненный фатализмом и трансцендентным светом эфира. Жемчужина композиции — воздушная арфа, записанная во Франции на рассвете на мысе Канай. Мелодия арфы переплетается с нежными звуками калимбы, добавляя композиции африканских мотивов. А мощные, атмосферные гитары с тяжёлыми прогрессивными риффами создают драматический контраст. «Sans Frontières» — это обещание найти друг друга сквозь время и пространство, ломая границы миров.

02. «Brother»

Мрачный гимн о пути домой сквозь шторм. Эффект настоящей эпичности здесь достигается благодаря органу, записанному в Солсберийском соборе. Группа выбрала легендарный инструмент Генри Уиллиса 1877 года неспроста: орган и по сей день обладает бархатным певучим тембром, который раскрывается в уникальной акустике храма. Чистый вокал органично смешивается с агрессивным скримом, а на бридже его сменяет многоголосие, записанное группой также прямо в Солсберийском соборе, — живое эхо превращает голоса в величественный хорал.

03. «Hypnotized»

Главный хит альбома, который уже взорвал европейские чарты! Вайб семидесятых, тёплый звук Gibson Les Paul и знойный морской закат! Постбридж уходит в интимный речитатив, заставляя следовать за мелодией в состоянии полного гипноза. Осторожно: вызывает привыкание!

04. «Light Across the Ocean»

Это путеводный маяк, мерцающий на самом краю горизонта. Удивительный симбиоз романтики и мощного драйва. Пробивные риффы и сильный дисторшен задают уверенный грув и держат напряжение на протяжении всего трека.

05. «Fractured Harmony»

Экспериментальный трек, где ты физически ощутишь гравитационные волны, созданные на самом большом оркестровом гонге — 80-дюймовом Paiste. Это история о внутреннем надломе, о том, как невысказанная боль разрушает миры.

06. «Solace in the Night»

Философское ядро пластинки, трёхминутное аутро которого завершается декламацией на латыни — «Quod est superius est sicut id quod est inferius» («Как вверху, так и внизу»), — превращая трек в алхимический ритуал познания вселенной. Готовься к медитации!

07. «Inamorata»

Предельно интимная баллада. Только обнажённые чувства и мясистый звук. Песня звучит значительно тяжелее предыдущих синглов. Признание в любви здесь — это настоящий энергетический взрыв.

08. «Kamacite»

Песня-метафора, названная в честь камасита — минерала, образующего видманштеттову структуру — геометрически правильный узор, образующийся внутри метеоритов. Несмотря на «космическое» имя, песня довольно «земная»: о переплетении судеб и вен. На бридже вступает пронзительное виолончельное соло, добавляя треку кинематографичности. Идеальный саундтрек!

09. «Ad Astra»

Возвышенная баллада о «новом начале» и «выросших крыльях». Безумный микс прогрессив-метала и эмбиента. Готовься к полёту к звёздам!

10. «Return to Eden»

Первая часть масштабной дилогии — светлая ода затерянному раю. Сумеречная мелодия ведёт слушателя к мифическому Эдему. Чистая поэзия о возвращении человечества к своим истокам.

11. «Between Mars and Jupiter»

Вторая часть дилогии, уносящая в открытый космос. Это история о бессилии перед неумолимыми силами Вселенной: твой мир уничтожают, но ты ничего не можешь изменить. Уничтожение здесь передано не через агрессивный шум, а через противоположность — нарастающее напряжение, паузы, фейды. Трек в буквальном смысле становится самым громким звуком в самом тихом его проявлении: он давит, обволакивает и оставляет после себя оглушительную тишину.

12. «52 Blue»

Безупречный финал и реквием по погибшему Эдему. Мастерское использование многослойных текстур! Главная музыкальная составляющая трека — аналоговые синтезаторы. Их ламповый и «живой» звук воссоздаёт бездну космоса. В треке также использованы реальные записи «самого одинокого кита», поющего на частоте 52 Гц — неслышимой для его сородичей. Кит бороздит бездну Вселенной в поисках родной души. Это крик выжившего, который в конце растворяется в финальном аккорде аутро «Stardust».

133

четверг, 7 мая

                  В четверг на студии Sony состоялась встреча с Ленни. Я долго и детально рассказывал ему о концепте «Hypnotized», стараясь ничего не упустить. Он слушал молча, отвернувшись к окну и лишь изредка кивая. Когда я закончил, он наконец посмотрел на меня, затем достал из кармана пачку сигарет, выудил одну и закурил прямо в лаундж-зале.                   — Надо обмозговать, — хрипло бросил он и, поднявшись с кресла, ушёл.                   Прошло минуты три. Мы продолжали сидеть на своих местах, ожидая, что гений режиссуры просто вышел в туалет или покурить снаружи.                   — Вон он, — подал голос стоящий у окна Петерс.                   Подскочив с кресел, мы прильнули к стеклу. Внизу, на залитой солнцем улице, Ленни уверенно переходил дорогу на красный свет светофора, ловко лавируя между машинами под неодобрительные гудки и явно направляясь в сторону метро.                   — И… что теперь? — почесав затылок, нарушил общее оцепенение Микко.                   Ленни не было уже больше часа. На звонки автоответчик его мобильного повторял стандартное голосовое сообщение: «Абонент находится вне зоны доступа сети…» Когда наши предположения от «на метро решил покататься» дошли до абсурдного «его похитили», у Петерса сдали нервы. Смачно обматерив этого «долбанутого гения», он сказал, что на полдень у него назначена встреча, и умчал по делам. Завтра вылет в Англию, время поджимало, поэтому парни, тоже решив не терять драгоценные часы, уехали на базу. А мы с Ксавьером засели за сведение.                   Время перевалило за четыре, когда дверь за нашими спинами открылась и в комнате появился Ленни.                   — Короче, — выпалил он, держа в одной руке помятый бумажный пакет «Макдональдса», а в другой стакан колы, — по существу: мне нравится идея. Но у меня два вопроса. Первый: твоя супруга выдержит съёмки? Петерс обмолвился, что у неё недавно была трансплантация, а съёмочный процесс — это тебе не чаёк гонять, там пахать надо. Второй: хочу пообщаться с ней до того, как дам окончательный ответ лейблу. Если она не подойдёт под то, как я вижу эту историю визуально, — у вас два варианта: либо мы ищем актрису на её роль, либо Sony ищет вам другого режиссёра.                   Так как я всё равно уже собирался выдвигаться к парням, предложил Ленни поехать со мной, чтобы познакомиться с Эли прямо сейчас. Я полагал, эта встреча ограничится короткой беседой за чашкой чая или кофе. Однако Ленни вытащил нас на улицу и попросил Эли пройти вдоль дороги так, как будет в клипе.                   — Сейчас это всё не имеет значения, — попытался я приободрить её, чувствуя, насколько сильно она нервничает, периодически поправляя край косынки, из-под которой выбивались пряди парика.                   — Всё, хорош! — выкрикнул Ленни, останавливая её. — Так, Штэф, теперь ты. Встань за ней, дистанция шагов пять. Динамика преследования, но мягкая, заворожённая.                   Мы пошагали вниз по узкой улочке, которая медленно окрашивалась в тёплые цвета заката. Ленни стоял на месте. Прищурившись, наблюдал за нами так, как наблюдают только режиссёры: препарируя взглядом геометрию кадра. Пройдя метров пятьдесят, мы развернулись и пошли обратно. Ленни, дождавшись, когда мы приблизимся, улыбнулся:                   — Я в деле.

134

                  Мы прилетели в Лондон хмурым пятничным утром, но пока поездом ехали в Солсбери, значительно распогодилось. Выглянувшее из-за туч солнце щедро одаривало теплом сочно-зелёные холмы, мелькающие за окнами купе. На скромном вокзале из красного кирпича нас встретил микроавтобус и отвёз в старомодную двухэтажную гостиницу, где для всей команды и фрау Леман были забронированы номера. После быстрого заселения и обеда трансфер повёз нас дальше — к Солсберийскому собору. Завтра храм закроют для туристов и прихожан, чтобы мы могли спокойно записаться, сегодняшний же визит был скорее ознакомительным: нужно было послушать собор вживую. К слову, оценить акустику я успел ещё до прилёта. Все те видео, залитые на YouTube, несмотря на качество, превосходно передавали глубину звука. Оно и неудивительно — собор проектировался как гигантский музыкальный инструмент.                   Уже внутри мы встретились с его главным органистом — Дэвидом Холлсом, которому завтра будет ассистировать наш берлинский органист. Холлс проработал в Солсбери почти сорок лет: в восемьдесят пятом его назначили помощником тогдашнего органиста, а четыре года назад он заслуженно стал здесь главным, и без его помощи запись была бы просто невозможна.                   — Пройдёмте, — сказал Холлс, жестом приглашая следовать за ним.                   Пока он вёл нас по длинному узкому нефу, объяснял, что для того, чтобы работать в соборе, нужно сперва «познакомиться» с ним: пропустить его энергию через себя, прийти в состояние общей гармонии, «иначе камень так и останется камнем». Фрау Леман, то и дело задирая голову к высоким готическим сводам, шла рядом со мной и, профессионально прищёлкивая пальцами, прислушивалась к уходящему вверх эху. Холлс шёл чуть впереди, рассказывая, чем именно обусловлен этот пятисекундный эффект «затухания»:                   — Стены и полы выложены из пурбекского мрамора. Это не мрамор в чистом виде, а известняк, который отлично поддаётся полировке. Он не поглощает звук, а заставляет его многократно рикошетить, создавая это насыщенное эхо.                   Мы провели внутри около четырёх часов. Сначала слушали Холлса, который водил нас по этажам, одухотворённо рассказывая об истории собора и каждой арке или окне. Оставшееся время пролетело за осмотром органа и обсуждением деталей записи. Команда техников развернёт мобильную студию и начнёт монтировать микрофоны уже вечером после окончания вечерней службы. Мы с парнями тоже планировали вернуться сюда позже, чтобы под руководством фрау Леман и Холлса порепетировать хорал и прочувствовать пространство.                   Когда все организационные вопросы были улажены и мы уже собирались на выход, я краем уха услышал, как проходящая мимо группа шотландских туристов шумно обсуждала детали своей утренней экскурсии. Они из раза в раз повторяли одно и то же слово. Я повернулся к Дэну:                   — Тут что, Стоунхендж где-то рядом?                   — Шутишь? — Дэн удивлённо приподнял брови. — Мы же в Уилтшире. До Стоунхенджа рукой подать. Минут пятнадцать на машине. Считай, за углом.

135

                  Дорога петляла вдоль пологих холмов, где средь монохромной зелени мелькали белые облачка — пасущиеся овцы. Я рассказывал Эли, чем мы занимаемся, а она вяло угукала в трубку. Бывали дни, когда я верил, что сделал правильный выбор, ввязавшись в запись, концерт, мюзикл, а бывали дни, как этот, когда мне казалось, что где-то я свернул не туда…                   — Сейчас едем смотреть Стоунхендж. Представляешь, он, оказывается, тут неподалёку.                   — Здорово. Погуляйте там и за меня, — в её голосе послышалась улыбка.                   — Жаль, тебя нет рядом, — вырвалось у меня. Слишком опрометчиво.                   Полгода никаких перелётов — строгий медицинский запрет. Из-за чрезмерно сухого воздуха в самолёте слизистые оболочки носа и горла, защищающие организм от респираторных инфекций, быстро пересыхают. А значит — любой чих соседа по ряду для Эли опасен.                   — А ты чем занимаешься? — попытался я сменить тему.                   — Просто лежу, — вновь вяло отозвалась она. — Не могу ни о чём другом думать, кроме как об анализе.                   — Всё будет хорошо. Даже не сомневайся.                   Она тихо усмехнулась в своей привычной манере и, сказав «люблю тебя», отключилась.                   Микроавтобус высадил нас у старой асфальтированной парковки. Чуть поодаль стоял сувенирный павильон, нечто похожее на кафе и невзрачная касса. Мы купили билеты и, следуя за остальными туристами, побрели по гравийной дорожке прямиком к Стоунхенджу — почти километр неспешным шагом. Людей было много. Не толпы, конечно, но поток почти не прекращался: семьи с детьми, туристы с зеркальными камерами на груди, пожилые англичане в ветровках, школьная группа в одинаковых кепках. Ближе к самому Стоунхенджу тропа плавно превращалась в кольцо, опоясывая мегалиты. Однако подойти к камням, а уж тем более потрогать их, было категорически запрещено. По всему периметру тянулось низкое канатное ограждение, за которым топталась бдительная пара смотрителей в салатовых флуоресцентных жилетах. Любая попытка переступить за верёвку пресекалась пронзительным свистком.                   Я стоял у каната в паре метров от остальных, вполуха слушая гида, и никак не мог оторвать взгляд от этих исполинских, поросших блёклым лишайником мегалитов, от их строгой геометрии. В какой-то момент в моём сознании вырисовалась чёткая структура нашего хорала, выстроилась в новую пространственную иерархию.                   — Штэф, ты чего завис? Всё, двигаем назад, — сказал Петерс, локтем толкая меня в бок.                   На обратном пути к автобусу я перехватил фрау Леман. Она шла чуть впереди и обсуждала с Дэном его музыкальное прошлое: обучение в Королевской академии музыки, преподавателей, почему вместо классики он ушёл в рок.                   — Нам нужно перестроить хорал, — без предисловий сказал я, подстраиваясь под их размеренный шаг. — В начале органной партии добавить длинную басовую педаль и отказаться от одновременного вступления. Плотный центр, а вокруг него — веерное наслоение.                   Поправив съехавшую с плеча тонкую шаль, фрау Леман посмотрела на меня с явным удивлением.                   — Хочешь выстроить вокальную пирамиду? — Её брови изумлённо изогнулись, поднявшись над элегантной оправой солнечных очков. — Это ювелирная работа, а у нас на всё про всё один сегодняшний вечер.                   — Справимся. Хотя бы попробуем, — чуть погодя добавил я. — Мой голос закладывает фундамент. Андрей вступает в терцию через два такта, остальные подключаются ещё через два.                   — Хм, — хмыкнула фрау Леман, улыбнувшись.                   — Хм, — хмыкнул за ней Дэн. — Слушай, Штэф, с чего вдруг тебя так переклинило? Мы этот хорал три недели в одном виде пели, всех всё устраивало. Откуда идея?                   Догнавший нас Андрей усмехнулся, убирая в рюкзак фотоаппарат:                   — Да брось, Дэнчик. Человек полчаса у каната в трансе стоял. Это тебя Стоунхендж так вдохновил, что ли? Проникся древней магией друидов? — рассмеялся он, закидывая руку мне на плечо.                   — На самом деле да, — абсолютно серьёзно ответил я. — Пока смотрел на последовательность камней, увидел в ней правильное звучание хорала. В начале нужен эффект «распада», который затем плавно собирается, становится целостным, обретая монолитный объём.

136

                  После ужина, когда сумерки начали чернеть, трансфер снова привёз нас к собору. Месса закончилась, туристы и прихожане разошлись, и храм опустел. Внутри царил полумрак. Свет горел лишь в центральном нефе, где уже вовсю копошились техники. По полу змеились толстые чёрные кабели, кое-где небрежно прихваченные к камню серым армированным скотчем.                   Я собрал парней прямо посреди этого кабельного хаоса. Мы встали полукругом, фрау Леман — перед нами. И как только Холлс занял место за органом, она дала ему отмашку.                   Последующие полтора часа превратились в монотонную, изнурительную стройку. Мы лажали на ровном месте. Кто-то опаздывал, кто-то спешил. Если же брали неверную ноту — мощная акустика собора превращала неточность в неуправляемую звуковую грязь. Приходилось ждать по несколько секунд, пока всё не смолкнет.                   — Без спешки, мальчики. Слушайте пространство, — неустанно повторяла фрау Леман, раз за разом останавливая нас резким взмахом руки и требуя идеального баланса.                   В голове я чётко слышал, как всё должно звучать. На деле же наши вокальные блоки рассыпались, словно мы строили карточный домик, а не возводили мегалит. Я уже мысленно проклинал Стоунхендж с его друидской магией. Без него хорал и так был отличный, с ним — стал ещё лучше, оттого я уже не мог просто взять и отказаться от новой идеи. Но и добиться нужного звучания никак не получалось. Только на попытке пятидесятой фрау Леман наконец одобрительно кивнула:                   — Вот сейчас было недурно. Удержите это.                   Набрав воздуха в лёгкие, я в очередной раз вступил первым. Через два такта, поймав лёгкий взмах руки фрау Леман, ко мне присоединился Андрей. Ещё через два — остальные. Голоса наслаивались, обретали физически ощутимый объём. С каждым пройденным звуком всё плотнее собирались в единое целое, ровно шли к финалу. Я даже не сразу понял, когда всё стихло. Вокруг ещё звенела тишина, сквозь которую из полумрака органной ложи донёсся голос Холлса:                   — Отлично! Это было отлично!

137

                  В субботу утром для «подстраховки» прилетел Ксавьер. Может, благодаря его присутствию, а может, просто из-за слаженной работы, но всё шло как по маслу. Мы закончили саундчек уже в обед. А затем Холлс буквально за полчаса разобрался с органным фрагментом. Следом пришёл наш черёд. Дубль за дублем мы бережно возводили свою вокальную пирамиду, аккуратно наслаивая голоса друг на друга, пока часа через три Ксавьер наконец не показал нам большой палец.                   Отмечать успешное завершение записи мы отправились в паб в самом центре Солсбери. Соваться туда субботним вечером наудачу, да ещё и под конец футбольного сезона, было бы безумием — свободных мест мы бы точно не нашли. К счастью, Петерс позаботился обо всём заранее и ещё в начале месяца забронировал для нас длинный дубовый стол прямо напротив одного из телевизоров.                   Мы просидели в баре допоздна, увлечённо наблюдая за зрелищным футболом: «Ливерпуль» громил «Вест Хэм». Часов в девять галдёж английских фанотов стал утомлять, а на смену эйфории пришла приятная усталость. Впереди был ранний подъём, поезд и перелёт, поэтому мы расплатились и пешком побрели по притихшим майским улицам назад к гостинице.

138

воскресенье, 10 мая

                  Из-за задержки рейса и столичных пробок до дома я добрался уже поздно вечером. Быстро поднявшись на свой этаж, я на автомате достал ключи и попытался открыть дверь, однако замок не поддался — по всей видимости потому что Эли заперлась на верхнюю задвижку. Я нажал на кнопку звонка. Спустя несколько секунд мутное стёклышко дверного глазка на мгновение посветлело, а затем снова стало чёрным. С тихим щелчком дверь наконец открылась, и на мгновение я потерял дар речи. Эли стояла в прихожей в моей белой рубашке, ярко-красных колготках, на голове — две розовые косички и чёрная бандана, опоясывающая лоб.                   — Что здесь происходит? — только и смог произнести я.                   — Просто… было скучно, — как-то невесело улыбнулась она.                   Приняв душ и с ног до головы обмазавшись антисептиком, я спустился вниз. Милен Фармер тихо гундосила из колонок, заполняя комнаты своим меланхоличным вокалом. Эли, подпевая, стояла у плиты спиной ко мне и что-то помешивала в кастрюльке. Я бесшумно подошёл к ней и обнял.                   — Mon Dieu! — вздрогнула она. — Как ты меня напугал!                   — Прости, — улыбнулся я и, склонившись, коснулся губами её шеи.                   Эли отложила деревянную ложку и выключила газ, накрыв кастрюльку крышкой. Я ловко подхватил её под бёдра и усадил на барную стойку.                   — Так удобнее.                   — Кому? — улыбнулась она.                   — Мне.                   — Я так соскучилась, — прошептала она, обнимая за шею. — Не думала, что одной будет настолько плохо.                   — Почему не позвала Талу? — осторожно поинтересовался я.                   — Собиралась. Но… у меня совсем не было настроения. Навалилось как-то всё разом… Даже тревога появилась… Я поэтому и закрыла дверь на все замки.                   — Была причина?                   Я покосился в сторону прихожей.                   — Не знаю, — пожала она плечами. — Наверное… потому что долго была одна со своими мыслями. А потом, — её голос стал чуть бодрее, — когда вышла из душа, включила Милен. И стало немного легче. Надела эту рубашку, потому что от неё пахло тобой… Пока ты про неё не спросил, я даже не помнила, что она на мне. Представляешь?                   — И это тоже скоро пройдёт, — сказал я. — Вот придут анализы, они обязательно будут хорошими, врачи урежут дозы лекарств, и туман уйдёт…                   — Когда ты уезжал на прошлых выходных за город, всё равно казалось, что ты где-то рядом. А сейчас… Это одиночество едва не раздавило.                   — Знаешь, — обнял я её крепче, — думаю, это хороший знак.                   — Хороший? Что же в нём хорошего? — нахмурилась она.                   — Помнишь «Солярис»?                   — Помню, конечно.                   — Помнишь, как Хари накрывала иррациональная паника, стоило Крису отдалиться хотя бы на сотню метров? Она там, кажется, даже стальную дверь в отсеке выбила голыми руками, просто потому что физически не могла находиться одна. Тебе влили мой костный мозг. Мои стволовые клетки прямо сейчас штампуют твою новую кровь. Когда я рядом, я постоянно посылаю им мысленные сигналы, чтобы вели себя хорошо и приживались быстрее. Но стоило мне улететь за Ла-Манш, как они потеряли связь с источником этих сигналов. Организм среагировал почти так же, как реагировала Хари: если донора нет в зоне доступа, система считает, что она в опасности.                   — Что только ты не придумаешь! — тихо рассмеялась она.                   — Думаю, через два дня мы убедимся, что я был прав. А пока… раз уж ты забыла снять рубашку… готов тебе в этом помочь.

139

                  В понедельник утром я заскочил в Шарите и сдал внеплановый анализ крови по настоянию Петерса. Честно говоря, царапины на моих запястьях, происхождение которых я так и не понял, меня тревожили сильнее анализа крови. Прошло вот уже дней десять, а они по-прежнему бледнели белёсыми линиями.                   — Может, уровень тромбоцитов упал? — спросил я медсестру, пока та вставляла иглу мне в вену. — Обычно же царапины заживают за несколько дней, да?                   Медсестра неопределённо покачала головой и сказала, что передаст в лабораторию, чтобы анализ сделали по ускоренному протоколу.                   — А как вы считаете? Это норма? — вновь спросил я её.                   — Возможно, это поствоспалительная гипопигментация, — ответила она, мельком глянув на мои запястья. — Клетки пока не восстановили пигмент. На фоне вашего стресса и нагрузок регенерация замедлена. Но если вам это кажется ненормальным, покажитесь врачу, который вас курирует.                   Выйдя из кампуса, я сел за руль и направился в сторону частного медицинского центра, с которым Петерс заключил договор на полное медицинское обследование перед грядущим концертом. Но стоило влиться в плотный утренний поток машин, как уличный пейзаж заставил меня усомниться в реальности увиденного. Казалось, Петерс и промоутеры из Sony выкупили все места, где только можно было разместить наружную рекламу. Афиши с анонсом майского концерта REMNANT были буквально повсюду. Из-за каждого угла на меня пялилась моя же физиономия. На Фридрихштрассе, где один из старых фасадов стоял в строительных лесах, висел гигантский рекламный баннер.                   К девяти утра я добрался до нужного медицинского центра. Парни, уже сдав кровь, разбрелись по кабинетам специалистов. Мой же визит ограничился лишь кабинетом отоларинголога. За мной, как за донором Эли, следили исключительно в Шарите. Здесь я хотел проверить только связки. Молодой врач долго осматривал их через ларингоскоп, заставляя пропевать разные звуки, после чего удовлетворённо заключил: «Всё чисто, узлов нет». Мы ещё не покинули стен клиники, когда мне позвонили из Шарите. Анализ крови также не выявил никаких отклонений, все показатели были в пределах нормы.                   В обед вместе с Ксавьером мы прибыли на студию Teldex, где обычно записывались крупные инструменты и оркестровая перкуссия. Сегодня нас ждала работа с приглашёнными музыкантами. Сначала мы записали партию виолончели для «Kamacite», после — гонг для «Fractured Harmony». Я не хотел использовать цифровые эффекты для создания гравитационных волн. Поэтому нашёл вполне себе «живой» аналог — гонг. Но у звука нужно было срезать транзиент — момент удара колотушки о металл. А оставшийся длинный фидбэк и затухающий хвост я хотел пустить через ревербератор, чтобы добавить немного объёма и на выходе получить нужную вибрирующую волну.                   Вечер мы провели на Sony за сведением. Вернее, сводил всё Ксавьер, а мы с парнями просто сидели рядом, слушали, обсуждали. Потом снова слушали, но уже сведённые ранее треки, затем снова обсуждали и корректировали. Время подползало к полуночи, когда Ксавьер, с покрасневшими от многочасового созерцания мониторов глазами, устало прохрипел:                   — Несите мне, нахрен, книгу Гиннеса. Думаю, на этом всё. Завтра на свежую голову всё отслушаю, но, скорее всего, правки больше не потребуются. Только если… — Он перевёл взгляд на меня: — Штэф, я тебя прошу, уйми своё вдохновение. Сейчас всё идеально, — отчеканил он слоги. — Теперь займитесь репетициями.