Часть 6 - Пока не стало поздно

Воздух был густым от сна. Первые лучи солнца ещё не касались воды — только золотая пыль скользила по поверхности маруи, медленно растворяясь в утреннем дыхании моря. Всё дремало: лагуна, птицы, даже дети, раскинувшиеся под лёгкими покрывалами. Пальмы дрожали в лёгком ветре, вода в лагуне лениво шептала о приближении солнца. Внутри маруи все ещё спали: Джейк с Тук укрыты одним пледом, Ло’ак раскинулся как всегда — наполовину на циновке, наполовину на чужой стороне. Нетейам дышал ровно, его плечи чуть вздрагивали во сне. Только Кири — уже не спала. Она сидела, поджав ноги, обняв колени, вглядываясь в полупрозрачную стену жилища, как будто за ней скрывался ответ. Её лицо было бледнее обычного, а губы сжаты до тонкой линии. Тревога не пульсировала в ней — она лежала глубоко, как камень на дне. Нейтири почувствовала движение — не звук, не шаг. Просто… материнский инстинкт. Она медленно поднялась, почти не шелестя, и подошла к дочери. Присела рядом, не касаясь, просто... была рядом. Точно, как тогда, когда Кири была младше, и ей снились сны, в которых кто-то звал по имени. — Что тревожит тебя, ма’ite? — тихо, как будто боясь спугнуть дыхание утра. Кири не ответила сразу. Только прижала подбородок к коленям. Потом — выдохнула. — Она пришла ко мне. — Кто? — Нейтири чуть склонилась. — Лили. Во сне. Но это был не обычный сон, мама. Он… он как дыхание Эйвы. Не как память. Живой. Теплый. Больной. Голос у неё дрогнул. Нейтири молчала. Не перебивала. Просто слушала — потому что знала: сейчас нужно именно это. — Всё было странно. Темно. Потом свет… мягкий, будто из-под воды. Я пошла туда — не ногами. Душой. Я… я чувствовала её. Она была там. Стояла у дерева. Вся в тенях. Но живая. Не как видение. Живая. Раненая. Но настоящая. Кири закрыла глаза, и слёзы скатились по щекам, даже не дрогнув губ. — Она сказала, что я пришла слишком рано. Что я "держу чужую боль". Что я слышу, когда другие молчат… Мама, я… я не понимаю, что она имела в виду. Но я чувствовала — она здесь. Где-то. Она жива. Я это знаю. Нейтири медленно положила руку на плечо дочери. Тепло. Не навязчиво. Не как утешение — как якорь. — Иногда Эйва говорит образами. Иногда — правдой. Но если ты чувствовала, что это была она… значит, это было важно. И значит, ты не одна. Кири всхлипнула. — Я боюсь. Не за неё — за нас. Потому что мне кажется, что мы всё ещё связаны. И что в какой-то момент… всё это вернётся. Не просто боль. А выбор. И я не знаю, что делать, если он придёт ко мне. — Ты сделаешь, как подскажет сердце, — сказала Нейтири, гладя её по голове. — Не разум. Не страх. Сердце. А пока... просто помни. Даже сон — это путь. Даже шепот — это связь. Они сидели вдвоём, обнявшись, в утренней тишине, где ни одно слово не нужно было объяснять. И в этот миг — среди волн, новой земли, далёких небес — Кири впервые с отъезда почувствовала: она не несёт это одна. Свет просачивался сквозь переплетения стен — мягкий, теплый, как прикосновение. Он не будил — звал. Сначала только шелест — от воды, от дышащих волокон, от покачивания пола под ногами. Кири всё ещё сидела рядом с матерью, когда первыми зашевелились спящие. Тук, как всегда, перевернулась на живот, тихо фыркнула и, не открывая глаз, что-то пробормотала про "рыбок с крылышками". Затем медленно приподняла голову, уставившись на светящееся пятно у входа. — Уже утро?.. — зевнула она. — Я же только что… только... — и тут же снова рухнула в одеяло, укрываясь с головой. Следом заворочался Ло’ак. Он с трудом приподнялся, волосы растрёпаны, глаза полуприкрыты. Сел, уставился в пространство как будто на войну собирался, и прохрипел: — Клянусь, если сегодня опять учить, как задерживать дыхание, я официально стану раковиной. — Хорошо бы — наконец научился, — отозвался Нетейам, уже проснувшийся, но по привычке молча наблюдавший за всеми из угла. Он потянулся, шагнул к мешку с вещами, достал еду, собранную ещё вчера вечером. — Доброе утро, — бросил он в пространство. В голосе — усталость, но спокойствие. Он уже знал, что дни не будут лёгкими. И тем важнее — сохранить это: простое утро, вместе. — А у нас завтрак будет? Или мы питаемся влажным воздухом и воспоминаниями о доме? — простонал Ло’ак, подходя ближе и усаживаясь рядом. Нейтири, успевшая уже разжечь небольшую жаровню из водорослей и нагреть порцию морского плода, повернулась к детям: — Кто встаёт — тот ест. Кто спит — пусть спит голодным и мечтает о жареной рыбе. — А можно и то, и другое? — из-под одеяла донёсся голос Тук. Смех прошёлся по маруи. Тихий, искренний. Не громкий — но настоящий. Кири уже сидела ближе к краю, аккуратно накладывая порции в простые, но красиво сплетённые чаши. Рядом с ней устроилась Нейтири, подливая тёплый чай из морского корня. — Это вкусно пахнет, — пробормотал Ло’ак, втянув носом воздух. — Даже если я умру сегодня на тренировке — хочу умереть сытым. — Не драматизируй, — буркнул Нетейам, подавая ему чашу. — Пока никто не утонул — считай, день уже хороший. — А если утону? — Ло’ак сделал трагичное лицо, откусывая с жадностью. — Тогда я скажу Тсирее, что ты умер героем. С рыбьей костью в зубах и глупостью в глазах. Тук прыснула. Кири качнула головой с улыбкой. Нейтири бросила взгляд на Джейка, который всё это время молча сидел у выхода, глядя на море. Он повернулся, услышав смех, и в глазах его что-то дрогнуло — лёгкое, почти незаметное тепло. Он встал, подошёл, сел рядом, принял из рук жены чашу. — У нас всё ещё есть семья, — тихо произнёс он. — И это — главный завтрак. Они ели молча, иногда перекидываясь короткими фразами. Но в этой тишине было больше, чем в любом разговоре. Семья Салли — всё ещё вместе. И в этом новом месте, где стены дышат, а воздух пахнет солью и переменами, это было самое главное. *** Прошла неделя. Не быстро, не просто — но прошла. Без катастроф. Без открытого отторжения. Аонунг всё ещё закатывал глаза при виде Ло’ака, но уже не пытался его задеть при каждом шаге. Он будто принял: они здесь, и прогонять их — бессмысленно. Тсирея стала проводником. В буквальном смысле — показывала путь, объясняла, терпеливо повторяла. Без снисхождения, но с добротой, к которой дети Салли ещё только учились привыкать. Жизнь текла размеренно, как море в ясную погоду. И сегодня — первый урок дыхания. Настоящий. Серьёзный. — Всё, внимание, — произнесла Тсирея, стоя в воде по пояс, — это важнее, чем вы думаете. Без правильного дыхания вы не сможете плавать долго. А без воды — вы не сможете здесь жить. Они стояли полукругом — Ло’ак, Кири, Тук, Нетейам. Аонунг — чуть в стороне, скрестив руки на груди, с тем выражением, что говорит: "я здесь только потому, что отец велел." — Вдох должен быть не в грудь, а в живот. — Тсирея подошла ближе к Ло’аку. — Покажу на тебе. Он чуть напрягся, но не отстранился. Она положила ладонь ему на живот — осторожно, с учительской точностью. — Дыши глубже. Не сжимайся. Позволь телу впитывать воздух. Ло’ак замер, потом выдохнул неровно — и чуть смутился. Щёки его окрасились в лёгкий фиолетовый оттенок. — Легко сказать, — пробормотал он. — Когда к тебе прикасается... — он запнулся. — Ну, вода. Конечно, вода. Нетейам сдержанно усмехнулась. Тук прыснула, но быстро прикрылась рукой. Кири закатила глаза, но молчала. Он только мельком взглянул на Тсирею — та спокойно делала вид, что не заметила его неловкости. — Не дыши паникой, — добавила она мягко, чуть наклоняясь. — Вода чувствует страх. Как животное. Её нельзя запугать. Её можно только понять. — А если я боюсь не воды, а... ну, допустим, инструктора? — Ло’ак прищурился, отчаянно делая вид, что шутит. Тсирея улыбнулась. Спокойно. И просто убрала руку. — Тогда придётся привыкнуть и к тому, и к другому. — Придётся привыкнуть... — повторил Ло’ак, уже тише. — Звучит как диагноз. — Ты удивишься, сколько здесь приходится принимать, прежде чем тебя примут, — негромко вставил Нетейам. Аонунг фыркнул с другого края: — Да-да. Скоро вы будете как рыбы — дышать боками и забывать, как звать мать по имени. — Зато мы будем дышать дольше тебя, — парировал Ло’ак. — Не смеши водоросли. — Хватит, — спокойно, но жёстко сказала Тсирея, не повышая голос. — Мы здесь учимся, а не соревнуемся в острословии. Она взглянула на каждого — взгляд, как струя воды: не острый, но настойчивый. — Глубокий вдох. Медленный. В живот. Раз. Два. Теперь — погружение. Они опустились в воду, один за другим. Сначала — шум, пузырьки, неуверенные движения. Но через несколько повторений — тишина. Тело привыкает. Ум — нет. Но это придёт. Кири будто растворилась в воде — опять. Как будто море пело ей, и только ей. Тук смеялась, когда случайно ударялась ногой о дно. Нетейам молча следил за каждым движением — будто хотел понять не только технику, но и суть. А Ло’ак… Он вынырнул первым. Чуть закашлялся. Улыбнулся сам себе. Потом повернулся к Тсирее: — Скажи честно. Я хоть на секунду выглядел круто? — На полсекунды, — ответила она с лёгким прищуром. — Но в воде время растягивается. — Тогда у меня всё ещё есть шанс. Она не ответила. Но в её взгляде мелькнуло: шанс — может быть. Море плескалось. Урок продолжался. Солнце медленно двигалось по небу. А внутри каждого из них нарастало чувство: они начинают быть частью этого мира. Не сразу. Не без боли. Но с дыхания — начинается принадлежность. Урок шёл уже почти час. Дети всё увереннее задерживали дыхание, тела привыкали к плавучести, мысли — к спокойствию. Но Кири… она давно уже не училась. Она — слушала. Её не было в разговоре. Ни в споре между Ло’аком и Аонунгом, ни в лёгких подколах Тсиреи. Она медленно отодвинулась в сторону, чуть вглубь лагуны, где вода становилась холоднее, а свет — мягче. Там, под слоем волн, колыхались водоросли, биолюминесцентные нити переплетались, словно кто-то ткал ковер из дыхания самого океана. Кири опустилась на дно. Не из дерзости. Из зова. Я чувствую… Сердце билось медленно, как прилив. Она закрыла глаза. Ладони коснулись кораллов, которые отозвались легким пульсом. Вода больше не была вокруг неё. Она была внутри. Ты не просто течёшь. Ты ведёшь. Ты говоришь. Твоя песня — без слов. Но я её знаю… На коже — рябь. На языке — вкус соли и света. Её не было на поверхности. И она не хотела всплывать. Потому что здесь — она была собой. — Где Кири? — Ротхо первым заметил, когда, всплыв, оглянулся. — Она же только что была рядом. Тсирея обернулась. Окинула взглядом гладь лагуны. Её брови слегка сошлись. — Она не сказала, что уходит. — её голос стал чуть тревожным. Нетейам уже вглядывался в воду, задерживая дыхание. Он не паниковал. Но знал: Кири не из тех, кто "просто уплывает". — Может, за кораллы пошла, — буркнул Аонунг, но уже без раздражения. — Я говорил — с ней что-то… особенное. — Ты поможешь искать? — коротко бросил Нетейам. — Конечно, — отозвался он почти мгновенно. Они погрузились один за другим — как охотники, только на этот раз — за сестрой. А Кири всё ещё сидела в тени скал, под тяжёлой водой, а вокруг неё пульсировала жизнь. Рыбы не боялись её. Маленькие существа садились на ладони, как если бы чувствовали в ней не угрозу, а родство. Ты не просто вода. Ты — память. И ты шепчешь… о ней… Внутри неё вспыхнул образ — не яркий, но тёплый. Лили. Только не рядом. А как будто в глубине, где не дышат, но чувствуют. Она — как часть этой воды. Временно растворившаяся в чём-то большем. Кири вдохнула — и вдруг почувствовала, как дыхание возвращается. Не лёгкими — сердцем. — Я нашёл её! — донёсся приглушённый голос Аонунга, когда Кири, наконец, всплыла, медленно, будто возвращаясь из сна. В глазах у неё — не страх. Мягкая растерянность. Лёгкая улыбка. — Я… всё в порядке, — прошептала она, тяжело дыша. — Ты пропала, — хрипло выдохнул Ло’ак, подплывая ближе. — Чёрт, Кири, мы думали, ты… — Я слышала… — перебила она тихо, — …океан. Он говорил. Не словами. Музыкой. Пульсом. Это… как будто ты рядом с Эйвой. Только под водой. Все замолчали. Тсирея взглянула на неё с осторожностью и интересом. — Ты и правда… слышишь. Море. Как будто оно тебя выбирает. Кири посмотрела на неё. А потом — на лагуну. Слова были не нужны. *** Прошло почти полтора месяца с тех пор, как они ступили на эту землю — или, точнее, на воду. И за это время многое изменилось. Не кардинально, не сразу — но в деталях. В дыхании. В том, как они смотрели на лагуну. В том, как держались друг за друга. И в том, как больше не падали. Их обучение шло день за днём: сначала — дыхание, потом — плавание, далее — верховая езда на морских существах, ориентирование в воде, чтение течений и язык жестов. Нетейам сдержанно и методично брал всё на себя: он учился быстро, старался быть первым, но без фанатизма. Он наблюдал. За всеми. И за собой — тоже. Больше всего он беспокоился за Кири и Тук, но именно эти двое адаптировались быстрее всех. Ло’ак… Ло’ак был собой. Он шутил, фыркал, спорил с Аонунгом, упрямо нырял глубже всех, а потом выныривал с криком: — Всё нормально! Просто… слезы радости! И немного соли в носу! Он упрямо проигрывал в погружении и не сдавался. Он дышал, как будто боролся за каждый вдох — но на губах его всё равно была ухмылка. И если Тсирея случайно касалась его плеча, он делал вид, что “споткнулся” в воде. Трижды. В один день. Нейтири смотрела на это — и не знала, смеяться или беспокоиться. Маруи уже больше не казалась чужой. На полу появились тряпичные подстилки. Кири вырезала из кораллов маленькие амулеты, развешивала их на потолке. Тук устроила себе “домик” под низкой лавкой и требовала, чтобы никто её не трогал, когда она там “ведёт переговоры с духами рыб”. Однажды она нарисовала Джейку усы. Морской краской. Пока он спал. И до самого утра все молчали. Даже Нейтири. — Это… дань морским богам, — объяснила Тук серьёзно. — Если усы длинные — значит, папа мудрый. Нетейам не удержался и сказал: — А если усы в форме икраньего хвоста — значит, папа в отпуске. Джейк после этого брился с подозрением. Ночами стало тише. Реже слышались всхлипы. Кири больше не кричала во сне. Нетейам всё ещё иногда вставал по ночам — выходил на настил. Но теперь — не потому, что не мог спать. А потому, что хотел подышать. И каждый раз он шептал в темноту: — Я держусь. *** А процесc обучения шёл. Медленно. Упрямо. Каждый день — новое испытание. Море не было врагом, но и другом себя не называло. Оно смотрело. Испытывало. Уроки с Тсиреей стали рутиной, почти привычной. Она говорила мягко, сдержанно, иногда смеялась. Особенно, когда Ло’ак пытался задержать дыхание и делал такое лицо, будто спорит с самой Эйвой. А однажды, когда она положила ладонь ему на живот, чтобы показать, как “дышать телом, а не грудью”, он так покраснел, что Аонунг фыркнул: — У вас что, там под кожей вулкан? Ло’ак попытался огрызнуться, но вышло неразборчиво, потому что он в этот момент как раз захлебнулся. Кири же проводила много времени под водой. Слишком много. А Тук… Тук однажды подружилась с медузой. Назвала её “Гульда” и требовала, чтобы Джейк построил для неё “аквариум”. — Но она же свободная! — воскликнул он. — Так построй свободный аквариум! *** Поначалу — они были просто тенью. Гостями, о которых шептались. Кем-то, кто “ещё не наш”. Но за эти полтора месяца всё начало меняться. Аонунг всё ещё не был дружелюбен — но уже не огрызался первым. Иногда даже не фыркал, когда Ло’ак проходил мимо. Иногда. Иногда — кивал. Другие подростки Меткаийна тоже начали отпускать зажатость. Кто-то — смеялся над выходками Тук, кто-то с интересом слушал рассказы Кири о лесных духах. Девочка с прозвищем Рея даже подарила ей раковину, сказав: — Она для тех, кто слышит под водой. Кири носила её, не снимая. Воины клана стали здороваться первыми. Женщины — приносить тряпичные повязки от ожогов и ран. Дети — махать с волн. Даже Ронал... перестала смотреть сквозь. Иногда Нейтири ловила её взгляд. И в нём — больше не было враждебности. Только вопрос: вы ещё здесь? И внутри него — уважение, что они остались. Тоновари был сдержан. Но именно он сказал однажды, на тренировке: — Ло’ак — упрям, но не глуп. А Нетейам — смотрит, как воин. Не глазами, а решением. И тогда, в ту ночь, Джейк впервые позволил себе улыбнуться широко. И сказал только одно: — Они начинают видеть нас. *** Всё стало привычным. Настилы под ногами. Море. Соли на коже. Усталость в мышцах. Но вот что не становилось привычным — её отсутствие. Иногда вечером, когда все были уже в маруи, Нетейам выходил на мостки. Молча. С тем же браслетом в кармане. Не как ритуал. Как дыхание. Он уже не ждал, что увидит её на горизонте. Не искал тени в небе. Он просто… чувствовал. И вот в одну из таких ночей — ветер был особенно тёплый. Мягкий. Волны били в сваи лениво. Он стоял, прислонившись к перилам, и вдруг понял: Она не ушла. Она просто стала частью того, что не видно. Он закрыл глаза. Ты где-то здесь, Лили. Не в ветре. Не в звуках. В том, как я делаю выбор. В том, как держусь, даже когда хочу рухнуть. Ты во мне. И в ту ночь он впервые надел браслет. Не как память. А как якорь. И как обещание. *** — Ну что, Макто, говоришь — летал на Торуке? — хмыкнул Тоновари, стоя по колено в воде, сложив руки на груди. Джейк выдохнул, наматывая на руку водоросли, которыми только что с позором запутался. — Это был другой калибр. У того хотя бы не было щупалец, которые бьют в лицо, как обиженная жена. Тсурак — сквимвинг — оказался не из тех, кто поддаётся просто из-за хорошего послужного списка. Он пинался, плюхался, обвивал хвостом, один раз чуть не утащил Джейка в риф. Охотники на берегу не смеялись громко — но очень уважительно хмыкали. — Он не уважает твою харизму, пап — заметил Ло’ак, прячась за илу. — Я бы тоже не уважал, если бы ты пытался оседлать меня, пока я ем. Джейк плюхнулся обратно в воду, выплёвывая соль и обрывки водорослей. — Я не отступаю. Я изучаю стратегию, — буркнул он, подтягиваясь обратно на помост. Тоновари скрестил руки: — Может, сначала подружись с ним? Мы тут на юге — ценим диалог. — Я вел диалог. Он — в ответ мне плеснул в лицо и ударил хвостом по ребрам. Тук стояла на самом краю настила и во весь голос вопила: — Папа! Ты не должен ругаться! Море всё слышит! Оно тебя не пустит в гости снова! — Я не в гости! Я воин! — Воин с водорослями в ушах, — прошептала Кири, и они с Тсиреей прыснули одновременно. Нейтири при этом стояла на фоне с таким выражением лица, которое говорило: “Я выйду замуж за него снова. Только чтобы снова воспитывать.” И всё-таки — на третий день Джейк вернулся с гордым видом и сказал: — Он почти не пытался меня утопить. Это уже успех. Тоновари хлопнул его по плечу: — Смотри, Макто. Море тебя не отвергло. Оно просто хотело проверить, можешь ли ты плавать с достоинством. — Море теперь знает, что я умею терпеть боль. — Тогда ты готов стать его другом. А в лагуне, вдалеке, Тсурак тихо плеснулся. Видимо, одобрял. *** Они шли обратно к деревне после очередной тренировки. Вода шумела под ногами, солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая небо в мягкое медное свечение. Пальмы отбрасывали длинные тени на настилы, а в воздухе витала усталость — тёплая, спокойная, почти мирная. Аталган, близкий друг Аонунга, что-то шепнул ему на ухо. Тот фыркнул в ответ, прищурился, оглянулся через плечо. Кири шла чуть позади всех — в себе, как всегда. Глаза её будто не видели того, что снаружи, а ловили то, что не видно: движение планктона, биение течения, мерцание тишины под рифами. Аонунг уставился на неё с тем выражением, в котором таилась смесь скуки, непонимания и раздражения. Не злости — но непонимания, которое у некоторых легко превращается в насмешку. — Что она всё время пялится в воду? — сказал он вполголоса, будто спрашивая у Алтана. — Думает, она часть океана? Алтан хмыкнул: — Может, она не из леса. Может, она вообще не отсюда. — Фрик, — коротко бросил Аонунг. Кири не обернулась. Но она услышала. Нетейам, шедший рядом с Ло’аком, резко замедлил шаг. Он уловил интонацию. Не саму фразу — волну за ней. Глаза сузились, плечи напряглись. Ло’ак почувствовал, как брат замер — и тут же насторожился. — Что? Нетейам не ответил. Только медленно обернулся и посмотрел вслед Аонунгу. Долго. Молча. Аж пока тот не почувствовал взгляд — и обернулся в ответ. Их взгляды встретились. Не вызов. Пока нет. Но уже — не нейтралитет. Ло’ак заметил, как кулаки Нетейама сжались. — Эй... — прошептал он. — Что-то не так? — Пока — ничего, — так же тихо ответил Нетейам. — Но если он ещё раз так посмотрит на Кири — будет не ничего. А в это время Кири шла, будто ничего не замечала. Но внутри... в груди щемило. Где-то глубоко. Она знала, что они её не понимают. Не все. Не до конца. Она не злилась — но становилось холоднее. Море её принимало. А люди — не всегда. Но её братья... они смотрели. Они слышали. И это пока было достаточно. *** Солнце клонится к горизонту. Вода окрашена в медь и золото, а небо пульсирует пастельными красками. Где-то на дальнем краю деревни, ближе к рифу, уже разложен костёр — на плавучей платформе из плетёных кораллов и дерева. Тсирея подошла к Кири, когда та сидела у края настила, держа руки в воде. — Эй, — мягко. — У нас сегодня вечером… ну, вроде традиции. Мы собираемся у костра. Просто посидеть, поговорить. Иногда спеть. Без взрослых. Пауза. — Хочешь прийти? Зови своих тоже. Только… не всех. — Улыбнулась. Кири кивнула. — Кто будет? — Я. Аонунг. Пару его друзей. И… надеюсь, ты, Ло’ак и Нетейам. Она чуть потупилась. — Мне кажется, вам надо почувствовать, что мы не такие уж чужие. *** Ночь накрыла море мягким пледом. Лагуна успокоилась, звуки деревни растворились в ритме прибоя. Небо — рассыпало над головами шапку звёзд, будто кто-то разбил сосуд со светом. В воздухе пахло тёплой солью и слегка поджаренными водорослями. На маленьком песчаном островке, обрамлённом тремя скалами, тихо потрескивал костёр. Вокруг него сидели: Кири, Ло’ак, Нетейам, Тсирея, Аонунг и пара его друзей — Ротхо и Зэйна. Все немного усталые после дня, но не спешащие расходиться. — Я подумала, — сказала Тсирея, устраиваясь поудобнее на коралловом камне, — что вам будет интересно немного... отдохнуть. Не как ученики. Просто — как молодые. Без воды, без дыхания, без тестов. — А будет игра “кто последний нырнёт — тот лох”? — усмехнулся Ло’ак. — Ты и так бы проиграл, — хмыкнул Аонунг. — Смотрите-ка, он снова говорит! — воскликнула Ло’ак, делая вид, что хлопает. — И даже не шипит. Аонунг скосил глаза, но сдержал ответ. Уже не так резко. Уже… почти спокойно. Тсирея улыбнулась: — У нас есть традиция. Иногда мы собираемся так — без взрослых, без заданий. Просто у костра. И рассказываем. Легенды. Или истории. Она замолчала на секунду. Ветер пошевелил пряди её волос, отбросив их на плечи. Тсирея сидела у самого огня, спина прямая, пальцы легко перебирали гладкие раковины, сложенные на коленях. Свет от костра выхватывал её скулы, глаза, волосы — делая из неё фигуру почти мифическую. Рядом, ближе к краю платформы — Аонунг, с привычно скрещёнными руками на груди. Его друзья расположились поодаль, лениво развалившись, но с напряжёнными плечами — пытались делать вид, что им всё равно, но слушали уже сейчас. Нетейам сидел ближе к тени, полускрытый, но взгляд его был сосредоточен. Кири рядом, укутав ноги в лёгкую ткань, обняв колени. Ло’ак же устроился напротив Тсиреи, будто притянутый её голосом. Он то крутил в руках плоский камень, то следил за её жестами. Вся его поза — как у мальчишки, который только делает вид, что ему всё равно. Они были разными. Но в этот миг — были вместе. Они сидели тесным кругом, кто-то жевал сушёные водоросли, кто-то болтал ногами над водой. Ло’ак спорил с Зэйной, может ли местная рыба различать лица, Кири лениво наблюдала, как угасает последний свет на горизонте, а Аонунг беззвучно подкладывал в огонь ветки кораллового дерева, делая вид, что не слушает, хотя, судя по полуулыбке, слышал всё. — Я говорю тебе, — доказывал Ло’ак, — она на меня посмотрела точно не как на всех. Это был взгляд: “О, этот — особенный.” — Или: “О, этот — опять.” — с сухим юмором вставил Аунунг. — Вы как старая пара, — протянула Тсирея, — может, лучше уже подраться и закончить? — Не при девушках, — подмигнул Ло’ак. — Кири, подтверди, ты тоже видела этот взгляд? — Я видела, как рыба ушла на дно, когда ты подплыл, — лениво отозвалась она. Смех прошёл по кругу. Не громкий, но тёплый. Простой. Именно в эту лёгкость, в эту минуту почти нормальной молодости Тсирея и вплела: — У нас есть история, — тихо начала Тсирея, не глядя ни на кого, будто разговаривала с пламенем. — Её редко рассказывают. Её вообще нельзя рассказывать при младших. Потому что она — про тех, кто не спасал мир. А разрушал, чтобы спасти. Тишина собралась вокруг, как вторая кожа. — Она была не как мы. Пришла из леса, но не осталась среди деревьев. Она не была водой, но научилась течь. Она не пела молитв — но её имя знали даже старейшины. Мы называли её Тихим Воином. Потому что когда она молчала — начинался страх. А когда говорила — было уже поздно. Кири замерла. Пальцы сжались. Ло’ак навострился, взгляд перескочил с Тсиреи на Нетейама. Аонунг фыркнул. Не грубо — скорее от неловкости. — В легенде говорится, что однажды, в годы, когда над лесом и морем висел дым, пришла девушка. Слишком быстрая, слишком дерзкая. Она не кланялась. Не молилась. Она бросала вызов не врагам — а тем, кто притворялся друзьями. И за это... её боялись. И любили. Но всегда — молча. — Почему "тихий"? — спросил один из друзей Аонунг, качнувшись вперёд. Тсирея не сразу ответила. Только потом — шёпотом: — Потому что она не нуждалась в громком имени. Её помнили не за то, что она кричала, а за то, как исчезала. Без следа. После шторма. Огонь отразился в её глазах. И вдруг — она подняла взгляд: — Эта история… не совсем легенда. Скорее… память. Переданная от одного к другому. Среди тех, кто пережил войну. Тишина сгущалась. Ло’ак едва слышно прошептал: — Это про неё. Нетейам кивнул. Глаза его не отрывались от пламени. Кири — уже знала. А в сердце каждого постепенно, будто соль в воде, растворялось имя, которое ещё никто не назвал вслух. Лили. *** Тишина, повисшая над костром, была почти ощутимой. В ней скрипел песок, потрескивали ракушки, ритмично шумела вода — но всё это лишь подчеркивало напряжение. Ло’ак медленно встал, не говоря ни слова, и ушёл в темноту, оставив только звук шлёпающих по доскам шагов. Кири проследила за ним взглядом, не удивлённая. Нетейам чуть сдвинулся, будто уже знал, что будет дальше. Через пару минут Ло’ак вернулся. В руках — тонкий прибор, чёрный, с мерцающим краем. Он держал его осторожно, как нечто важное, почти священное. — Это что, игрушка людей? — фыркнул Аонунг, прищурившись. — Я думал, вы уже отбросили всё их железо. — Это не игрушка, — ответил Нетейам, голос был ровным, но с лёгкой тенью. — Это… память. Кири потянулась и забрала планшет у брата, опустила его на колени, не включая. Только держала, как будто вес прибора — часть сердца. — Мы не знали. Сначала. О ней. Только… недавно нам показали записи. В архивах, в старых дневниках, в словах других. Всё — обрывками. Никаких героических песен. Только — факты. Действия. И тишина вокруг имени. Нетейам тихо продолжил: — Её звали Линь-Ли. Но её называли Лили. Она была не из нашего времени. И не из вашего. Она… стояла посередине. И погибла — до того, как мы появились на свет. — Она жила в лаборатории с нашей матерью, с Грейс, с Джейком, с другими. И… не была идеальной, — сказала Кири. — Но она жила так, будто знала, что времени нет. Что каждый день — как край. — А мы — узнали об этом только недавно, — тихо добавил Ло’ак. — Через вот это. — Он кивнул на планшет. — Через её слова. Записи. И да, может, это “технология людей”. Но это всё, что у нас осталось от неё. Аонунг не ответил. Он смотрел, не отводя взгляда. Его плечи чуть опустились — не поражён, не испуган. Просто… тронут. По-своему. — И вы уверены, что… это та самая? — спросил один из его друзей. — Она Тихий Воин? Кири кивнула. В глазах — мягкость и твёрдость одновременно. — Мы чувствовали это до того, как увидели. А потом… всё стало ясно. Кто она была. И кто она осталась — даже в своей тишине. Нетейам взглянул на огонь. Свет отразился в его глазах, как будто там тоже что-то сгорело — и осталось пеплом. — Сегодня… — тихо сказал он. — Мы просто хотим, чтобы вы знали. Это не просто история. Это не просто наш выбор — помнить. Это её путь. И он… прошёл через нас. Ло’ак усмехнулся уголком рта: — А теперь… вы её тоже знаете. И в этой ночи, где светил костёр, пели звёзды и шептала вода, имя, всё ещё не названное вслух, уже отозвалось в каждом сердце. Лили. Та, что исчезла — но осталась. Экран мерцнул, коротко мигнув, и в кадре появилась она. Высокая, худая, с небрежно собранными волосами и сигаретой в зубах, Лили уселась перед камерой, закинув ногу на ногу, будто это её личное шоу. Взгляд прищуренный, улыбка усталая, но в ней было что-то от кошки, которая точно знает, кто тут хозяин. Она затянулась и, не глядя в камеру, бросила в пространство: — Если вы с Труди снова решите устраивать звуковое шоу “вверх-вниз и ещё раз вверх” после полуночи, я клянусь, Норм, я стану вегетарианкой именно ради тебя. Из-за кадра — приглушённое сиплое фырканье. Лили бросила взгляд вбок, потом снова выдохнула дым и добавила, как бы между делом: — Я серьёзно. У меня чуть сердце не остановилось, когда твоя “симфония” на третьем часу вышла на новую октаву. Грейс подумала, что это землетрясение. А Джейк скинул на себя весь приборный стол. В кадре мелькнул силуэт Джейка, который, действительно, еле сдерживал смех. Грейс сидела сбоку с планшетом, тихо улыбающаяся, ничего не говоря, но с явной насмешкой в глазах. Из-за камеры пробормотал Норм, неловко: — Это… мы просто… мы не знали, что слышно. Лили фыркнула: — Слышно? Норман, слышно было даже через скафандр! Если бы Труди чуть громче заорала “ещё”, мой конвертоплан бы сорвался и улетел без меня. Снова короткий смех из-за кадра. Джейк уже отвернулся, прикрывая рот. Норм пробует спастись: — Линь-Ли, ну не преувеличивай... Она резко вскидывает бровь, поворачивается к камере, затягивается глубоко, медленно, а потом: — Линь-Ли, да? Ого, как официально. Слушай, если уж пошёл в атаку с китайским фронтом, будь добр хотя бы произносить правильно. А то звучит, как будто ты заказываешь лапшу, а не пытаешься загладить стонливое преступление против тишины. Норм жалобно: — Я... просто хотел быть вежливым! — Мм, вежливый — это когда ты спрашиваешь, можно ли, прежде чем сделать из соседнего отсека любовную арену с эффектом Dolby Digital. А ты просто устроил оргазмический фейерверк. Следующий раз — предупреждай. Я надену шлем. Или хотя бы запишу саундтрек и получу с этого деньги. На заднем фоне Джейк уже ржал, прижавшись к стене. Грейс закрыла лицо рукой, но не от стыда — от попытки не прыснуть. Лили выдохнула, встала, взяла кружку, затушила в ней сигарету, глядя в камеру через плечо: — Добро пожаловать в Пандору, где вместо птиц — стоны Норма, а вместо ночного спокойствия — “О, Труди, вот так, ещё”. Экран погас, оставив за собой лёгкое послевкусие дыма и искреннего смеха. Казалось, в воздухе всё ещё витает то сухое «я надену шлем», как эхо. Зэйна хмыкнула, потирая подбородок: — Не знаю, то ли в неё влюбиться, то ли сразу извиниться. Даже через экран чувствуется — с ней лучше не спорить. Но при этом… блин, она классная. Тсирея слегка улыбнулась, глаза светились мягким светом: — Она… такая настоящая. Такая… красивая. И не только внешне. Она — будто искра. Без страха. Без маски. Кири кивнула, смотря в сторону, как будто снова слышала этот голос: — Она была частью отряда моей мамы. Жила с ними. Помогала с учёными… но и воевала. Она не была наивной. Она всё понимала. И всё равно шла вперёд. Ло’ак добавил, чуть улыбаясь: — Она родилась на военной базе, но вела себя так, будто сама Пандора её родила. Курила, спорила, могла заснуть на приборном столе, но... если нужно было кого-то прикрыть — делала это первой. Никто не называл её "слабой". Даже Джейк боялся нарваться. Аонунг удивлённо поднял брови: — Джейк? Твой отец? Ло’ак пожал плечами: — Он сам говорил. Когда Лили в плохом настроении — даже Эйва притихала. Кири чуть усмехнулась, но без смеха. Просто тепло: — Она умерла до нашего рождения. Мы узнали о ней из записей. Мама не любит говорить о ней вслух. Слишком больно. Но она была... важной. Для всех. Даже для тех, кто с ней не спорил каждый день. Тсирея кивнула, глаза её снова вернулись к тёмному экрану планшета: — Знаешь, будто она всё время ходила по грани. Между тем, чтобы послать всех — и спасти всех. И выбирала второе. Но с таким выражением, как будто это — просто очередная насмешка над системой. Повисло неловкое молчание. Первым снова нарушил тишину Ротхо: — А… у неё ещё были записи? — спросил он тихо, но с такой интонацией, будто спрашивал разрешения прикоснуться к чему-то святому. — Ну… кроме этой. Зэйна добавила, кивнув: — Не потому что весело. А… ну, она. Настоящая. Ты смотришь и как будто понимаешь, что она — не просто история. А человек. Такой живой, что внутри даже щемит. Кири опустила взгляд и медленно провела пальцем по кромке ткани на коленях: — У неё были записи. Много. Но не все… такие. Весёлые. — Может… ещё одну? — осторожно вмешалась Тсирея. — Только если вы не против. Просто... хочется услышать её ещё немного. Как будто она всё ещё говорит. Ло’ак покрутил планшет в руках. Его улыбка была лёгкой, но глаза — серьёзными. — Есть одна. Тоже из старых. Когда она только переехала в научный отсек. Грейс сказала ей завести видеодневник, а Лили, конечно, восприняла это буквально… и саркастично. Он посмотрел на Нетейама. Тот всё ещё не поднимал взгляда, будто боролся с чем-то внутри. Но затем кивнул — коротко, неохотно, но искренне. Кири потянулась к Ло’аку и чуть коснулась его плеча: — Только не сразу последние. Начнём по порядку. — Да, — сказал Ло’ак, включая планшет. — Дадим ей говорить за себя. Она умела. Экран снова засветился. Тсирея чуть придвинулась ближе, как будто боялась что-то упустить. Рядом с ней Аонунг пробормотал себе под нос, глядя в экран: — Такое чувство, будто она с нами… здесь. Не легенда. Не война. А просто… девушка с голосом, который цепляется за тебя и не отпускает. Пламя качнулось, словно кивая. И Лили снова ожила — на пару минут. В их глазах, в их затаённом дыхании, в их жажде узнать ту, чьё имя не прозвучало, но уже горело в каждом взгляде. Экран снова ожил. Из динамика — лёгкое потрескивание, слабый фоновый шум лаборатории. Лили, кажется, даже не замечала, что камера работает — или не заботилась. Она была в коротких шортах и свободной майке, упавшей с одного плеча. Волосы — как всегда, в беспорядке. На колене — ссадина, на пальцах — бинты. Сигарета уже догорала в зубах, а она сидела на краю лабораторного стола, на котором, судя по раскиданным образцам, происходила какая-то важная работа. Или происходила. До неё. — …и ты хочешь сказать, что этот образец водоросли действительно “поёт”, если его разогреть до тридцати семи с половиной? — усмехнулась она, потягивая дым и опуская голову ближе к микроскопу. — Что дальше? Кораллы с IQ и рыбы, цитирующие Шекспира? — Это не шутка, — устало парировал Норм, вытаскивая уцелевшие слайды из-под её бедра. — Это биоакустическая реакция. Они вибрируют, когда… — …им скучно, — перебила Лили. — Как и мне, когда ты рассказываешь об этом с таким выражением, будто собираешься жениться на моллюске. Из-за кадра послышался смешок Грейс, низкий, терпеливый. — Лили, ты опять устроила себе трон на пепригонах. Сваливай, пока я не повесила на тебя ярлык "нарушитель границ научного приличия". — Прости, мама, — с преувеличенной вежливостью произнесла Лили, не сдвинувшись ни на миллиметр. — Просто у нас тут кризис. Норм вступил в эмоциональную связь с планктоном. Кто-то должен был остаться наблюдать за разрушением его психики. Норм покраснел так, что даже экран не смог скрыть — он пытался вернуть разбросанные образцы в ячейки, при этом хмурясь: — Я вообще-то серьёзно… Мы могли бы протестировать их вместе. Лили расплылась в своей фирменной полуулыбке — дерзкой, чуть лукавой. — О, так ты зовёшь меня “попробовать с тобой поиграться с водорослями”? Это как свидание, только пахнет хуже? — Лили! — строго рявкнула Грейс, но с той же непроизвольной ноткой смеха, — На тебе всё ещё остались следы от прошлой “научной романтики”. Не хочешь ещё одного ожога? — Только если он будет в форме сердца, — пробормотала Лили и наконец-таки слезла со стола, небрежно зачерпнув волосы назад. — Хотя, кстати, теперь мои шрамы выглядят как карта Пандоры. Удобно — можно устраивать экскурсии. — Ты невозможная, — выдохнул Норм, покачав головой. — Это ты только сейчас понял, сладкий? — отозвалась она и снова затянулась. — Ну, добро пожаловать в клуб разочарованных мужчин. Мой бывший до сих пор где-то на базе пересматривает наши ссоры с замедлением и плачет под саундтрек из "Гладиатора". И с этими словами она, небрежно, будто ни к чему не привязана, прошла мимо камеры, обдавая её дымом и чем-то ещё — настоящим, живым, обжигающим. Экран погас. Когда экран погас, будто вместе с ним что-то вынырнуло из глубины и зависло в воздухе — не дым, не смех, а послевкусие. Лёгкое, острое, как щелчок по сердцу. Тсирея первой нарушила тишину. Голос её был мягким, почти шёпотом: — Она… была такой свободной. Такой настоящей. Даже когда дерзит — это не маска. Это… часть её дыхания. Ротхо фыркнул, хмыкнув с лёгкой полуулыбкой: — Да она не дерзит — она атакует словами. Если бы она глянула на меня так, как на Норма… я бы, наверное, утонул от одного взгляда. Зэйна, смеясь, поддела: — Да ты бы ещё цветы ей отнёс, пока она на тебя орёт. — Я бы не отнёс… — вставил Аонунг, задумчиво, будто прокручивая в голове всё, что только что увидел, — Я бы просто молчал. И слушал. Он склонился к планшету, откинув назад волосы, и усмехнулся: — Хотя, знаешь… если бы она была здесь — я бы точно нашёл повод показать ей на риф. Ну, может, не только на риф. Ло’ак вскинул бровь: — Ага. И через две минуты оказался бы в воде с парой фингалов. Она и Норму по лбу дала, помнишь? А ты думаешь, тебя бы пожалела? — Ну и пусть, — ухмыльнулся Аонунг. — По крайней мере, запомнил бы на всю жизнь. Ло’ак усмехнулся, но не спорил — он сам смотрел на потухший экран с лёгкой улыбкой. Чуть насмешливой, но в глазах его было что-то другое: тепло. Почти… восхищение. — Она никогда не была “для всех”, — сказал он тихо. — Даже когда шутила, как будто тебя это не касается — ты всё равно чувствовал. Это… про тебя. Кири кивнула, прижав колени к груди. Голос её был ровным, но с грустной нежностью: — Она не стеснялась боли. Ни своей, ни чужой. Просто… шла с ней, как с тенью. Иногда смеялась над ней. Иногда… оборачивала в шутку, чтобы ты не испугался. И тут… взгляд Нетейама на секунду задержался на Аонунге. Он был молчалив. Он ничего не сказал. Только кивнул, будто невзначай. Но внутри — что-то едва заметно кольнуло. Не ревность… ещё нет. Но острое, странное ощущение, будто кто-то вторгся в его пространство. В её пространство. Даже если она уже была частью прошлого — она всё равно принадлежала… ему? Он не понимал, откуда это. Только что — сидели, смеялись. А теперь всё сжалось где-то под рёбрами. Нехотя, он опустил взгляд, сжав руку в кулак. Это просто слова. Просто шутка. Просто запись. Но пульс — не верил. А в голове снова крутилась мысль: Если бы она была здесь — я бы… Он не договорил. Но Нетейам уже слышал продолжение внутри. И не хотел его слышать. Показал риф… Не только риф… Слова застряли под кожей, как рыбья кость — мелкая, почти невидимая, но от неё всё горит. Он сидел тихо, чуть в стороне от остальных. Не моргнул, не отвёл взгляда. Но внутри — будто кто-то медленно, с нажимом, вырезал тонкую линию по его дыханию. Это глупо, — сказал он себе. Глупо ревновать к шутке. К парню, который даже не знает, кем она была. К парню, который увидел её один раз. К записи. К экрану. Но это чувство было — жгучее. Как будто кто-то тронул то, что он ещё не успел назвать своим. Он ведь знал о ней меньше всех. Не был с ней рядом. Не слышал голос вживую. Даже имя её узнал позже других. Но почему тогда всё внутри восстаёт, когда кто-то другой позволяет себе… Если бы она была здесь… Нетейам сжал зубы. Грудь будто налилась свинцом. Он посмотрел в сторону — туда, где всё ещё светился тускло погасший экран. Её силуэт стоял у него перед глазами даже сейчас. И дым от сигареты. И этот голос, обволакивающий, колкий, слишком живой, чтобы оставаться прошлым. Она не принадлежала ему. Она не принадлежала никому. Но в груди — ревность. Тихая. Не вспышкой. Медленная. Как прилив. Такой, что стирает границы берега, даже если ты притворяешься скалой. Почему мне больно, если я даже не знаю её по-настоящему? Он опустил глаза на собственные руки. Крепкие. Надёжные. Всегда готовые защитить. Но сейчас — беспомощные. Как будто не могли удержать даже память. Я не имею права… И всё же… он чувствовал. Что-то между уважением, влечением и тем, что не укладывается в слова. Он хотел бы защитить её. Хотел бы быть рядом в тот день. Хотел бы, чтобы она говорила так только с ним. Хотел бы… слишком многого. А потому — молчал. Не взглянул на Аонунга. Не засмеялся. Не подколол, как обычно. Просто… остался в тени. Но с сердцем, которое с этого момента било чуть громче. И чуть глуше. Когда она была на экране — а не рядом. Пламя мерцало мягко, словно затаив дыхание. Кто-то из друзей Аонунг – Ротхо, тот, что чаще всех смеялся – протянул: — А у неё… были ещё записи? Кири кивнула, пальцы играли с плетёным браслетом на запястье. — Да. Несколько. Но две... особенные. — Особенные как? — Аонунг, при всей своей лёгкой манере, говорил уже тише, без ухмылки. Ло’ак посмотрел на планшет, но не тронул его. — Просто… не все записи оставляют ощущение, что ты живее. Некоторые — напоминают, за что можно умереть. Зэйна, молчавшая до этого, чуть придвинулась ближе. — Значит, они про битвы? Нетейам ответил первым. Голос ровный, но в нём дрожало напряжение. — Про выбор. Про боль. Про то, что нельзя сказать словами. Кири посмотрела на Тсирею и чуть наклонила голову: — Это уже не про шутки. И не про то, какая она была. Это... почти про то, кем мы могли стать. Если бы были на её месте. Пауза. Тсирея тихо произнесла: — Я хочу увидеть. Но… скажите, если кто-то не готов — мы не будем. Не сегодня. Ло’ак пожал плечами. — Мы покажем. Просто... сначала лучше понять, что эти записи — не просто память. Это... след. И он остаётся внутри. Ротхо потер затылок, хмыкнув неуверенно: — Звучит, будто вы готовите нас к экзамену. Или к слезам. — К правде, — тихо сказала Кири. Снова замолчали. Все. Только огонь трещал, а где-то в темноте лагуны всплеснулась рыба. Нетейам провёл пальцем по кромке планшета. Его голос был едва слышен: — Просто скажите, когда будете готовы. Мы — не торопим. И никто не спросил о чём именно эти записи. Потому что, по выражениям их лиц, было понятно: что-то в них изменится. И обратной дороги — не будет. Костёр потрескивал ровнее, будто чувствовал — сейчас не время плясать. Все притихли, даже Ло’ак больше не отпускал шуток. Он просто держал планшет, взгляд опущен. Пальцы на экране — осторожно, как будто не к технике прикасался, а к воспоминанию. Кири коротко кивнула. — Следующая… она не похожа на предыдущие. Легко сказано. Но с первых секунд экран стал тяжелее воздуха. Морские ребята — Тсирея, Аонунг, Зэйна и Ротхо — невольно подались ближе. Никто не проронил ни слова, даже когда появилось изображение. Сначала — Грэйс. Мягкий голос. Спокойный ритм, звуки биолаборатории. А потом — дверь. И Лили. Только теперь — другая. Пепел. Кровь. Обугленные участки кожи. Глаз закрыт, рука… нет её. И всё же — она стоит. Дышит. Говорит. Зажата между смертью и долгом — и выбирает говорить. У морских ребят словно исчезли лица. Только глаза. Расширенные. Впитывающие. Зэйна прикрыла рот рукой, сидя неподвижно. Ротхо застыл — даже не дышал. Только медленно моргнул, когда Лили произнесла: «Я… сделала, что могла. Склад с оружием уничтожен. Я подорвала северный блок, минус два конвертоплана…» Аонунг не мог отвести взгляд. Ни на мгновение. Он сидел, опершись локтями на колени, сдвинутые брови, губы приоткрыты — почти шёпотом: — Она… одна? Никто не ответил. «Я солдат. Хоть и упрямый.» Когда Лили сползла по стенке, а потом — в полубессознании — произнесла: «Спасибо за то, что… я узнала, каково это — быть живой…» …Тсирея медленно вытянула ноги и, почти неосознанно, обхватила себя руками. В её глазах блестело. Не слёзы — уважение, смешанное с болью. Она не могла оторваться. — Я не знала, — прошептала она. — Что может быть… вот так. Никто не смотрел друг на друга. Только в экран. Ротхо дрогнул: — Но она... жива? Она выжила, да? Нетейам опустил голову. Не ответил сразу. Только глухо: — Ещё — да. После… будет ещё одна запись.не Аонунг медленно выдохнул, в голосе — ни капли хохота. Только глухое, незнакомое ему самому уважение: — Если бы она была здесь… я бы не стал говорить. Я бы слушал. Потому что перебить… такое — невозможно. Пауза. Зэйна прошептала: — Она ведь не была одна. С ней была мать. Ло’ак кивнул. Глубоко. — Да. Но идти — всё равно пришлось одной. Экран погас. Костёр шевельнулся, бросая отблески на молчаливые лица. Все сидели, будто кого-то потеряли, хотя только что — обрели её ближе, чем когда-либо. А Нетейам всё смотрел на потухший экран. Он уже знал, что будет дальше. Но сердце всё равно сжималось — как будто теперь он её понял до конца. Когда экран вновь ожил, в лагуне будто стало тише. Даже костёр перестал потрескивать, словно сам затаил дыхание. — Это… последняя, — тихо предупредила Кири. Не было ни спешки, ни пафоса. Только осторожность. Как будто она передавала чужое сердце в дрожащих ладонях. Ребята из морского клана сидели иначе, чем в начале вечера. Ближе. Тише. С уважением, которое не пришло извне — оно проросло внутри, за эту ночь. Тсирея положила руки на колени, пальцы переплелись. Аонунг — всё ещё с прямой спиной, но уже без защиты в плечах. Ротхо и Зэйна — будто впитали в себя ту тяжесть, что исходила от планшета. На экране Лили — спокойно, без крови, без ожогов. Сильная. Ясная. «Это последняя запись. Думаю, я это знала с самого начала, просто… не хотела в это верить.» Тишина. «Грейс — ты не просто мама. Ты — мой компас…» Слова звучали ровно, но будто каждая фраза шла сквозь огонь. Тсирея отвела взгляд — слишком живое. Слишком настоящее. А затем — вернулась. Потому что иначе это было бы предательством. «Я не боюсь.» Ротхо сжал руки в кулаки, но не от страха. От бессилия. Он и представить не мог — что кто-то может говорить такое так спокойно. На пороге. Уже зная. «Вы были моей семьёй. Моей единственной, настоящей семьёй.» И тогда всё изменилось. Дверь. Замешательство в её глазах. Выстрел. Хлопок. Лили рухнула, как сорванный лепесток, не теряя достоинства даже в смерти. Экран не оборвался. Камера продолжала писать. И это молчание… было хуже крика. Аонунг не моргнул. Только напрягся, так, что спина будто сжалась в прут. Он не вытер глаза, когда угол один задрожал — просто глубже опустил голову. — Она… умерла одна, — выдохнула Зэйна, едва слышно. — Но всё равно… будто несломленной. Тсирея глядела в экран так, словно хотела протянуть руку и удержать тот миг. — Она не была похожа на кого-то из нас. Но… — голос дрогнул. — Она чувствовала, как мы. Любила — как мы. И умерла… как воин. Когда Грейс появилась в кадре, и её крик заполнил тесный вагончик, Ротхо резко закрыл глаза. Он не хотел, чтобы кто-то видел, как дрожат его губы. Аонунг… впервые за вечер, будто сдулся. Он выдохнул. Медленно. Словно только сейчас понял, что держал в себе весь воздух. — Я никогда… — пробормотал он. — Никогда не слышал, чтобы кто-то говорил о смерти… с такой силой. Он провёл рукой по лицу, и, глядя в угасающий экран, тихо добавил: — Это не просто смерть. Это… как будто мир потерял свою ось. Никто не ответил. Да и не нужно было. Они просто сидели. Рядом. Молча. Вглядываясь в последнюю запись девочки, которую никогда не знали — но теперь будут помнить. Не как героиню. А как Лили. *** Путь назад был будто длиннее. Луна отражалась в лагуне как разбитое зеркало. Ни шуток, ни споров. Только дыхание воды под ногами и редкие всполохи биолюминесценции, что застревали в темных пятнах тишины. Все молчали. Почти все. Аонунг первым нарушил паузу — вскинул подбородок к Нетейаму, в его голосе снова была искра старого себя, но без злобы. — Ты, старший, всё молчишь. Слишком молчишь. Что, вдруг слов нет? Или просто ревнуешь, что у кого-то из “небесных” язык острее, чем твой лук? Нетейам не ответил. Только дольше смотрел вперёд, будто вырезал путь в воде взглядом. — А может, — добавил Аонунг, прищурившись, — ты просто не знаешь, как быть, когда кто-то сильнее тебя не мечом, а словами. — Хочешь — проверь на себе, — тихо бросил Нетейам, не оборачиваясь. Аонунг хмыкнул. Было в этом не раздражение, а что-то другое — может, даже уважение. Но, конечно, он этого не показал. Рядом, под звуки воды и дыхания, Тсирея шагала чуть ближе к Кири. Она колебалась, прежде чем заговорить, но всё же решилась: — Кири… она ведь… была тебе близка. Это… не просто записи, да? Кири замерла. Несколько секунд — тишина. Все шагали дальше, но её дыхание стало глубже. — Да. — Она не смотрела на Тсирею, говорила, глядя в воду, словно отражения знали больше. — Она — часть меня. Как будто… её голос живёт под кожей. Пульсирует вместе с кровью. Я не видела её живьём. Но я чувствую её, — тут она подняла взгляд, — каждый раз, когда дышу слишком глубоко, когда небо становится слишком тихим. Она обняла себя за локти. — Понимаешь, она не как воспоминание. Она как зов. Не приказ — просьба. Жить. Глубже. Честнее. Даже если больно. Она во мне — не как дух, а как нерв. Тонкий. Чувствительный. Живой. Её голос не дрожал. Он был ясен. Внутренне наполнен. Ротхо — один из друзей Аонунга — повернулся чуть ближе. Он не перебивал. Но в его взгляде появилось что-то, что можно было бы назвать вниманием. Глубоким, новым. Он ещё не осознавал, что именно задело его в этих словах. Но это было. Аонунг, услышав её, фыркнул негромко — не зло, а с растерянностью, которую прятал за лёгкой иронией: — Слишком поэтично, чтобы понять. Или это опять что-то “особенное”, как те странные кораллы, что поют только для неё? Он не ждал ответа. И, к счастью, его никто не дал. Тсирея не отрывала взгляда от Кири. Её глаза — не с жалостью, а с уважением. — Ты не одна, — только и сказала она. Кири кивнула. И впервые — с облегчением. Словно кто-то действительно услышал её. Без объяснений. Просто почувствовал. Ротхо, шагавший рядом, тихо вздохнул: — Лили могла поджечь всю базу, а потом написать отчёт так, что её бы ещё и поблагодарили. И всё равно — остаться собой. Это… редкость. Нетейам шел рядом. Не говорил ни слова, но внутри — всё трещало. После слов Кири и особенно после слов Аонунга. Что-то в груди дрогнуло, когда он снова услышал это имя. Не гнев. Не обида. Что-то тёплое. Но жгучее. Ревность. Но не та, что громкая. Та, что сжимается глубоко внутри, как кулак на груди. И Нетейам не знал, почему она появилась. Просто знание: если кто-то скажет о ней ещё хоть слово… неосторожное — он не простит. Они приближались к деревне. И в этой тишине — было место уважению. *** Утро начиналось одинаково. Всегда. Звук вентиляции, пульс светового будильника, сигарета — наполовину выкуренная, наполовину спасительная. Лили не спешила. Ни с кофе, ни с мыслями. Особенно — с мыслями. На базе всё жило быстро: отдавались приказы, кто-то спорил, кто-то играл в силу, кто-то просто умирал от скуки. А она — жила медленно. Не для вида. По-настоящему. Наблюдала, встраивалась в фон, будто была здесь всегда. Не строила отношений, не играла в дружбу, не улыбалась без причины. И уж точно — не приближалась к тем, кто не умел видеть дальше оружия. Куорич… он смотрел на неё, как на мину: вроде не взорвётся, но лучше не наступать. Не доверял. Знал, что она не из его стаи. Но и вычеркнуть не мог. Слишком полезна. Слишком умна. Слишком молчит, когда другие орут. Она была для него загадкой. И раздражающим напоминанием, что настоящую угрозу не видно на радарах. Она держалась в тени. Не потому что боялась. А потому что торопиться — значило подставиться. Её девиз был прост: лучше знать врага в лицо, чем ждать, пока выстрелят в спину. Поэтому она не спасала, не врезалась в кадр, не передавала тайных сигналов. Она ждала. Запоминала. Строила траекторию своего часа. Потому что всё ещё верила: быть живой — это тоже битва. Паук был исключением. Он не требовал. Просто садился рядом. Иногда молчал, иногда приносил еду. Иногда спрашивал: — Держишься? Она кивала. — Уже научилась падать стоя. Всё под контролем. Она не смеялась. Но позволяла себе усмешку. Иногда. Когда он говорил что-то глупое. Или просто по-человечески доброе. Так прошёл месяц. Без героизма. Без выстрелов. Без побед. Но с выживанием. С каждым днём всё больше людей начали её уважать, хоть и не признавались. Она была странной, непонятной, но сильной. Та, с кем лучше не ссориться. Та, кого не хочется терять — даже если не знаешь, почему. Каждый вечер Лили выходила за ангар, прислонялась к металлу и смотрела вверх. На звёзды. На тишину. Курила. Молча. И знала — всё ближе. Всё уже движется. Просто пока никто не слышит, как это движение звучит. *** За этот месяц были три операции. Все — провальные. На картах — чёткие точки, данные со спутников, теплоотпечатки, движение масс. На словах — “всё под контролем”. На деле — ветер в сетке и пустота на месте цели. Джейк Салли исчез. Первые два вылета были с пафосом. Брифинги, жёсткие лица, кулаки по столу. И её — в команду наблюдения. “Ты знаешь, как он думает,” — бросил Куорич. Она не ответила. Просто кивнула. Как будто действительно знает. И это — всё, что ей нужно было показать. Но Салли играл иначе. Не в солдата. В тень. Он не воевал. Он уводил. Семью. Своё. Молчаливо, точно, как те, кто уже давно понял: победа — не в выстреле. Победа — в том, чтобы быть не там, где ждут. На третьем вылете уже не было речи о триумфе. Только напряжение, усталость и тихое раздражение командования. Они тратили ресурсы. Они теряли лицо. А в ответ — только пустой лес. Пустой берег. Остывшие следы, как будто сам Пандора помогала своему сыну исчезнуть. Лили наблюдала. Сидела на краю загрузочного отсека, смотрела в экран с данными и не говорила ничего. Потому что внутри неё звучала тишина — такая, которую не выскажешь вслух. Только поймёшь. А когда вернулась с последней миссии, закинула плащ на крюк, села на ящик и, впервые за неделю, выдохнула в голос — не громко, но почти с облегчением: — Слава Эйве, ты наконец-то начал делать то, что должен был сделать с самого начала. Она посмотрела в темноту ангара. Не на кого-то. Просто — в тень. — Не геройствуй. Не стреляй. Просто живи. Где-то, где они не найдут. Где я не должна выбирать между правдой и выстрелом. Пальцы дрожали чуть-чуть, только на вдохе. Курить не хотелось. Спать — тоже. Хотелось просто остаться в этом моменте. Где никто не погиб. Где миссия “провалена”. Где Салли жив. — Беги, Джейк. Беги дальше. Пока они строят пули, ты строишь путь. Пока они гонятся — ты уже там, где их нет. Она усмехнулась. Почти с уважением. Почти по-семейному. — Пусть ещё пару раз съездят в никуда. Может, наконец поймут, каково это — быть на шаг позади. *** Ночь. Лили сидит на ящике, облокотившись спиной о холодную стену. Курит. Одна нога вытянута, вторая согнута, локоть на колене. Взгляд — куда-то вглубь темноты. Дым лениво тянется вверх. — Десять по нулям, — произнесла она тихо, — и все такие умные, такие заряженные. А в итоге — три раза обоссали куст, и гордо вернулись “с добычей”. Если бы я была Салли — я бы тоже ржала. — Приятно слышать, что ты его фанатка, — раздался голос от входа. Паук. Весь в пыли, волосы собраны в пучок, глаза блестят в полумраке. Он шагнул внутрь, таща за собой пакет с сухпайком. Лили не подняла головы: — Ты опять крадёшь хавку из офицерской? — Нет. — Пауза. — В этот раз я был гениальнее: я просто сказал, что ты голодная. Они всё сами отдали. С дрожью в голосе. Лили хмыкнула: — И правильно сделали. Пусть боятся. Может, хоть с четвертого вылета начнут проверять, что у них мозги — не только для шлемов. Паук сел рядом, открыл пакет и начал жевать нечто, называющееся “тушёное протеин-соево-непонятно-что”. — Видела Куорича сегодня? Он бесился так, будто Салли у него из-под носа сигару вытащил. — А может, и вытащил, — скривилась Лили. — Я бы посмотрела на это. Они молчали пару минут. Ели. Дышали. Просто… были. — Все думают, ты с ними, — тихо сказал Паук. — А ты… вообще где? Лили затушила сигарету о край ботинка, не сразу ответила. Потом: — Я — с собой. Пока. Если это вообще кого-то устраивает. Он кивнул. Понял. Не стал добивать вопросом. — Ты… рада, что они не поймали его? — мягко, но честно. Лили повернула к нему голову. Глаза блестели — не от слёз. От напряжения. — Я рада, что никто не умер. Ни он. Ни его семья. Ни я. Пока мы играем в “вопрос без ответа” — у нас есть шанс. Но как только хоть кто-то сорвётся… Пауза. Она выдохнула. Уже тише: — …пальцы дрогнут — и всё. И ты уже не человек. А кто-то, кто позволил себе выстрелить. Паук опустил голову. — Ты сильная. — Не льсти. Я просто упрямая. — Это почти синоним, — усмехнулся он. — Не учи меня жизни, ребёнок в трусах, — отозвалась Лили, легонько толкнув его в плечо. — Ты ещё под стол ползал, когда я уже материлась на спутниковую связь. — А теперь я ворую ради тебя печенье. Кто из нас теперь взрослый? — Тот, кто делит со мной пайку и не задаёт лишних вопросов. Он протянул ей упаковку. Она взяла, откусила и кивнула: — Вот это — настоящая дружба. — Ты уверена, что не хочешь героически сбежать отсюда на мотоцикле с флагом На’ви в зубах? Лили рассмеялась. Горько. Настояще. Голос у неё чуть дрогнул: — Слишком громко. А мне нужно быть тихой. Пока что. — Тогда я буду рядом. Тихо. Она посмотрела на него — как на последнее, что ещё не испортилось в этом месте. В её взгляде — не благодарность. Глубже. — Держись за себя, Паук. Потому что если потеряешь себя — назад уже не вернёшься. Он кивнул. Очень серьёзно. Глубже, чем на его возраст положено. И они снова замолчали. В этой тишине, пахнущей холодной едой и дымом, было что-то важное: выжившие, которые не бросают друг друга. Даже если вокруг — война. Легкий сквозняк качает тряпичную штору у вентиляционной решётки. Лили вытянула ноги, облокотилась головой о металлическую стену. Паук сидит на полу, чуть поодаль, упершись локтями в колени. Пустая упаковка от пайка валяется между ними. Лили прикрыла глаза. — Тебе никогда не казалось, что вся эта база — как банка с тараканами? Все бегают, жрут друг друга, строят планы... но всё равно в крышке дырок нет. — Ну, — лениво тянет Паук, — тараканы хотя бы не выдают друг друга за повышку. А тут… — Тут тараканы с галочками за “особо преданную службу”, — фыркнула она. — Улыбнись начальству — получи пушку. Скажи правду — получи в спину. — А если вообще ничего не скажешь? — Тогда ты я. Добро пожаловать в клуб “слишком молчаливая, чтобы не вызывать подозрения”. Паук ухмыляется, но взгляд чуть грустнеет. — Они не оставят тебя в покое, да? Лили пожала плечами. — Они не могут понять, что я не молчу из-за тайн. Я молчу, потому что устала говорить с теми, кто не слышит. А ещё... я слишком похожа на них, чтобы быть своей. И слишком не такая, чтобы быть одной из. — Значит, ты посередине? — Прямо между прицелом и приказом. Очень уютно. Тишина. Долгая. Но не неловкая. Паук мотнул головой, словно пытаясь стряхнуть эти слова. Потом сказал тихо, почти несмело: — Мне иногда кажется, что ты держишься только потому, что кто-то должен. — Потому что кто-то должен, — повторила Лили, глядя в потолок. — Кто-то должен оставаться человеком даже здесь. Кто-то должен помнить, что боль — не лицензия на бессердечие. Что враньё не становится правдой, даже если его повторять на брифингах. — И ты — этот кто-то? — А у меня выбор есть? Паук усмехнулся. Но уже совсем иначе. Почти с гордостью. — Ты знаешь, на кого ты похожа? — Надеюсь, не на Куорича в утренней форме. А то я застрелюсь. — На легенду. На тех, про кого потом песни поют. Только ты — живая. Пока что. Ну и была когда-то. Лили бросила на него взгляд. Не резкий. Не дерзкий. Такой, каким смотрят те, кто устал быть сильными, но ещё не сломались. — Нет, малыш. Легенды — это те, кого уже не спрашивают, что им стоила их история. Я пока слишком много плачу́, чтобы быть сказкой. Пауку хотелось что-то сказать. Утешающее. Мудрое. Тёплое. Но в голове было только: — Я не дам им тебя сломать. Лили усмехнулась. Очень мягко. — Не ты должен меня защищать, Паук. Он посмотрел прямо в её глаза. — Я не защищаю. Я стою рядом. Она молчала. А потом… аккуратно, едва слышно: — И это чертовски много. Снова — тишина. Но теперь в ней не было тяжести. В ней была спайка. Связь. Та, что не требует клятв и громких фраз. Просто: ты дышишь, пока я дышу. Лили зажгла вторую сигарету. Паук откинул голову на стену. Они сидели рядом, слушая гул машин и своё собственное дыхание. И это было достаточно. Пока — достаточно. *** Гул вентиляции, запах металла и озона. Просторное помещение, в центре — проектор с голографической проекцией: карты, разведданные, точки маршрутов. По бокам — офицеры, несколько “аватаров” в униформе, Паук — в тени ближе к выходу. Армдор стоит у стены, руки скрещены, взгляд холодный. Куорич стоит у края проекции. Его голос режет воздух. — Утечка случилась. Координаты второго периметра — слили. Наш патруль попал в засаду у южной лагуны. Один погиб. Два раненых. Место, где должны были быть мы — вместо нас были они. — Он обводит всех взглядом. — На'ви. Тишина. — Значит, кто-то здесь сливает информацию. Глаза Лили прищурены. Она стоит, опираясь на консоль. Не говорит ни слова. Куорич делает шаг вперёд. Выдыхает. Поворачивается — и резко: — Линь-Ли. Паук вздрагивает. Лили медленно поднимает взгляд. Прямо в него. И с самодовольно-ленивой полуулыбкой: — Ну наконец-то. Я уж думала, что зря надела свою парадную задницу, раз вы собирались всех подозревать, кроме меня. — Не надо виляний, — жёстко бросает Куорич. — Слишком тонко, слишком вовремя. Ты — одна из немногих, кто знал маршрут на южную точку. И ты была последней, кто работал с картами. — Да, потому что, в отличие от некоторых, я умею их читать. И знаю, где юг. — Лили криво улыбается. — Что, слишком сложно поверить, что утечка могла быть из-за тупости, а не заговора? — Ты бросаешь тень, но не даёшь ответов. — Он подходит ближе. Голос чуть тише. — Слишком “нейтральная”. Слишком “осторожная”. Ни в ту, ни в другую сторону. Я был терпелив, Линь-Ли. Но знаешь, что бывает, когда ты не выбираешь сторону? Он делает паузу. Смотрит прямо в глаза. — Её выбирают за тебя. И если ты окажешься на той, где тебе не место — считай, ты уже не с нами. Лили усмехается. Очень медленно. Затягивается сигаретой, дым скользит в сторону проектора. А потом… сдержанно, сквозь зубы: — Если бы я хотела вас подставить, полковник, вы бы уже были без флотилии. И без головы. В лучшем случае — на лодке, гребущей вилкой. Офицеры напряжённо молчат. Один из них криво усмехается, но быстро опускает глаза. Куорич сдержан. Но его челюсть ходит под кожей. Он явно ожидал взрыва. А получил — отточенный ледяной удар. Лили делает шаг к нему. Небольшой. Но ощутимый. — Ты хочешь меня прижать? Прямо здесь, при всех? Доказательств — нет. Только твоя недоверчивая харя и комплекс “все меня предают”. — Она улыбается шире. — Ты хочешь, чтобы я сорвалась? Чтобы ты мог сказать: “Вот, видите? Агрессивная. Значит виновата.” — Но не выйдет. Я — злая. Не глупая. Он хмурится. Она, наоборот, выпрямляется. В её голосе — сталь. Живой яд. — Ещё раз на публике назовёшь меня Линь-Ли с таким выражением — и я научу твой аватар, каково это — дышать без горла. И не потому, что я дикая, а потому что я устала, когда из меня делают удобную мишень. Куорич замолкает. Он чувствует: перегнул. В комнате — звенящая тишина. Армдор смотрит на Лили чуть дольше, чем остальные. Взгляд напряжённый, но не осуждающий. Паук — сжав губы, смотрит только на неё. Ему страшно, но он горд. Лили развернулась. Бросила, уже уходя: — Знаешь, что самое страшное, полковник? Не то, что ты не веришь мне. А то, что однажды я перестану верить тебе. И тогда тебе действительно стоит бояться. Щелчок двери. Её нет. А в брифинг-зале остаётся только напряжение, которого хватит на три войны. Куорич не сдвигается с места. Но лицо его — холодное. Он не получил того, чего хотел. И это злит его куда сильнее, чем сама Лили. *** Слабый свет ламп мигает, будто база сама не уверена, хочет ли она быть светом или тенью. Воздух — тяжёлый. Запах проветривания и никотина. Лили сидит на ящике, низко, почти в полусогнутой позе. Курит быстро, короткими затяжками, будто пытается через табак выкурить злость. Одна нога нервно дёргается в воздухе, пяточка бьёт по металлу. Глаза — в пол. Плечи напряжены. Паука видно не сразу. Он появился на повороте, увидел её — и замер. Минуту стоял в тени. Потом — шагнул ближе. — Ты как… виверна на угле. Только не с крыльями, а с сигаретой. Лили не поднимает глаз. — Уходи, Паук. — Не уйду. Я же не Куорич. Она молчит. Только выбрасывает окурок с лёгкой злостью, как будто это именно его обвинения она отправила в металлический мусорный отсек. — Серьёзно, — продолжает Паук, тихо, — он… перегнул. Все видели. Даже Армдор выглядел так, будто хочет его стукнуть. Только безнаказанно этого не сделать. — Значит, я плохой пример. — Лили достаёт вторую сигарету, прикуривает. — Вот сиди и смотри, как на меня примеряют трибунал. Весёлое шоу. — Ты не виновата. — Конечно. — Криво. Резко. — Только я одна знала маршрут. Только я работала с картой. Только я — не “наша”, не “ихняя”. Зато самая удобная фигура на доске. Не пешка. Не ферзь. Так… странный, блядь, тень. Паука немного обжигает её тон. Но он остаётся. Присаживается рядом. Не рядом-рядом. На расстоянии, но с намерением быть рядом. — Они боятся тебя. Вот и всё. — Пусть боятся. — Лили выдыхает резко, дымом. — Только не надо из этого делать героизм. Я не героиня. Я не щит. Я… просто не могу, чтобы на меня снова вешали чужую вину. Я сто раз жила с тем, что “нельзя показать настоящую себя”. Потому что настоящую — не примут. И знаешь что? Она резко поворачивается к нему. Глаза — в упор. Тёмные. Горящие. Без защиты. — Мне надоело. Мне до зубовного скрежета надоело быть удобной. Я выживаю — зубами, когтями, язвами, но выживаю. И если кто-то решит, что это повод обвинить меня — я это проглочу. Но чтоб кто-то называл меня “предателем” только потому, что я не улыбаюсь в их сторону? Нет, Паук. Нет. Он молчит. Потом: — Знаешь, что я вижу? Она не отвечает. — Ты не выживаешь. Ты тащишь на себе этот цирк, при этом — никому не показываешь, насколько тяжело. Лили усмехается, криво, и снова дёргает ногой. Но не спорит. Он наклоняется чуть ближе. — Если тебя выкинут — я уйду с тобой. — Глупо. — сквозь зубы. — Ты не знаешь, куда я пойду. — Зато знаю, кто ты. Этого хватает. Пауза. Она смотрит на него. Долго. А потом выдыхает, почти со смехом: — Ты идиот, Паук. — Я знаю. Она улыбается. Совсем чуть-чуть. Уголком губ. Но всё внутри — всё ещё сжато. Просто теперь есть он, сидящий рядом. И это немного глушит ярость. — Ну, держись. Если меня завтра “заберут на допрос” — не забудь подложить в мою камеру пару книг и шоколад. Я хотя бы умру с комфортом. — Я подкину тебе сигареты. Чтобы ты не потеряла стиль. Лили хмыкает, опирается локтями на колени, устремляя взгляд куда-то в темноту коридора. — В конце концов, лучше быть неудобной, чем мёртвой и покорной. И на секунду — в её глазах снова вспыхивает тот огонь, который не могут задушить даже самые ядовитые обвинения. *** — Эй, смотри, наш домашний паучок. Всё туда-сюда, как будто на поводке. Паук не ответил. Коридор был пустым, только гул вентиляции в стенах. Он ускорил шаг. — Не торопись, братец. А то Линь-Ли будет ждать тебя разогретой, а ты — без смазки, — раздалось с хохотом. Паук остановился. На секунду. Пальцы сжались в кулак, но он не обернулся. — Слышал, она его на цепи держит. Спит с ним, чтобы по ночам не кусался. Наверное, учит на себе, как приручать хищников, — хохотал второй. — Или просто нравится, когда он ползает у ног. — Ага, — подхватил третий. — Ты только представь. Этот дохляк и Линь-Ли. Она сверху, сигарета в зубах, приказывает: “Ползи, Спайдербой, покажи, за что тебя держат рядом.” Ха-ха! Потом сего рука опускается ниже пояса, обозначая жест, и звучит: — Только предупреди, когда будет свободно у горловины. Может, ей уже скучно с одним паучком. — Думаете, она позволяет ему руками трогать? — с издёвкой бросил Райан. — Я бы на её месте просто привязал его к койке и использовал как грелку. Или как... знаете, подставку под сапоги. — Или на колени. Молча. Целует её ботинки и говорит спасибо, — подхватил другой. — Бьюсь об заклад, у него даже кличка есть: “Питомец Линь-Ли”. Паука прошиб холодный пот. Он стиснул зубы. Один шаг — и его дернули за плечо. — Ты куда? Ничего не ответишь? Или хочешь, чтобы Линь-Ли за тебя гавкнула? Он развернулся и толкнул того, что был ближе, в грудь. Но не сильно. Только чтобы показать — хватит. — Смотри-ка! Зажигается! — и тут же получил по лицу. Резко. Хлёстко. До крови и звонко. Смех снова вспыхнул. Вонючий, гнилой. — Эй. — Голос. Низкий. Острый. Тишина ударила по уху, будто кто-то сжал пространство. Лили стояла в конце коридора. На ней была куртка с расстёгнутым воротом, сигарета тлела в зубах, волосы стянуты назад. Взгляд — как нож, что только что из точила. — Ещё раз. Открой. Рот. Никто не двигался. — Я хочу послушать, — добавила она. — Что там про “питомца”? Про “разогрета”? Повтори. Но громко. Чтобы я запомнила твой голос, когда буду выбирать, кого в первую очередь из этой клоаки за шею вытаскивать. — Мы просто… шутим, — попытался Райан. — Это же... свои приколы. — Да, — спокойно. Почти хищно. — Очень свои. Такие... инцестные. У вас в отряде с чувством вкуса вообще плохо, да? Или мама слишком часто оставляла вас с дядей в гараже? Кто-то охнул. — Линь-Ли... — начал один из них, нервно. Она замерла. Пауза. — Назови меня так ещё раз, и я проверю, какой из вас сможет есть кашу с трубки. Молчание. — Пошли вон, — шепнула она. — До того, как я серьёзно разозлюсь. И, кстати... если вы хоть плевком коснётесь его — я вас не прикончу. Я вас перевоспитаю. Настолько, что ваш командир сам попросит, чтобы вас списали с позором. Они ушли. Без хохота. Без слов. Когда остались вдвоём, Лили выдохнула, поглядев на Паука. — Ты цел? Он молча кивнул. — Хорошо. Потому что если ты скажешь, что ты их “понял” — я тебя выволоку за ухо и заставлю перечитать каждый пункт военного устава. Вслух. На утренней планёрке. В рифме. Он фыркнул. Она продолжила: — Я тебе говорила: любой, кто шутит о тебе грязно — уже не шутит. Он пытается сделать из тебя удобную мишень. Не позволяй. Ни словом. Ни молчанием. Ударь — если надо. Я прикрою. И прошептала, почти ласково, но с металлом: — Потому что ты не игрушка. Ты мой чёртов брат. А значит — трогать тебя можно только через мой труп. И даже тогда — только по частям. *** Они молча добрались до одной из технических комнат — узкой, с перегородкой, уставленной ящиками с медикаментами и запасами. Лили молча откинула крышку ящика, бросила Пауку жест: — Садись. Не рыпайся. Он послушно опустился на край стола, сжав зубы. Лили достала антисептик и ватку, встряхнула пузырёк, не глядя. — Это больно? — спросил он хрипло, указывая на разбитую скулу. Она смерила его взглядом, как будто он спросил, течёт ли вода в океане. — Нет, это щекотно. Щас начнёт петь и рассказывать сказки. Паук фыркнул. И тут же — зашипел, когда она коснулась ваткой под глазом. — Ну прости, принцесса. Не знала, что у тебя кожа из лепестков. — Она говорила нарочито сухо, но рука её была точной. — Ударили не сильно. Видимо, мозги им всё-таки дороги. Хоть какие-то. Он отвернулся, глядя в сторону. — Знаешь… если бы ты не пришла… — Они бы закончили. И ушли. — Лили пожала плечами. — Не потому что они смелые. А потому что такие как они — всегда гавкают в стае. В одиночку они даже заткнуть тебя не смогут. Она аккуратно нанесла пластырь, придавила пальцами, проверяя, чтобы держалось. — Готово. Теперь ты снова красив как африканский тапир с похмелья. — Это комплимент? — Абсолютно. Они выживают даже в канализации. Ты — в лаборатории. Почти одно и то же. Он усмехнулся. Но потом снова стал серьёзным. — Ты злишься? — Я всегда злюсь, — коротко. — Но сейчас особенно. Потому что это не просто тупые шутки. Это метка. Такая, что не смывается. Ты для них не человек, а повод. Мишень. “Питомец Линь-Ли”, мать их. — Эй, — сказал он, вдруг мягко. — Я не стыжусь быть рядом с тобой. Это они... просто гниют изнутри. Лили замерла. Смотрела на него несколько секунд. А потом, неожиданно, коснулась его лба двумя пальцами. — Ну вот, теперь точно. Удар по голове, и ты заговорил умно. Надеюсь, не навсегда. Она выпрямилась, бросила ватный тампон в бак и взяла сигарету из внутреннего кармана. — Пошли. Я тебе потом покажу, как дать по зубам, чтобы не выглядеть как мстящая чайка. Он поднялся. Чуть пошатываясь. Лили перехватила его за плечо, коротко, по-своему резко, но крепко. — И да. Я серьёзно. Трогать тебя — через мой труп. Или после моего утреннего кофе. Что, в принципе, одно и то же. Он усмехнулся шире. А она выдохнула дым — в потолок, в коридор, во всё, что не касалось их двоих. — Идём, паучок. Пора показать этим уродам, что ты не ползёшь — ты держишься. *** Пахло озоном, влажной пылью и чем-то живым, диким. Лили уже знала путь. Ноги сами несли по едва приметной тропе — за линию радаров, за границу света. Там, где камеры не ловят, а тени дышат в унисон с землёй. Торук не прилетел — он уже ждал. На той же скале, на том же ветру, что и в прошлый раз. Он всегда чувствовал её первой. Он знал. Она не спешила. Закинула ногу на ногу, присела на плоский камень у подножия скалы и без слов вытащила из кармана свёрток с куском жареного мяса. — Сегодня с корочкой, — хмыкнула. — Старалась. Даже не уронила, пока убегала от скуки. Торук поднял голову. Слегка. Почти незаметно. И всё же — достаточно, чтобы она знала: слушает. — Видел бы ты этих “солдатиков”, — выдохнула с дымом. — Я-то думала, их больше интересуют патроны и казарменный кофе. А оказывается, у них там целый фан-клуб “Что бы мы сделали с Линь-Ли, если бы были смелее и тупее”. Она щёлкнула пепел в сторону, не глядя. — Паучка обложили. Воняли, как канализация после бури. Такие шутки… что у меня даже сарказм сбился с ритма. Я аж три секунды молчала — представляешь? Катастрофа. Надо в календарь занести. Торук не двинулся. Только веки опустил чуть ниже. Как будто не удивлён. Как будто понимает. — И вот знаешь, — продолжила она, чуть тише, — мне-то пофиг. Правда. Сколько раз уже слышала подобное. Кто я, с кем сплю, зачем жива — всё в одной куче. Но... Паук. Она замолчала. Сигарета трещала в пальцах. — Он не заслужил. Ни их яда. Ни кулака в лицо. Ни мерзких фантазий. Он просто... пытался идти мимо. А в итоге — как мишень в тире. Торук дышал ровно. Но не отводил взгляда. Лили выдохнула резко: — Я врезалась бы каждому. В зубы. Или ниже. Но нельзя. Пока нельзя. Приходится улыбаться и делать вид, что “всё под контролем”. Она закинула голову назад и издала короткий, сухой смешок. — Никогда не думала, что выговорюсь хищнику весом в три тонны. Но знаешь что, красавец? Повернулась к нему. — Ты — единственный, кто не пытается прикинуться кем-то. Не улыбается, когда хочет рвать. Не шепчет гадости, когда думает, что ты не слышишь. Снова тишина. Только их дыхание. Только ночь. Торук наклонил голову, медленно, почти как поклон. Лили встала. Подошла ближе. Осторожно, но без страха. — Ты не спас меня. Не должен. Но ты помнишь. И этого — достаточно. Она бросила остаток мяса у его лап и добавила: — В следующий раз я принесу печени. Кто знает, может, ты — гурман. Снова усмехнулась. Потом посмотрела ему в глаза. Долго. — Ну что, полетаем, красавчик? — хрипло выдохнула Лили, приподняв бровь. Торук расправил крылья в ответ — будто сам ждал, когда она скажет. Она взобралась ловко, привычно, как будто делала это всю жизнь, хотя всё ещё ощущала это чувство: не трепет — нет. А ту самую злую свободу, которую невозможно приручить, но можно разделить. Он взмыл в воздух. Резко, почти вертикально — и Лили выдохнула, раскинув руки, как будто хотела схватить небо. Волосы хлестали по щекам, куртка распахнулась. Высота давила в грудь, но не тяжело — наоборот, как будто там, внизу, что-то сняло руки с горла. Ветер. Только он. И над Пандорой — тишина. Чистая. Живая. Такая, которую не замутить словами. — Знаешь, — прокричала она в вихре, — иногда я думаю, что ты лучше всех тех, кого я называю людьми. У тебя нет языка. Но ты не лжёшь. Торук пролетел над скалами, между гребней, задел край ветки мощным крылом. Снизу шевельнулись стаи птиц, взлетели в панике. А Лили только смеялась — резко, неуклюже, как будто из неё выплёскивалось всё, что гнило внутри. — Громче! — крикнула она ему. — Ещё выше, чёрт тебя дери! И он послушал. Взмыл. И тогда — её осенило. Не мысль. Ощущение. Вспышка, будто кто-то поднёс огонь к бензину в её голове. Она резко подалась вперёд, цепляясь крепче, и прошептала, почти не веря себе: — Подожди. Я знаю, куда. Глаза сузились. Сердце застучало быстрее — не от полёта, от понимания. — Летим, — выдохнула. — Через перевал. В горы. К лаборатории Макса и Норма. Спонтанность. Без плана. Без предупреждения. Почти безумие. Но в её груди зазвенело что-то очень знакомое — как звон тревоги, который она когда-то сама отключила. — Там что-то ждёт. Я не знаю, что... — она глянула в небо. — Но я это чувствую. Торук рванул в сторону, не задавая вопросов. А Лили — просто держалась. Дышала. И, впервые за долгое время, не чувствовала себя загнанной. Потому что это решение — её. Не приказ. Не долг. Не выживание. Просто зов. И он становился громче с каждым взмахом крыльев. *** Лаборатория показалась между скал — будто выросла из земли, прячущаяся в зелени и камнях. Стеклянные панели, тускло отражающие утренний свет, маскировались под листву, а антенны утопали в зарослях, будто сама природа пыталась спрятать их от чужих глаз. Лили замедлила полёт задолго до того, как Торук мог попасть в зону видимости. Её руки крепче вцепились в переплетённые узы, и она чуть наклонилась вперёд, прошептав: — Тормозим, дружище. Нам туда... но незаметно. Торук будто понял. Взмахнул крыльями шире, мягко начал снижаться, уходя по дуге в сторону от основной тропы. Лили прищурилась, подмечая всё: утёсы, заросли, маленькую расщелину между двумя каменными пластами, что могла бы стать укрытием. — Там. — она указала чуть вбок. — Притворимся, что нас нет. Они опустились в ложбину, где земля прогибалась под слоем мягкого мха, а густые ветви образовывали естественный навес. Лили спрыгнула первой, скользнув по боку Торука и приземлившись в траву почти бесшумно. Потом — присела, приподняла плащ, накрывая его спину. Плотная ткань, пропитанная грязью и водорослями, теперь должна была сбить тепловой след. — Отдыхай, великан. Только не дыши громко, ладно? Торук чуть качнул головой, тени крыльев дрогнули. Он замер, словно знал цену тишины. Лили встала во весь рост и выдохнула. Впереди был спуск — узкая каменная тропа, ведущая к боковому входу лаборатории. Дальше — дело не в том, откроют ли ей дверь. А в том, что она сама готова войти. — Ну что ж… — она провела пальцами по щеке, отгоняя усталость, — Посмотрим, что вы там прятали. Она двинулась вперёд. Осторожно, как разведчик. Как чужая, вернувшаяся в свой дом через чёрный ход. Но уже не та, что когда-то уходила отсюда. Теперь — Лили шла не за ответами. Она шла, потому что где-то внутри знала: всё начинается именно здесь…