Часть 8 - Когда тишина говорит

Что-то щёлкнуло — не слухом, а где-то в животе, как вспышка перед падением. И всё… сместилось. Не резко, не больно. Просто тишина взяла её за руку, мягко, но цепко, как вода, затягивающая вглубь. Тело перестало отзываться — стало лёгким, почти прозрачным, и с каждой секундой её отдаляло от всего знакомого: от дома, от запаха моря, от Кири… как будто она сама перестала быть Кири. Она очнулась стоя. Без воспоминаний, как дошла сюда. Перед ней — луговина. Протянутая, как сон: трава слишком зелёная, неестественно ровная, ни одного изгиба. Тёмные деревья по краям — без ветра, без жизни, просто силуэты, нарисованные углём. Небо — серо-лиловое, как будто вечер и утро сцепились и не могут решить, кто из них важнее. Всё будто... замерло. Кири моргнула. И в этот миг её коснулась дрожь — не по коже, а изнутри. Будто внутри неё что-то тоже встало на паузу. Что-то, что обычно шевелилось, как вторая сущность. Эйва? Интуиция? Мать? Она не знала. Но сейчас… всё было пусто. Она прошлась вперёд. Пальцы на ногах касались земли — да, она босиком, но трава здесь слишком мягкая, как мох, как будто не трава вовсе. — Где я? Это сон? Нет… это не просто сон. Это что-то другое. Она остановилась. В центре луга — нечто. Что-то вроде озера, но поверхность — матовая, как дым, разлитый по стеклу. Ни ряби, ни отражения. Она потянулась рукой — и увидела, как тень от пальцев исчезает ещё до того, как прикоснулась. — Я видела это место раньше… или чувствовала?.. Кири села на корточки. Провела рукой по поверхности. Никакой воды. Ни холода. Ни отклика. Просто… тишина. Та, от которой закладывает уши. Та, что давит, как давление в глубине, когда ты слишком долго держишь дыхание. — Это не то, о чём можно спросить маму. Не то, что можно объяснить кому-то. Это внутри. Это как будто я смотрю в себя — но не одна. Снова встала. Посмотрела по сторонам. Ни звука. Ни птичьего крика. Ни стрекота жуков. Даже собственное дыхание казалось чужим — как будто она слушает кого-то другого. — Но я не боюсь. Почему я не боюсь?.. Кири вдруг поняла — что-то ждёт её здесь. Не угроза. Не зверь. Но… кто-то. И этот кто-то… знает её. Лучше, чем она сама. Она сделала шаг — один-единственный, вперёд, будто собиралась просто обойти озеро. Но земля… провалилась. Не исчезла, не хрустнула под ногами, а словно сменилась, как слайд в голограмме. Без предупреждения, без щелчка. И всё — стало другим. Запах. Первый удар — запах. Металл, пыль, что-то едва уловимое — как перегретая изоляция проводов. И резкий, настырный запах табака. Кири дёрнулась, инстинктивно отступив — но позади уже была стена. Не трава. Не воздух. Серая, грубая, с поцарапанным покрытием и облупленной маркировкой сбоку. Её ладони коснулись холода — это было настоящее. Настоящее ощущение. Что это?.. Где трава? Где свет? Где я?.. Мир вокруг обострился до боли в ушах. Комната. Металлическая. Низкий потолок. Потёртая койка с криво заправленным одеялом, над ней — закреплённый светильник, светивший тускло-жёлтым, как галоген после перебоя. На одной из стен — старая, выцветшая фотография, приколотая изолентой. На полу — ботинки. А рядом с ними — развалившаяся пачка сигарет и лист бумаги с мелкими схемами и каракулями. Комната была… живой. Пропитанной чужой жизнью. Каждая трещина, каждый заваленный уголок — словно говорил: это место не любит порядок, но в нём всё — на своём месте. И тогда — голос. Не испугал. Не напугал. Просто разрезал тишину. — Ну наконец-то, малявка. Кири вздрогнула и обернулась. Лили стояла у противоположной стены. Одна нога — на табурете, руки скрещены, сигарета — зажата в зубах, но не горит. Не зажжена. Просто висит там, как привычный элемент. Как броня. На ней — простая чёрная майка, старая, выцветшая, с рваным краем. Шрамы на шее, тени под глазами. Но взгляд — как будто она не удивлена. Как будто ждала. Кири не знала, что сказать. Горло стянуло, словно воздух вдруг стал плотнее. Не от страха. От… странного узнавания. Лили усмехнулась. Не зло. Без язвы. Скорее… с грустью, которая пряталась где-то в уголке губ. — Стоишь, как будто влетела в сортир мужской. Расслабься. Это просто моя комната. Кири моргнула. Всё ещё молчала. Лили оттолкнулась от стены, подошла ближе. Не быстро. Но шаги были уверенными. Прямыми. — Не знаю, как ты сюда пробралась. Обычно сюда народ без пропуска не пускает. Она кивнула на дверь. — Не бойся. Я тебя не укушу. Даже если ты будешь задавать дурацкие вопросы. Хотя я предпочла бы, чтобы ты просто помолчала немного. Мне непривычно, когда тут кто-то кроме меня. Кири улыбнулась. Нерешительно. Это она… Настоящая? Нет. Сон. Или... что-то между. Но это — она. Живая. Прямая. И не уходит. Не исчезает. Просто… рядом. Они вышли в коридор, и свет вдруг стал другой. Холодный. Синеватый. Искусственный, как в лабораториях — только лампы не мерцали, а напротив: горели слишком ровно, мёртво, без тени. Стены — матовые, светло-серые, с панелями, выеденными временем. Тут и там — сорванные таблички, пятна ржавчины на болтах, следы чьих-то ботинок, давно въевшиеся в плитку. Воздух был… густым. Пахло старым маслом, термопластиком, и ещё — каким-то едва уловимым запахом крови, такой, что уже не острая, а просто где-то в бетоне. Кири шла рядом с Лили, чуть прижав плечи. Словно боялась задеть что-то невидимое. — Где мы? — спросила она наконец, не выдержав. — В раю, — отозвалась Лили, не глядя на неё. — Версия 2.0. С кондиционером и душем через раз. Кири скосила взгляд. Но Лили уже свернула за угол, бросив через плечо: — Тебе же не сказали? Это всё было в рекламной брошюре: «Лучшие воспоминания солдат RDA! Холод, сталь, отсутствие приватности и еда, от которой хочется добровольно задохнуться в атмосфере Пандоры!» Подписывайся сейчас и получи бонус — одиночество! Голос её звучал легко. Почти беззаботно. Но в этом беззабудстве было что-то… слишком отработанное. Как маска, которую носишь столько лет, что она приросла к лицу. — Это… место реально? — Кири попыталась снова. — Реальнее некуда. Особенно в пятницу, когда вентиляция даёт сбой. Тут тогда атмосфера как у прокисшего ската под солнцем. — Но… это база? — Это было базой, — уточнила Лили. — Сейчас — музей боли и личных комплексов. Ты просто попала на экскурсию по моему прошлому. Смотри по сторонам, ничего не трогай. Они свернули в ещё один коридор, и Кири вдруг почувствовала: здесь кто-то когда-то очень сильно кричал. Нет, не слышала звука — просто… тело помнило. В этих стенах что-то осталось. Лили остановилась перед дверью, хлопнула ладонью по панели. Та мигнула, зашипела — и расползлась в стороны. Внутри было теплее. Небольшое помещение, то ли кухня, то ли комната отдыха. Потрёпанный стол с прожжённой столешницей, у стены — обшарпанный автомат, в углу — складной диван с покрывалом цвета ржавчины. Пара стульев, один с подломанной спинкой. Но… пахло иначе. Чаем. Человеком. Не базой. — Добро пожаловать, — сказала Лили, проходя внутрь. — Кулинарный рай. Здесь я в девять лет сожгла плиту и научилась варить чай из фильтров для воды и ворованной корицы. Она наклонилась, достала откуда-то из металлического ящика старый, поцарапанный чайник. Поставила его на плитку. — Садись. Сейчас будет банкет. Кири села на край дивана, прижав колени. Она всё ещё чувствовала, как тень прошлого тянется по стенам, как будто время здесь не прошло, а просто ждёт за углом. Лили вернулась с пледом. Мягким. Потасканным, с вытершимися краями. Бросила его Кири на плечи. — Держи. Выглядишь, как мокрый айва-птенец после грозы. Только без перьев. Кири натянула угол пледа на ладони. Он пах странно — смесь табака, масла и... чего-то родного. А Лили уже наливала чай, молча, будто это был ритуал. Пар поднимался из чашек — в этом свете казался почти синим. — Этот чай... с привкусом шестерёнки, — Кири поморщилась, но сделала ещё глоток. — Ага. У нас тут особый сорт: "Ржавый рассвет", с ароматом тоски по нормальной пище. Заваривается на фильтре из разбитых иллюзий и старых инструкций по эвакуации, — отозвалась Лили, устроившись обратно на столе. Она стряхнула пепел в пустую кружку, прищурилась. — В принципе, если пить в темноте — почти не так мерзко. — Ты когда-нибудь пробовала варить что-то нормальное? — Варить? Тут? На этой посудомойке из ада? Разве что собственные нервы. Кири уселась на диване поудобнее, завернулась в плед с головой, только нос торчит. — А я умею делать лепёшки. Ну, почти. Они обычно горят с одной стороны. — Отлично, значит, ты можешь кормить врагов. Сначала они поперхнутся, потом умрут от гастрита. Гуманно. Она говорила в привычной язвительной манере, но интонации были мягче, чем обычно. Без уколов. Без защиты. — А я как-то пыталась сварить суп из аварийного пайка. Он вздулся. Я подумала, что это будет эффектно. В итоге — нет. Кири прыснула. — И каков был вкус? — Как у мокрой тряпки, которую уронили в радиацию. Зато сытно. Пауза. За стеной потрескивала вентиляция. Или это был просто сон, в котором тишина умела звучать. — А тут всегда было так тихо? — Кири прислушалась. — Нет. Когда я была жива — тут гремело, орало, взрывалось. Сейчас… затишье. Может, сон просто такой. Или память. Лили затянулась снова. Откинулась на спину, смотрела в потолок. — Ты вообще спишь? — вдруг спросила она. — Да. Только не всегда. Иногда тело спит, а внутри будто бегаю. — Угу. У меня так было, когда я жила в казарме. Спишь — а мозг по спискам пробегается: "Зарядка. Встать. Не показать эмоции. Проверить оружие. Улыбнуться, но не сильно. Сделать вид, что всё нормально." Утомляет, если честно. — Сейчас ты отдыхаешь? Лили фыркнула. — Учитывая, что разговариваю с подростком, которого второй раз вижу вживую, — да, я на спа-курорте. Осталось только, чтобы кто-нибудь принёс мне кокос и сказал, что война отменяется. Они обе засмеялись. Тихо, без усилия. Усталый, почти сонный смех. Потом опять тишина. Снова не гнетущая. Просто… нормальная. Такая, какая бывает в доме, когда поздняя ночь, чай уже остыл, и никто не спешит вставать. Кири свернулась клубком на диване. Лили осталась на столе, сигарета потухла, а она и не заметила. Пауза. Кири зевнула, закрыв рот рукой. — Я б тут осталась. Просто посидеть. — О, милости прошу. Взрослая тётя Лили одобрит твою заявку на временное перемирие с реальностью. Только не влюбляйся в интерьер. — Уже поздно. Я влюбилась в автомат с кофе. Лили усмехнулась, глядя в темноту за дверью. — Этот ублюдок недостоин тебя. — А что ты думаешь о Пауке? — спросила Кири так, будто речь шла не о человеке, а о дожде или луне. Лили чуть приподняла бровь. — Думаю, что он идиот. Но с потенциалом. Такой, знаешь, типичный «я всё докажу, а потом случайно всех спасу» персонаж. Ходячая ошибка, обмотанная добротой и глупостью. Она затянулась. — Люблю таких. Они либо погибают, либо становятся легендами. — Он хороший. — Ага. В этом и проблема. На Пандоре «хороший» — это диагноз с прогнозом "не жилец". Кири потёрла нос, уткнувшись в чашку. Плед уже почти сполз — но было тепло. Настоящее. Она не смотрела на Лили, просто сказала: — Он как будто сам не знает, где его дом. — Да кто из нас знает? Лили не продолжила. Просто сидела, покачивая ногой. Сигарета давно погасла. Но пальцы всё ещё держали её — как привычку, которую невозможно выжечь. — А ты? — спросила Кири. — Я? Мой дом — это мой череп. Всё, что снаружи — временно. Даже это. И снова — тишина. Но Кири уже не чувствовала в ней холода. Только отражение собственного состояния. Здесь не надо было объяснять. Просто быть. — А ты… — Лили вдруг заговорила, не глядя на неё, — передай кое-кому… Если вдруг увидишь. Кири повернулась к ней. — Кому? — Нетейаму. И тут — паузу можно было резать ножом. Кири даже чуть подалась вперёд. — Ты знаешь Нетейама? Лили кивнула, будто между прочим. В голосе — ничего особенного. Только... странная мягкость, спрятанная за колкостью. — Ну, мы с ним… пару раз вместе не умирали. Плюс-минус. Он из тех, кто лезет туда, где всё горит, и тащит тебя за шкирку, потому что, видите ли, так будет «правильно». Она фыркнула. — Занудный. Упрямый. Светится, как дурацкий фонарь. Твоя противоположность. Кири прищурилась. — Ты говоришь о нём с ухмылкой. Но я слышу, как тебе… — ...не всё равно? — Лили усмехнулась. — Я не святая, но не чудовище. — Что передать? Лили задумалась. Задержала дыхание. Потом выдохнула — и, наконец, сказала тихо, почти не вслух: — Что он был первым, кто посмотрел на меня так, будто я не сломана. Она потёрла лицо ладонью. — И что я это запомнила. Даже если он — нет. Кири молчала. В груди что-то дрогнуло. Легко. Но не пусто. — Я передам, — сказала она. Лили кивнула, будто это ничего не значит. Но глаза её чуть блеснули. — Только скажи это так, чтобы он не решил, что я в него влюблена. Мне ж ещё репутацию сохранять. Кири хихикнула. — Скажу, что ты его терпеть не можешь, но уважала за настойчивость. — Идеально. Можешь ещё добавить, что он ведёт себя как бабушка. Вечно лезет с советами. — А ты — как дедушка с сигаретой. — Прекрасно. Мы — будущая ячейка общества. *** Чай остыл. Плед стал тяжёлым. Воздух — гуще. Не сразу, не резко — просто как будто лампы потускнели, а вместе с ними и цвета вокруг. Свет стал чуть более серым, границы предметов — размытыми, как в раннем тумане. Лили что-то бормотала себе под нос, лениво, не торопясь. Перебирала чайные ложки в ящике, как будто искала золото среди хлама. Кири сидела с поджатыми ногами и наблюдала, как от стены отходит тонкая трещина — совсем едва, как волос. Но ничего не сказала. Просто... почувствовала. Как что-то внутри тоже дрогнуло. — У тебя всегда так бывает? — спросила она. — Когда ты засыпаешь? Лили не сразу ответила. — Бывает. Но только когда устала настолько, что даже воспоминания не спорят. Только лежат тихо. Она повернулась. Смотрела на Кири чуть дольше, чем обычно. Тише. Словно хотела запомнить. — Знаешь, — сказала Лили, — если бы всё закончилось… нормально… я бы хотела остаться где-то вроде этого. Вонючий чай, омерзительные стены и ты — нытик в пледе. — А ты — с сигаретой и ложкой как оружием. — Классика. Ужиться бы смогли. И в этот момент — потолок чуть дрогнул. Почти незаметно. Как будто здание вздохнуло. Кири посмотрела вверх, потом — на Лили. Задумалась. И, не поднимая головы, не меняя интонации, тихо сказала: — А ты знаешь, кто мой отец? Воздух замер. Плитка пола — не скрипнула, а просто исказилась. На долю секунды. Как будто свет под ней стал отражать не то, что есть, а то, что должно быть спрятано. Лили не ответила. Просто замерла, глядя в одну точку. Сигарета в пальцах — погасла, но она не заметила. Рука с ложкой осталась на полпути к кружке. Кири почувствовала, как в ушах стало глухо, будто глубоко под водой. Трещина по стене теперь была видна отчётливо. Ползла, как тонкий след молнии, как царапина на коже сна. — Лили? — позвала она, тише. — Не надо, — прошептала та. Голос — не угрожающий, не гневный. Просто уставший. Просвечивающий. — Но я хочу знать. — Я тоже хотела. Когда-то. Стены начали дребезжать. Совсем чуть-чуть. Как будто вибрация пошла откуда-то из глубины — не слышно, но по костям чувствуется. Кири попыталась дотронуться до её руки — но… не смогла. Пространство между ними стало вязким. Как будто воздух уплотнился. Или время. — Эйва не даст, — сказала Лили почти спокойно. — Пока рано. Ты не готова. Пауза. — А может… не она. Свет моргнул. Кружка упала со стола — беззвучно. Только Кири это увидела. Всё начало соскальзывать, будто кто-то вытащил ковер из-под сцены. — Лили!.. — вырвалось у неё. Лили медленно подняла глаза. Улыбнулась. Совсем чуть-чуть. — Я запомнила тебя такой. Не теряйся. И тогда — всё рухнуло. Пол под ней… провалился. Но не резко. Не с хрустом. А будто ушёл в сторону — как шёлковая ткань, ускользающая из-под ног. Пространство скрутилось, воздух затянуло внутрь, свет вспыхнул — не белым, а таким тускло-оранжевым, как когда глаза в темноте ловят тень костра. Кири не успела вскрикнуть. Горло не открылось. Тело не подчинилось. И вот — тянет вниз. Не больно. Даже не страшно. Просто… Как будто всё её — сердце, сознание, память, — начало растворяться в падении. Тени стен, лицо Лили, чайная кружка — всё размылось, как выстиранная фотография под дождём. Пух. Резкий толчок. Воздух хлестнул в грудь. Потом — тишина. — Кири. Голос. — Кири, слышишь меня? Шепот. Искажённый. Слишком близкий, как будто внутри головы. Руки. Холодные. Кто-то трясёт её за плечо. — Она очнулась?.. Подождите. Шорохи. Резкие вдохи. Кто-то заплакал. Очень тихо, быстро подавив звук. Кири вздрогнула. Веки тяжёлые. Воздух сухой. В носу — запах пепла и смолы. Грудь — будто запечатана. Она сделала вдох. Потом ещё один. Медленно. Глубоко. Голова гудит. — Кири… Слава Эйве… — голос дрожит, но узнаваемый. Мама. Нейтири. Пальцы обвивают её руку — тёплые, чуть подрагивающие. — Девочка моя, ты с нами… — это уже отец. Голос глухой, сдержанный, но что-то сломалось в этой сдержанности. Кири попыталась открыть глаза. Свет ударил резко. Бело-золотисто. Всё поплыло. Сон. Где он?.. Лили?.. Щека коснулась чьей-то ладони. Кто-то приложил прохладный платок к её лбу. — Не шевелись. Всё хорошо. Мы рядом, — шепчет Ло’ак. Он держит её за вторую руку, крепко, как будто боится отпустить. Она не отвечает. Не может. Всё тело — будто ватное. В горле — пусто. Слёзы подступают, не от боли — от ощущения, что она где-то побывала, но уже не вернётся. Кто-то гладит её по волосам. Джейк. Или Нейтири. Все — здесь. Все — живые. Но она — где-то осталась. Там. В том чайном дыме. В голосе, который не успел договорить. Грудь сдавливает. — Всё хорошо… Ты дома… Слышишь? Кири не отвечает. Только сжимает руку матери. Сильно. До боли. Чтобы не отпустили. Вдруг доносится голос младшей. Тук слепо тянулась к ней, звала тихо. — Кири?.. Ты здесь?.. Ты нас слышишь? — Да… — выдыхает она. Еле слышно. Одним словом. И мир снова собирается. Пальцы, голоса, дыхание. Всё здесь. Но внутри — пустота, которую никто не замечает. Кроме неё. *** Она сидела, укрытая лёгким покрывалом, пока комната медленно заполнялась звуками жизни. Кто-то ходил кругами, кто-то ставил чашку с водой на тумбу, а кто-то — просто стоял рядом, молча, слишком крепко сжимая её руку, будто боялся отпустить. Кири ещё не полностью вернулась в тело. Ощущения были как после глубины — когда всплыл слишком быстро, и уши звенят, и мир кажется на полтона тише, чем должен быть. Но глаза уже не дрожали. Дыхание стало ровным. И страх — отступил. Семья была рядом: Джейк сидел напротив, Нейтири стояла чуть в стороне, чуть напряжённая — не из тревоги, а от чего-то другого, старого, не прожитого. Нетейам — неподалёку, на коленях у стены, почти не дышал. Ло’ак сидел на полу, обняв Тук, которая всматривалась в сестру, как в возвращённое солнце. Кири сглотнула. Посмотрела на них. — Я видела Лили, — сказала она тихо. Без вступлений, без объяснений. Все сразу замерли. Не удивлённо — ошарашенно. Как будто кто-то сказал: вот, мы нашли кусок прошлого, который вы прятали так долго, что забыли, как он пахнет. — Это… — начал Джейк, но не закончил. Взгляд его на мгновение потемнел. — Это была не память, — продолжила Кири. — Не просто сон. Я… я была рядом с ней. Там. Сидела. Разговаривала. Мы пили чай на базе. Она давала мне плед, шутила про кофемашину, ругалась на всё вокруг, как будто… как будто не умерла. Как будто живёт — в этом сне, отдельно от всего. Нейтири медленно опустилась рядом, едва касаясь рукой её колена. — Ты уверена, что это была она? Кири кивнула. — Уверена так, как чувствую вас. Пауза. — Я давно ощущаю её. Тенью. Иногда — голосом. Но в этот раз всё было иначе. Она ждала. И когда я оказалась там — просто сказала: «Ну наконец-то, малявка». Ло’ак вскинул брови. — Малявка? Звучит как она. Даже я такое помню. Из записей Труди. Нетейам тихо выдохнул, не поднимая взгляда. Его тень на стене дрогнула. — Она была… настоящей? — спросила Тук. — Да, — Кири улыбнулась. — И странной. И грубой. И… доброй. Но не вслух. Как будто прятала всё внутри, но не могла спрятать от меня. Джейк встал, прошёлся по комнате, упёрся руками в косяк. Он что-то вспоминал. Может, день, когда Лили ушла на базу. Может, тот последний видеозаписанный монолог, что она оставила. — И ты с ней… просто говорила? — наконец спросил он. — Да, — кивнула Кири. — Мы говорили о ерунде. Она дразнила меня. Мы вспоминали Паука. Она называла его "ходячей ошибкой с добрым сердцем", смеялась над тем, как я завариваю чай. Там не было ни Эйвы, ни деревьев, ни света. Только старая база, кухня, тёплый плед, сигареты, и её глаза. Уставшие. Но живые. Нейтири прикрыла рот рукой. Не заплакала. Но что-то в лице изменилось — взрослая боль, та, что уже не хлещет наружу, а тонет внутри. — И потом всё рухнуло, — добавила Кири. Она говорила ровно, но голос дрожал. — Я задала вопрос. Один. И всё начало ломаться. Трещины по стенам, потолок осыпался, воздух стал густым, как вода. Она хотела остаться со мной, я чувствовала. Но… её вырвало. Меня — тоже. И теперь… Пауза. — Теперь мне страшно, что я больше её не увижу. В комнате повисла тишина. Такая, в которой даже дыхание — это уже звук. — Но ты её уже увидела, — прошептал Нетейам. Кири посмотрела на него. Долго. Он понял. И больше ничего не сказал. Никто не спорил, не пытался рационализировать. Все просто были рядом. Потому что иногда, чтобы поверить, не нужны доказательства. Нужны глаза Кири. Её голос. Её молчание. Ло’ак первым подвинулся ближе, сел рядом. Потом Тук. Потом Джейк. И в какой-то момент Кири оказалась в кругу рук, дыханий, тел — в их доме. Где все живы. Где она не одна. …Молчание стояло вязкое. Такое, в котором звенят мысли и щемит под рёбрами. Кири сидела с опущенными плечами, глаза потемнели, но не от страха. Просто всё это было слишком большим — сон, Лили, её голос, чай на кухне, и... пустота после. Все вокруг тоже молчали. Никто не знал, что сказать. И в какой-то момент Ло’ак резко зашевелился. Сначала дёрнул плечом, потом поднялся, шумно втянул воздух. — Ну, — сказал он, почти бодро, — я рад, что Лили хотя бы не показалась тебе в виде призрачного духа с бензопилой. Пауза. Молчание. Он развёл руками. — Что? Я пытаюсь поддержать настроение! Это моя функция в стае — неловкие шутки, кривые ухмылки и эмоциональные скачки. Без меня вы бы тут уже в депрессию впали, сели в кружочек и начали петь грустные песни у костра. Тук прыснула. Нетейам закатил глаза, но уголок губ дёрнулся. Нейтири чуть склонила голову, как будто мысленно оценила — стоит ли прикрикнуть. Джейк хмыкнул, почти незаметно. Только Кири продолжала смотреть в одну точку. — Спасибо, Ло’ак, — сказала она наконец, спокойно. — Теперь я точно не усну. Буду представлять Лили с бензопилой, шепчущей: «Сделай чай, малявка». Ло’ак театрально откинулся назад. — Вот! Это уже прогресс! У нас тут уже образы, юмор, эмоциональная активность! Работаю не зря. Кири впервые за всё время улыбнулась по-настоящему. Не уголком губ. А будто чуть согрелась изнутри. — Если я завтра найду пилу у себя в комнате, я расскажу Лили, что это был ты. — Пф. Она, скорее всего, одобрит. И снова — лёгкая тишина. Но уже другая. Не гнетущая. Просто… отдыхающая. Джейк мягко положил руку на плечо Кири. — Мы здесь. И ты с нами. А всё остальное… — он посмотрел в сторону, где за тонкой стенкой шумел лес, — пусть придёт, когда будет готово. Кири кивнула. Но внутри себя всё ещё слышала голос: «Я запомнила тебя такой. Не теряйся.» *** Ткань палатки лениво покачивалась от ветра, пропуская внутрь редкие полоски холодного света. Снаружи слышался треск насекомых, шелест листвы, негромкий плеск воды — будто сама Пандора дышала медленно, глубоко, чтобы не спугнуть покой. Внутри — двое. Кири сидела, обняв колени, подперев подбородок. На ней всё ещё был тот же самый тонкий плед, пахнущий сушёными травами и чем-то металлическим — словно сны тоже оставляют следы. Нетейам лежал на спине, глядя в потолок, закинув руки за голову. Он не шевелился — даже дышал почти бесшумно. Только подбородок иногда дёргался — как будто сдерживал слово, которое так и не решался сказать. Они были рядом. Но каждый — в другой вселенной. Кири думала о Лили. О том, как она сидела на столе, курила, как будто пыталась сдержать весь огонь внутри себя, прятала привязанность под маской равнодушия. Ты была рядом. И не спросила, почему я пришла. Просто налила чай. Кири ощущала её рядом до сих пор — не фантомом, не мечтой, а отпечатком тепла, как след от ладони на коже. Нетейам молчал. Но в этом молчании Кири вдруг услышала слишком много. — Ты ведь знал, — сказала она ровно, но голос дрогнул. — Знал, и ничего не сказал. Он медленно повернул голову, не сразу, будто слова её догнали только через несколько секунд. И всё равно не ответил. — Сколько? — добавила она. — Сколько вы были знакомы? Где? Когда? Тишина. — Кто ещё знал? — чуть резче, почти укол. — Ло’ак? Отец? Или ты просто решил, что это… неважно? Он встретился с ней взглядом. Там было напряжение — не от злости, а от тяжести внутри, от чего-то такого, что не укладывалось в слова. И всё же — промолчал. Кири чуть откинулась назад, раздражённо выдохнула носом. Пальцы сжались в кулак, ногти впились в кожу. — Я... столько времени слышала её. Чувствовала. И всё это время думала, что одна. А ты просто… молчал. Как будто это что-то твое. Как будто она твоя тайна. Он хотел что-то сказать — видно было по тому, как чуть приоткрыл рот, но не нашёл слов. И Кири поняла — он и правда не знал, как говорить об этом. Не с ней. Не с собой. Тишина снова накрыла. Не гнетущая, не злая — но густая, как дым в старой кухне, как чай без сахара, как сигаретный запах в волосах Лили. Кири посмотрела вниз. На свои руки. Потом — снова на него. — Она… — голос стал тише. — Она просила передать тебе кое-что. Нетейам поднял голову. Взгляд — уже без защиты. — Не дословно, — сказала Кири. — Я даже не уверена, как это звучало точно. Но я поняла. Она сжала пальцы, как будто хотела согреть эти слова, прежде чем отдать. — Она... помнила тебя. С теплом. Сдержанным, как у неё всегда. Но... чистым. Как будто в тебе было что-то, что дало ей повод не сдаться раньше времени. Пауза. — Не потому что ты был добрый. Или хороший. А потому что просто… увидел её. Как человека. Без оценок. Без приказов. Без ожиданий. И этого ей хватило. Нетейам отвёл взгляд. Медленно. И только теперь Кири увидела, как сильно дрожат его руки. — Если бы ты видел, как она это сказала, — продолжила она уже мягко, — ты бы понял. Это не были слова из памяти. Это было… живое. Настоящее. Она снова замолчала. Он сел, чуть склонив голову, сжав кулаки. И не говорил ни слова. Потому что иногда слов слишком мало. А тишина — слишком точная. Кири не ждала благодарности. Не ждала объяснений. Она просто сказала то, что должна была. И теперь — можно было просто сидеть рядом. Просто быть. В этой палатке. В этой тишине. С Лили — между ними. Но уже не как призрак. А как часть каждого. Нетейам долго молчал. Казалось, он борется с собой. Со словами, которые застряли где-то глубоко. Но наконец выдохнул, опуская взгляд. — Это было ночью. Давно. Я ушёл в лес… просто так. Не смог спать. Мне казалось, что меня тянет туда. Не знал зачем. А потом… я увидел её. — Он говорит тихо, медленно, будто вспоминает сквозь толщу воды. — Стояла одна. Среди листьев. Слушала лес, как ты. Только не Эйву. Не совсем. Она слушала себя. Свою боль. Свой страх. Может, свою надежду. Не знаю. Он чуть улыбнулся, криво, устало: — Я не сразу вышел. Смотрел на неё. Она казалась… не частью мира. И в то же время — самой Пандорой. Дикой. Настоящей. Изломанной. Я тогда понял, что она не враг. Даже если сама так думала. Кири слушала, не перебивая. Что-то внутри неё медленно отпускало тугой узел. — Она говорила вслух. О маме. О Грейс. О себе. Она сказала: «Если бы ты знала, кем стала твоя дочь…» — Он замер. — И я понял, что не имею права считать её монстром. Не тогда. Не после этого. Он поднял на Кири глаза. Честно. Открыто. Без защиты. — Я вышел. Представился. Сказал, что знаю, кто она. Сказал, что помню, как она спасла тебя. Тогда. В тот раз. Она только усмехнулась. И сказала, что не знает, кто она теперь. Что умерла — а потом вернулась чужой. Он чуть усмехнулся сам. — Мы говорили немного. Почти ничего. Но… я понял: она спасла тебя не потому, что должна. А потому что ты напомнила ей, зачем вообще стоит остаться в этом мире. Кири молчала. Потом прошептала: — Вот почему она говорила про тебя с таким… теплом что-ли. Нетейам кивнул. — Она не доверяет никому. Даже себе. Но меня она тогда не испугалась. Я был чужим, сыном врага. А она просто сказала: «Я не могла иначе». Он выдохнул. — Мне казалось… если я скажу кому-то, разрушу этот хрупкий мост, который тогда появился. Это было… наше. И мне казалось, я обязан хранить это, пока она не захочет открыть его сама. Кири смотрела в сторону, а потом чуть усмехнулась. — Можно было и сказать, — тихо, почти упрёком, но без злости. — Это было бы важно. Для меня. — Я знаю. — Он склонил голову. — Прости. Она кивнула. Не сразу. Медленно. — Ладно. Теперь я знаю. Этого достаточно. — Я не сержусь, — сказала Кири чуть позже, когда тишина снова сделалась тёплой, не тяжёлой. — Просто… странно. Всё это. Понимаешь? Как будто я чего-то искала всё это время, а оно всё это время было где-то рядом. Ты, она, Паук… Все знали больше, чем я думала. Нетейам улыбнулся, глядя в потолок. — Иногда мы молчим не потому, что хотим что-то скрыть. А потому что не умеем сказать это так, чтобы не ранить. Или не сделать хуже. — Ты всегда думаешь, как не сделать хуже, да? — Кири усмехнулась, но не зло. Он пожал плечами. — Наверное. У старших братьев это вшито в голову вместе с первым вздохом. «Береги, защищай, не облажайся». А как по-другому? Она медленно расправила ноги, уронила голову ему на плечо. Он не вздрогнул, не удивился — просто чуть придвинулся ближе. — Ты хороший, Нетейам. — тихо. — Иногда мне кажется, что слишком хороший для этого мира. — А тебе не кажется, что мы все уже слишком взрослые для этого мира? — сказал он, глядя в темноту палатки. — Я иногда думаю… мы же дети. Были. А теперь вот сидим, делим между собой тени чужих людей, чужих ошибок, чужих страхов. Слишком много всего, Кири. Даже для нас. Она слушала его ровный голос, чуть с хрипотцой, чуть усталый, но… живой. — Я понимаю, — сказала она. — Но иногда мне кажется, что ты один всё это тащишь. За всех. — Потому что мне легче так. — честно. — Потому что, если кто-то должен быть сильным, пусть это буду я. Не ты. Не Ло’ак. Не Тук. Я справлюсь. Я выстою. А вы должны жить, а не выживать. Кири чуть улыбнулась. — Но ты тоже должен жить, Нетейам. По-настоящему. Не ради нас. Для себя. Он замолчал. Потом тихо сказал: — Я пытаюсь. Честно. Но иногда мне легче быть сильным, чем счастливым. Это привычней. Кири кивнула, не глядя. Просто положила ладонь ему на руку. Тепло. Мягко. — Спасибо, что ты есть. Вот такой. Упрямый. Правильный. Глупый иногда. Но мой. Мой брат. Нетейам усмехнулся. — Я всегда буду рядом. Даже когда ты уйдёшь искать свои ответы. Даже если не пойму их до конца. Всё равно буду рядом. — А я буду рядом с тобой. — сказала она тихо. — Потому что мы семья. Потому что ты мой брат. А я твоя сестра. — Это звучит банально. — хмыкнул он. — Может. Но это правда. Они сидели в тишине, в тепле друг друга. Слов уже не требовалось. Всё, что нужно было сказать, давно уже знали оба. И где-то в этой тишине, в этом тепле под пледом, в дыхании родных рядом, в тёмной палатке под шорохом ночной Пандоры… было что-то, что стоило называть домом. Даже если мир ломался снаружи. Даже если память обжигала. Даже если ответы приходили слишком поздно. У них всегда будет эта тишина. Всегда будет это — мы. *** Она проснулась резко — будто вынырнула из воды, захлебнувшись на вдохе. Грудь сжала судорогой, горло пересохло, и первое, что она услышала, — не голос, не шум вентиляции, а собственное сердце. Сухой, глухой стук, сбитый, не в такт. И в этой тишине всё звучало громче: шелест простыни, треск суставов, когда она села, шум воздуха в лёгких. Комната была как всегда — холодная, серая, стерильная. Металл, белый свет, ровный гул систем. Всё на месте. Всё, как положено. Всё, как в аду. Лили провела рукой по лицу. Кожа липкая, как будто она не спала, а горела. На пальцах остался пот, в висках — глухое эхо сна. Он всё ещё держал её, не отпускал, словно кто-то оставил на ней руки — тёплые, живые. Как будто она всё ещё там — в другом месте, с ней. Она медленно опустила ноги на пол. Холод пронзил подошвы, но это было даже приятно — хоть что-то реальное. Хоть что-то острое. Всё остальное — расплылось. Воспоминание о сне было зыбким, будто он нарочно ускользал, но одно чувство оставалось: прикосновение. Голос. Взгляд. Кири. Лили села тише, обхватив себя руками, как будто собирала себя заново. Она не рыдала. Слёзы — роскошь. Здесь не место для боли. Но в груди было туго. Плотно. Будто там застрял чужой воздух, и ей не хватало своего. Она знала, что это был не просто сон. Не глюк. Не ошибка в нейросетях. Это было… соединение. Настоящее. Живое. Может быть, неправильное. Может, опасное. Но ей было плевать. Лили закрыла глаза. Тело ныло, как будто она провела ночь в бою. Сны, в которых ты чувствуешь — самые страшные. Потому что после них снова приходится жить без этого. Она встала, неуклюже, медленно. Натянула старую рубашку, закурила. Затяжка горела в лёгких, как наказание. И всё равно — легче. Дым был реальным. Комната — реальной. Её одиночество — реальным. Но теперь где-то в этой реальности была и она. Кири. С её нахмуренным лбом, вопросами, голосом, который врезался под кожу. И Лили, впервые за долгое время, почувствовала, что… не одна. Хотя бы на мгновение. Хотя бы во сне. И этого, чёрт побери, оказалось достаточно, чтобы снова дышать. …Это был сон. Да? Просто сон. Лили стоит посреди комнаты, тлеющая сигарета забылась в пальцах, дым поднимается вверх, теряясь в воздухе, как её мысли. Всё вокруг — знакомо, до боли. Но внутри — что-то сдвинулось. Стало не так. Как будто всё сместилось на полградуса, и теперь мир больше не ровный. — Чёрт, — тихо, почти беззвучно, с каким-то надрывным изумлением. — Что это было, мать его?.. Она не может поверить. Не может понять. Это был не сон, не обычный — не из тех, что приходят после препаратов или нервного срыва. Там была Кири. Не образ. Не память. Настоящая. С её голосом, её интонациями, её смешной манерой морщить нос, когда она о чём-то задумалась. И... тепло. Настоящее. Живое. Слишком живое. Лили чувствует дрожь в плечах, в спине. Не от страха — от уязвимости. Это чувство, которое она научилась подавлять с детства, снова даёт о себе знать. И она ненавидит его. Ненавидит за то, как оно выворачивает её наизнанку. Я говорила с ней. Не просто… видела. Я чувствовала. Её. Её тепло. Голос. Проклятый металл под ногами. Лёгкий ветер. Это был не сон. Не обычный. Это было что-то… другое. Она швыряет окурок в металлический лоток, проводит руками по лицу, вжимает пальцы в глаза до боли. От этого приходят искры, но не просветление. Что ты сделала, а? Что ты, чёрт побери, сделала, Пандора?.. Лили опускается на край койки. Металл холодный. Реальность кусается. Но сон всё ещё не отпускает. Её щёки жгут. Ладони липкие. Сердце ведёт себя так, будто она только что вернулась с поля боя. Всё слишком сильно. Слишком глубоко. Она была там. Я говорила. Шутила. Чай. Плед. Плевать, как это возможно. Это… было. Я знаю, когда я сплю. Я знаю, когда бред. Это не он. Это не... Она замолкает, стискивает зубы. Слишком многое сработало. Слишком многое чувствовалось настоящим. И хуже всего — та пустота, что пришла потом. Резкий разрыв. Последний взгляд. Вопрос, от которого зашлась грудная клетка: «А ты знаешь, кто мой отец?» Лили вздрогнула. Внутри — колкий страх, тот самый, который она всегда зажимала в кулаке, заталкивала в самое дно. Потому что этот вопрос — не просто из прошлого. Он из глубины, из самой сердцевины чего-то, о чём она не хотела думать. Что боялась тронуть. Почему ты спросила? Почему именно это? Лили снова зажимает рот ладонью. И сидит так — молча, с выпрямленной спиной, с трясущимися пальцами. Только теперь дрожь — не от холода. Она не знает, что произошло. Не до конца. Не может это объяснить. Но ощущение — будто на мгновение она вынырнула. Впервые за долгое, чёртово долгое время. И там, на поверхности — было что-то живое. Чистое. Болезненно тёплое. Настоящее. И теперь ей до рези в горле хочется обратно. Даже если это больно. Даже если снова отнимут. Потому что только там она снова почувствовала, что жива. *** Металл под ногами гудел еле слышно — словно база дышала через трубки, что вели куда-то вглубь, туда, где никто не живёт. Конференц-зал был холодным, не от температуры — от цвета. Серый свет оседал на лицах, делая всех одинаковыми. Усталость, стеклянные глаза, чужие тела в форме. Никто не говорил. Только Ланц — как всегда, монотонный, как автомат в тире: «Группа четвёртая — выдвигаетесь к складу 9B. Проверка. Сортировка. Оценка пригодности. Дроны, блоки питания, генераторы.» Она слушала не всерьёз. Глаз скользил по экрану, где медленно вращалась схема склада. Четыре сектора. Один выход. Отмечены даже батарейные ячейки. Всё аккуратно, как в морге. Она уже знала, как будет пахнуть в том складе: пылью, окисью, старыми кабелями и ещё чем-то... тем, что пахнет смертью машин. Пахнет безнадёжностью. Лили откинулась на пластиковый стул, вытянув ноги вперёд. В пальцах крутилась сигарета — не зажжённая, потому что правила. Хотя, по-хорошему, она бы прямо сейчас затянулась. Ей было нужно что-то горькое во рту, чтобы перебить вкус воздуха в этом зале. Слева от неё кто-то хмыкнул, может, реком-парень, новый, из тех, что ещё не научились молчать. Но она даже не посмотрела — только скользнула по нему краем взгляда. Этого хватило. Он тут же притих. Вечно они сначала щёлкают зубами, а потом бегут от её взгляда, как щенки. На экране маршрут вспыхнул красным — подтверждение. Всё, как всегда: скучно, монотонно, без смысла. Даже для RDA это выглядело странно — отправлять на склад группу с рекомами, будто техников не хватало. Не логика — а слепое следование протоколу. Или... нет. Она чувствовала кожей, когда что-то не так. А сейчас — не так. Она сидела до последнего. Когда все уже встали и направились к выходу, когда Ланц щёлкнул планшетом и ушёл, Лили осталась. Спина откинута, глаза прикрыты. А внутри — дрожь. Нет, не страх. Она не боялась. Но в теле, в самых тонких сосудах, будто нарастало давление. Как будто кровь чуть гуще. Как будто где-то внутри всё чуть медленнее — или, наоборот, быстрее, чем должно быть. Как будто организм дышит вразнобой с её мыслями. Ей не хотелось вставать. Хотелось закурить и остаться в этой комнате — без глаз, без приказов, без движения. Просто быть. Но нельзя. Она медленно встала, выпрямляясь с тихим скрипом. Сигарета всё ещё в пальцах — догоревшая, бесполезная, но тёплая. Лили провела большим пальцем по обугленному краю. Это было хоть что-то реальное. Склад техники. Звучит как посмертная метафора. Где-то внутри уже шевелилось что-то чужое. Что-то, что не спрашивало её согласия. Она не знала, что это — интуиция, сбой, или та дрянь, которую ей вкалывали и вкололи пару дней назад после “планового осмотра”. Тогда не было времени злиться. Тогда было проще забыть. Но тело не забыло. Оно помнило всё. Лили бросила сигарету в урну, вышла в коридор и пошла в сторону ангаров. Её походка была тяжёлой, уверенной, но внутри шаг был резонансом — шагами по минному полю, где не она ставила ловушки. *** Склад оказался ещё хуже, чем она ожидала. Дверь открылась с резким металлическим звуком, словно кого-то вырвали из долгого, ржавого сна. Внутри было сыро, пахло пылью, как в гниющем архиве, и что-то неуловимо знакомое разливалось по воздуху — смесь машинного масла, озона и разложения. Ни окон, ни ветра — просто бетонные стены, металлические ряды стеллажей, тени от тусклого света над головой. И гул — глухой, почти внутренний, будто сам воздух вибрировал под кожу. Лили первой вошла внутрь. За спиной шуршали шаги других членов группы — молчаливых, как тени. У каждого был свой участок, свои сканеры, своя рутина. Она не стала спорить. Получила свой сектор и пошла вдоль стеллажей, не глядя на других. Пусть думают, что ей плевать. Пусть верят, что она просто “реком, который выполняет приказы”. Пусть. Она уже устала объяснять, что её молчание — не подчинение, а ожидание момента. Пальцы скользили по поверхности старых приборов — она ощущала каждую трещину, каждый выступ. Не искала что-то конкретное. Просто знала: доска требует деталей. Не важно, какие именно. Главное — почувствовать, что сработает. Как в детстве, когда воровала детали с военной свалки и собирала из хлама то, что, по всем законам, не должно было летать. Но тогда она ещё верила, что свободу можно собрать из мусора. Лили достала из-за пояса складной ящик — стандартный армейский контейнер. Но его она метила для себя. В нём уже лежали три интересные детали — пара медных вентилей, изогнутая платформа с цельным сердечником, и нечто, похожее на редуктор от забытого беспилотника. Всё это — мусор для отчёта. Но золото для неё. Она перебирала руками кабели, болты, платы, а сама ловила ритм. В этом была странная тишина — не покой, но именно тишина. Здесь не надо говорить. Не надо думать. Надо просто собирать. Находить то, что годится. Из хлама. Из лома. Из того, что больше никому не нужно. Как и она сама. Один из рекомов прошёл мимо, кивнув. Она проигнорировала. Лишь чуть прикрыла ящик — не из страха. Из привычки. Никто не должен знать, что для неё важно. Потому что всё, что для неё важно, — уязвимо. — А вот ты мне и пригодишься, — пробормотала она, вытаскивая блестящий угловатый модуль с цельным корпусом. Он был чуть тяжелее, чем казался. Старая модель, но если дать питание — можно выжать пару часов стабильной тяги. А с правильной системой крепления — поднимет доску хоть на пару метров. Достаточно, чтобы сбежать. Или хотя бы почувствовать воздух под ногами, не по протоколу, а по зову крови. Она положила модуль в ящик и села на корточки. Провела пальцем по боку детали. На коже осталась пыль, жир, время. Но это не важно. Я всё ещё умею собирать полёт из мусора. Время на складе тянулось вязко. Каждый занимался своим — что-то перебирал, сканировал, жаловался в комм. Лили продолжала в своём ритме — молча, точно, сосредоточенно. Склонившись над разобранным дроновым приводом, она искала рабочую пластину, когда в краю зрения мелькнула чья-то тень. — Слушай, — голос был с ухмылкой, — ты, кажется, одна тут знаешь, что делаешь. Может, покажешь, как правильно дергать эти штуки? Она не подняла головы. Только мимоходом — взглядом, коротким, режущим. Он продолжил, будто не заметил: — Рейнс, если что. Тебя Лили зовут, да? Или Линь-Ли, как там в бумагах? — он усмехнулся. — Красивое имя. Она медленно выпрямилась, поставив в ящик отобранную плату. Повернулась к нему, всё ещё держа в руках гаечный ключ. — Ты как? Сам себя слышишь вообще? — спокойно, почти вежливо. — Или это у тебя инстинкт самоуничтожения так играет? — Эй, полегче, я же просто… — Просто решил, что я сегодня проснулась с недостатком мужского внимания? — перебила она. Голос мягкий, спокойный, но в глазах — лёд. — Послушай, Рейнс. Ты, может, вчера вылез из капсулы, но я здесь уже достаточно долго, чтобы предсказывать твои фразы ещё до того, как ты открыл рот. Так что, если не хочешь, чтобы твои зубы оказались в ящике для переплавки — иди займись своим участком. И забудь, что у тебя была эта гениальная идея. Он замер. Потом хмыкнул, будто не обиделся. — Ладно, ладно… просто думал, ты не такая дикая. По виду — почти нормальная. Она снова склонилась над оборудованием, как будто его больше не существовало. — А по виду ты почти не идиот. Видишь, как ошиблись оба? Он ушёл. Точнее, сделал вид, что ушёл. Спустя пару минут, когда Лили уже разобрала корпус старого стабилизатора, он снова возник за её плечом — с каким-то древним механизмом в руках. — Это что вообще? — спросил он, протянув запчасть. — Или ты не только зубы выбиваешь, но и в дохлом железе разбираешься? Она молча взяла деталь, оглядела её, повернула в руках. — Полевой генератор третьей модели. Сдох лет десять назад. Только корпус можно сдать на расплав. Остальное — мусор. — О, значит, ты всё-таки умеешь говорить без угроз. Лили медленно повернула голову. Её бровь чуть дёрнулась. — Ты всегда такой назойливый, или это на фоне дефицита социализации? Он усмехнулся. — Знаешь, Лили, может ты и умеешь отшивать, но всё равно выглядишь, как будто у тебя в голове больше, чем “оставьте меня в покое”. Люди вроде тебя не молчат просто так. — Я не молчу, — отозвалась она, — я просто фильтрую, с кем говорить. — Ну, вот. Уже разговор, — он пожал плечами и чуть отступил, давая ей пространство. — Ладно. Не буду мешать тебе продолжать заниматься тем, чем бы ты явно предпочла заниматься в одиночестве. Он развернулся — наконец-то. Сделал пару шагов, но потом обернулся и добавил: — А вообще, если вдруг понадобится помощник, который не тупит на каждый шаг, — он кивнул в сторону своего сектора, — я там. Не обещаю, что не докопаюсь ещё раз. Я, знаешь ли, упорный. И ушёл, на этот раз по-настоящему. Лили смотрела ему вслед. Не с интересом. Скорее с лёгким раздражением, вперемешку с... чем-то неуловимым. В нём не было страха. И не было мерзости. Только какая-то простая, почти неуместная человеческость. В этих стенах она была как заноза — незаметная, пока не начнёт мешать. Она тряхнула головой и снова занялась разборкой. Слишком много хлама вокруг — и среди людей, и среди техники. Ей не нужны были помощники. Она привыкла делать всё одна. Но... запомнила имя. Рейнс. *** Сначала это было просто похоже на усталость. Такая, что скапливается под кожей, стекает по позвоночнику, садится в затылке и давит. Лили сидела на полу склада, прислонившись к стеллажу, перебирая мелкие детали для дроссельного клапана. Руки начали дрожать, как от перенапряжения, но она списала это на нагрузку. Ей бывало хуже. Гораздо хуже. Потом потемнело в глазах. Не резко — словно с боков стекло начало мутнеть. В ушах загудело, дыхание стало чуть судорожным, как перед паникой. Но она не паниковала. Её тело — да. Мозг — нет. Она просто… замерла. И тогда пошла волна. Как будто кто-то изнутри вцепился в позвоночник и начал выдирать нервы. Мышцы сжались сами собой, спина выгнулась, грудная клетка словно задрожала изнутри. Руки задёргались, один локоть дёрнулся в сторону и сбил коробку. Металл с грохотом рассыпался по полу. Кто-то обернулся. Кто-то нет. А она уже не видела. Глаза закатились. Рот открылся в попытке вдохнуть — и не смог. Вместо воздуха — плотная, вязкая жижа подступила к горлу. Она не понимала, что происходит. Было только тело, которое предало. Которое ломалось на её глазах. Как будто всё внутри — не её. — Лили?! — резкий голос сбоку. Шаги. Подбежал. Рейнс. Он увидел, как она согнулась, задыхаясь, как пальцы дрожат, выгибаются судорогой. Она уже не могла говорить. Лицо побелело. Вены вздулись. Губы покрылись потом. — Чёрт, — прошипел он. — Кто-нибудь! Быстро! Врача! — заорал в сторону входа. — Срочно! Один из техников рванул к выходу. Рейнс опустился рядом, в глазах — тревога, страх, но не отвращение. Он протянул руки, но не прикоснулся. — Лили, слышишь? Я здесь. Дыши, ты слышишь? Просто дыши! — Он говорил громко, чтобы пробиться сквозь этот ад. Она захрипела. Изо рта вырвалась ржавая пена, в которой переливалось что-то неестественное — слишком густое, слишком плотное. Это не просто болезнь. Это было что-то чужое, живущее внутри. Она завалилась набок, но он подхватил её. Не как герой. Как человек, который в этот момент не смог уйти. — Потерпи, — прошептал он. — Я не знаю, что с тобой, но мы вытащим тебя, слышишь? Она не могла ответить. Только стон — сдавленный, глухой, и глаза, в которых было всё: ужас, бессилие, ярость. Боль — почти животная. От того, что не можешь контролировать даже себя. Когда подбежали медики, она уже не могла пошевелиться. Её тело било судорогами. Рейнс не ушёл. Даже когда её поднимали, даже когда один из врачей рявкнул, чтобы он “отошёл”. Он не ответил. Он просто смотрел, как её увозят. И думал, чёрт возьми, это не нормально. *** Свет был белым — слишком белым, режущим, как боль. Не ослепляющим, а отчуждённым. Холодный, стерильный, беспощадный. Лили не сразу поняла, где она. Веки будто налиты свинцом, звуки шли с искажением — глухо, как будто всё происходящее прорывалось через толстое стекло. Что-то пищало рядом. Аппарат? Сердце? Не разобрать. Тело… не её. Оно есть, но будто чужое. Руки не слушаются. Пальцы не сгибаются. Даже дыхание — словно в чужой груди. Грудь поднимается, но будто сама по себе. Она внутри — как тень, как пассажир, застрявший в разбитом транспорте. Она хотела пошевелиться — и не смогла. Хотела сесть — мышцы не откликнулись. Только сердце стучало — глухо, тревожно, быстро. Что происходит... где я... Сквозь мутную пелену перед глазами появилось движение. Тени. Люди в белых комбинезонах. Говорят. Кто-то склонился к ней. Маска. Очки. Голос будто через воду: — Реакция нестабильная… давление скачет… подготовить дозу. Что за доза? Что вы делаете? Не надо. Она попыталась выдохнуть эти слова — язык не шевелился. Даже звук не вышел. Только внутренняя паника, сжимающая сознание в узел. Всё тело — как парализованное. Но ум кричал. Один из них ввёл иглу в руку — её руку — и нажал на поршень. Холод прокатился по вене. Лёгкий, как ртуть. Сначала ничего. Потом — потепление в груди. Затем тяжесть. Не спи. Не спи, чёрт тебя дери. Голова клонится вбок. Сознание проваливается. Зрение заливается молочной пеленой. Последнее, что она ощущает — это странный привкус во рту. Как будто медь. Или кровь. Или что-то совсем… иное. Это не я. Это не моё тело. Оно… не слушается. И тьма. Мягкая, липкая. Как будто кто-то закрыл её внутри коробки и нажал на крышку. И больше ничего. *** Сознание возвращалось медленно, тяжело, как будто сквозь слой мазута. Мир плыл. Где-то за пределами век свет пульсировал тускло, словно лампы над головой дышали вместе с ней. Грудная клетка больше не сдавливала, но тело всё ещё не принадлежало ей — не полностью. Оно казалось ватным, гулким, как комната без окон. Но она слышала. Сначала — гул аппаратов. Затем — шаги. Потом — голоса. — …даю вам гарантию, она должна была впасть в кому. При таком уровне отторжения нервной сети — это почти неизбежно, — говорил кто-то усталым, выверенно-ровным голосом. — Но её сознание возвращается. Это уже третий раз, и… биоритмы не просто сохраняются — они сопротивляются. — Ты хочешь сказать, — ответил второй, более хрипловатый, с металлом в голосе, — что тело не может адаптироваться? — Не совсем. Материал — не может подстроиться под хозяина. Мы предполагали нестабильность на фоне нестандартного генетического кода, но… тут нечто большее. Биоструктура ведёт себя… как будто борется. Не подчиняется. Буквально выталкивает регулятор. — Значит, он не работает? — Он работает. Но… не так, как должен. Смотрите на результаты. Быстрое восстановление — есть. Высокая физическая компенсация — есть. Но эмоциональный регистр нестабилен, сопротивление приказам — вне нормы, и, — пауза, — и побочные проявления усиливаются. Молчание. Лёгкий скрип кожи перчатки. — Что же ты такое… — прозвучал тихий, напряжённый голос второго, а точнее второй. Она подошла ближе. Лили не видела — но почувствовала, как она смотрит. Не как на человека. Как на сломанный механизм. Или на опасный артефакт. — Какого хрена ты вообще живёшь, девочка? Тело снова дёрнулось — непроизвольно. Она этого не заметила. Они оба не заметили. — Снизим дозировку. Добавим новые корректоры в цикл. Посмотрим, как поведёт себя дальше. Но если динамика ухудшится… боюсь, нейроядро попросту сгорит. — Тогда мы просто его перепишем, — коротко ответил второй. И шаги снова удалились. Аппараты вновь остались гудеть в тишине. Лили лежала, не двигаясь. Глаза всё ещё не открывались, но разум уже проснулся. Он трясся. Хрипел. Бился в клетке, которую они пытались стерильным голосом назвать телом. Материал не адаптируется. Живёшь… вопреки. Ты — не должна была вернуться. Она стиснула зубы. Едва заметно. И в этом движении — было всё. Гнев. Отчаяние. И один крошечный, но живой импульс: Чёрта с два вы меня сотрёте. *** Сознание вернулось как щелчок, хотя тело всё ещё ощущалось, как после взрыва изнутри. Каждая мышца будто отдавала глухой болью, как старый шрам при перемене погоды. Лили не вздрогнула, не застонала — просто открыла глаза. Медленно, в полной тишине. Перед ней — белый потолок, лампы. Справа — тихое пиканье приборов. И знакомая пустота, от которой на короткое мгновение захотелось зажмуриться обратно. Она не сделала этого. Когда шаги приблизились, она уже смотрела. Врач. Всё тот же. Чистый халат, планшет, ровное лицо. Тот, кто умеет говорить так, чтобы ты чувствовал себя винтиком в стабильной системе. — Доброе утро, — произнёс он так, будто они сидели за чаем. — Рад видеть, что ты с нами. Она медленно кивнула. Села. Ощущения не сразу собрались в единое целое, но хватило, чтобы понять — тело снова слушается. Пока. — Что со мной было? Он не замялся. Слишком хорошо подготовлен. — Реакция на перенапряжение. Небольшой сбой. Ты перегрузила нейроцепь, Линь-Ли. Бывает. Особенно с нестандартными телами, как у тебя. Но всё уже в норме. Лили не ответила. Только чуть повернула голову, рассматривая капельницу. Мутная жидкость в трубке капала размеренно. Слишком размеренно. Как будто кто-то рассчитывал дозу так, чтобы усыпить не тело, а волю. Слишком гладко. Слишком просто. — Ты пробудешь здесь ещё пару дней. Профилактика. Курс стабилизаторов. После — стандартная проверка, и вернёшься в команду. Она посмотрела на него. Не прямо — немного в сторону, будто на стену за спиной. Теплоходный взгляд. Улыбки — не было. Не было и гнева. Он врёт. Не по интонации. По деталям. Слишком сухо. Слишком заранее подготовлен. Слишком... ровно. Лили это отметила. Без всплесков. Без требований "скажи правду". Просто поставила галочку внутри себя: им нельзя верить. Она кивнула. Медленно. Не подтверждая — позволяя ему думать, что он убедил. — Ясно, — сказала она. — Тогда жду “выписки”. Он кивнул, удовлетворённый. Сделал пометку на планшете и ушёл, оставив за собой мягко щёлкнувшую дверь. И только когда она осталась одна, Лили выдохнула. Не от облегчения. От решения. Они врут. Значит, надо двигаться аккуратно. Собрать данные. Найти причину. И уничтожить её. Не дать этой твари расти внутри. *** День тянулся вязко. Лампы гудели, приборы пиликали вяло и однообразно. Лили лежала, уставившись в потолок, как будто искала там ответы. Руки уже не дрожали, тело почти восстановилось — по крайней мере, внешне. Но внутри всё оставалось… смещённым. Как будто её вывернули и вставили обратно не до конца. Молчание было терпимым. Одиночество — привычным. Поэтому, когда дверь со свистом распахнулась, и в палату буквально вкатился кто-то в шортах и с дредами, с ошарашенным лицом, — Лили на секунду подумала, что это глюк. Или побочка. — Лили?! — Паук стоял в проёме, тяжело дыша, с волосами, сбившимися на глаза, будто он бежал. — Чёрт, ты жива! — Я, вроде как, всегда и была, — пробормотала она, сев. Голос севший, но привычно язвительный. — Хотя спасибо, что решил проверить, а не дождаться некролога. Паук метнулся к её койке и обнял её. Неловко, быстро, но крепко. Как будто боялся, что если отпустит — она снова исчезнет. Она не двинулась. Только моргнула. Потом, чуть тише: — Ты чего, идиот? — Да все шепчутся. Что ты рухнула где-то. Что тебя тащили как тряпку. Что ты чуть не сдохла, — быстро, сбивчиво, как всегда, когда он волновался. — А потом — тишина. Никто ничего не говорит. Дверь заперта. Тебя как будто стерли с лица базы. Я думал… ну, ты понимаешь… Она отвернулась, будто что-то нашла на стене интересное. Говорить про это не хотелось. Её едва не стерли. И не в фигуральном смысле. — Я в порядке, — наконец выдала. — Практически. Даже снова могу угрожать людям. Паук вздохнул. Уселся на край койки. — Я думал, ты круче нас всех. А ты… ты тоже ломаешься? — Знаешь, ломаются только вещи. Я — скорее… трещу по швам, — усмехнулась Лили. — Но держусь. Пока. Он замолчал. Просто сидел. Рядом. Без допросов, без шума. Лили вдруг почувствовала, как что-то внутри неё сжалось — не от боли. От признания: ей хорошо, что он здесь. Никто не спрашивал, что она чувствует. Никто не сидел молча, не ожидая ответа. А он — сидит. Просто потому что не всё равно. — Эй, — сказала она тише, — если снова начну падать — ты меня поймаешь? Паук повернулся и с кривой улыбкой кивнул. — Ага. Только ты меня не бей потом за это, ладно? Она фыркнула. И впервые за всё это время — по-настоящему улыбнулась. Усталой, тонкой, но живой улыбкой. Как будто из трещины в ней всё ещё пробивается свет. — А всё-таки, — спустя пару минут тишины Паук поднял глаза, — что произошло, Лили? Она не ответила сразу. Сидела, облокотившись на колени, поводя пальцами по внутренней стороне ладони — будто проверяла, настоящая ли кожа, живая ли ещё. Потом выдохнула и, не глядя на него, произнесла: — Я… не отключилась. Паук напрягся. Подался чуть ближе. — Что? — Когда они думали, что я без сознания, я слышала, — голос был низкий, глухой. В нём не было страха, но было… отвращение. — Врача. И этой, Армдор. Как они говорили обо мне. Сухо. Как о неудачном эксперименте. Что “материал не адаптируется”. Что моё тело отторгает то, что они в меня вкололи. Как будто я — бракованный контейнер. Она повернулась к нему, наконец встретившись взглядом. Глаза — чуть потемневшие, с какой-то новой глубиной. Не боль, не гнев — усталость от того, что тебя вечно разбирают по винтикам. — А потом, — продолжила она, — когда я очнулась по-настоящему… я спросила. Прямо. Что со мной. Знаешь, что мне сказали? Паук смотрел, не мигая. — “Перенапряжение.” “Сбой цепи.” “Ты перегрузилась.” — она скривилась. — Будто я глупая. Будто не слышала своими ушами, как они называют меня “аномалией”. Как обсуждают дозировку, будто я не человек. А пробирка на ножках. Он ничего не сказал. Только сжал край простыни, сидя рядом. — И ты уверена, что это правда? То, что ты слышала? — Более чем. Потому что всё в теле это кричит. — она положила руку себе на грудь. — Что внутри меня что-то не так. Что это не моё. Что я не должна чувствовать, как это… шевелится. Паук молчал. Потом медленно выдохнул. — Лили… это… — он запнулся. — Это звучит, как что-то из их чёртовых чипов. Но ты ведь не просто реком. Ты — ты. Она усмехнулась. — Это они тоже забывают. А теперь — не только они. — И что будешь делать? Лили опустила взгляд, посмотрела на свою руку, на швы на запястье, на едва заметный след от катетера. Улыбнулась — без веселья. — Найду, что во мне ползает. И убью. До того, как оно сделает это со мной. — В одиночку? — Если надо — да. Он не стал спорить. Не стал уговаривать. Просто кивнул — твёрдо. И добавил: — Но если ты упадёшь — я всё равно подхвачу. Даже если снова получу за это. Лили на секунду закрыла глаза. А потом прошептала: — Ты, чёрт побери, хуже клея, Паук. — Это ты так “спасибо” говоришь? — Ага. Местное “обниму и задушу, если умрёшь первым”. Они оба засмеялись. Низко, устало — но искренне. Потому что в этой палате, среди лжи, трубок и стерильных стен, была правда. И она сидела рядом. *** Коридоры казались длиннее, чем раньше. Или это просто ноги ещё не вернулись в привычный ритм. Лили шла молча, не торопясь — не потому что хотела растянуть момент, а потому что впервые за долгое время не знала, чего ждёт за дверью своей комнаты. Когда замок щёлкнул, она вошла, закрыла за собой — и замерла. Посреди комнаты, аккуратно у стены, стоял ящик. Никаких шильдиков, никаких подписей. Но она узнала его сразу — тот, куда она собирала детали на складе. Внутри: вентили, крепления, крошечные шестерёнки, полусгоревший дроновский привод, странного вида стабилизатор на гравиоснове — всё её. А сверху — листок бумаги, сложенный пополам. Лили медленно подошла. Взяла его, развёртывая пальцами с едва ощутимой дрожью. Почерк неровный, будто писали в спешке, но уверенный: “Я не знал, зачем тебе весь этот хлам, но ты собирала его с таким видом, что я понял — он тебе нужен. Пусть не пропадает. Если хочешь — могу помочь починить кое-что. Если нет — просто не выкидывай меня в мусор вместе с деталями.” — Рейнс. Она долго смотрела на записку. Внутри всё было тихо. Даже слишком. Рейнс. Упрямый, надоедливый, но… внимательный. Не побежал с остальными. Не сделал вид, что не заметил. И не пытался говорить “правильные” вещи. Просто — заметил. И вернул то, что было ей важно. Лили села рядом с ящиком, провела рукой по его краю. Металл прохладный. Ровный. Записку она не выбросила. И не спрятала. Просто положила обратно — поверх деталей. Как точку. Или запятую. Она ещё не решила. Но впервые за долгое время — в комнате не было пусто. Значит, всё-таки донёс. Не выкинул, не спёр, не сдал в переработку. Она присела рядом, облокотившись локтями на колени. Тишина в комнате была даже не тишиной — пауза. В голове не было мыслей, только резкий контраст между тем, как её волокли по коридору без сознания, и этим — аккуратно оставленным ящиком. Ни комментарием, ни подачкой. Просто… факт. Не знал, зачем оно мне, но не стал лезть с вопросами. Просто принёс. Хорошо. Не дурак. Она выдохнула — коротко, почти сквозь зубы. Но расслабляться не стоит. Один раз что-то сделал правильно — это не значит, что теперь можно ставить ему медаль. Или, не дай Эйва, доверять. Записка лежала сверху. Она не брала её в руки. Не потому что боялась, а потому что и так ясно. Он не просил ничего. И не ждал благодарности. И правильно делал. Лили встала, подняла ящик, поставила его под стол. Всё. Никакой символики. Просто — свои вещи на месте. Но когда обернулась к двери, всё-таки мельком глянула на записку. Не задерживаясь. Просто — отметила. Иногда кто-то не ведёт себя как мудак. Тоже статистика. Пусть живёт. *** Ночь была густая, как смола, вязкая и молчаливая. Воздух плотный, будто им давно никто не дышал — и Лили ощущала это на себе: каждый вдох давался тяжело, как будто сквозь чужую маску. В комнате было душно. Давяще. Слишком чисто, слишком тихо, слишком ненастояще. Словно она всё ещё в том медотсеке, только стены стали мягче. Она встала. Не спеша, осторожно — словно проверяла, вернулось ли к ней тело или по-прежнему отзывается с задержкой. Пара движений — и боль вернулась на место, как старая знакомая: не резкая, а тупая, глубоко в мышцах, где-то между рёбрами и позвоночником. Но это было терпимо. Знакомо. Живое. Лили натянула куртку, взяла маленький фонарь — больше из привычки, чем из нужды — и вышла. Коридоры базы давно затихли, свет на минимум, охрана вялотекущая. Никто не остановил её, никто не спросил, куда. И правильно. Не та она, чтобы объясняться. Лес принял её без слов. Под ногами мягко пружинил мох, где-то вдалеке вспыхивали синие огоньки фауны. Он был другим. Здесь деревья были ниже, плотнее, небо почти не видно. Но Лили не смотрела вверх. Она шла вперёд, на автомате, как будто уже знала дорогу, как будто ноги сами несли её к тому месту, где воздух становится легче, а мысли — тише. Поляна встретила её с тем же равнодушием, что и всегда. Никакой магии, никакой драмы. Просто — просвет среди деревьев, трава, влажная от росы, и лёгкое свечение в воздухе, будто сам лес задержал дыхание. Она остановилась посреди, огляделась, села прямо на землю, скрестив ноги. Куртка пропиталась холодом почти сразу, но ей было всё равно. Лили не знала, зачем пришла. Не ждала ответа, не надеялась на облегчение. Просто… не могла остаться в четырёх стенах. Слишком много всего — внутри, снаружи, в голове, в теле. Всё смешалось в гул, как шум в ушах, и единственным способом было — выйти. В тишину. В ночь. К себе. Или хотя бы туда, где можно не притворяться. Она закурила, выдыхая в темноту. И впервые за долгое время — не сдерживалась. Пусть лес слышит. Ей всё равно. Воздух дрогнул первым — еле уловимое биение крыльев, глубокое и глухое, будто земля сама отзывалась эхом. Лили не сразу подняла голову. Она узнала этот звук без усилий, где-то глубже тела, ближе к сердцу — он был частью её. Как будто каждое перо того, кто летел, отражалось внутри неё. С ветвей поднялись птицы, лес притих. В следующий миг — тяжёлый ветер ударил в лицо, раскачав траву и деревья. Огромная тень накрыла поляну, и Торук мягко приземлился перед ней — с размаху, но точно, как всегда. Его глаза светились в темноте — не угрозой, не властью, а чем-то иным. Настороженностью. Заботой. Ожиданием. Он приблизился молча. Ни рёва, ни приветствия. Только медленные, широкие шаги, будто опасался нарушить что-то хрупкое. Склонился к ней, наклоняя массивную голову чуть вбок, и ткнулся мордой ей в плечо. Сила удара была точно вымеренной — не толчок, но и не ласка. Она чуть покачнулась, хмыкнула, но не отстранилась. — Ну да, — выдохнула. — Я знала, что ты спросишь. Извини, без угощения. Никаких дохлых айвайи. Даже одного крыла. Торук издал низкий, едва слышный звук, как будто хмыкнул в ответ. Массивный хвост прошёлся по траве, и он лёг рядом с ней, частично полукругом, как стена, как защита. Его крыло скользнуло по земле — не касаясь, но будто очерчивая границу: здесь — они. Лили выждала немного, докурила. Сбросила окурок в сторону и затёрла его сапогом. Только потом заговорила — глухо, без силы, но с той тяжестью, что давит под рёбрами. — Мне вкололи что-то еще давно. Я… не знаю, что это было. Очнулась, как будто внутри не я. Тело не слушалось. Мысли — чужие. Всё как в тумане. — И ты знаешь, — она обернулась к нему, встретив его взгляд, — я не боюсь боли. Смерти. Плевать. Но вот это — не знать, кто ты... чувствовать, как тебя внутри подменяют, стирают — вот это страшно. Она опустила голову, провела ладонью по лицу. — Я не сдохну. Даже если они будут вливать в меня всю эту дрянь — я всё равно останусь собой. Пока ты есть. Пока ты не отвернулся. Она на секунду сжала пальцы в кулак, потом отпустила. — Прости, что не пришла раньше. Хотела. Не могла. Не было сил. А потом… как-то всё завертелось. Всё это дерьмо. Торук подался ближе, ткнулся ей в бок снова, на этот раз мягче. Теплее. Будто сказал: “Я ждал. И ты пришла. Этого достаточно.” Лили откинулась назад, опершись на руки, глядя в небо — чёрное, густое, усыпанное светом. — Только ты и остался. Единственный, кому не надо объяснять, кто я. — Спасибо, — тихо добавила она. — Просто за то, что есть. И Торук молчал. Но не ушёл. И она — осталась. И этого было достаточно. *** Комната снова погрузилась в тишину, нарушаемую только лёгким потрескиванием электроконтактов и звоном мелких деталей в пластиковом поддоне. Лили сидела, скрестив ноги, вокруг неё — целый круг из разобранных компонентов, как у шамана — священные инструменты. Только вместо ритуала — практика. Вместо заклинаний — инженерное чутьё. Она перебирала вещи из ящика, оставленного Рейнсом, по одной. В руках — старая плата с выжженными дорожками. Она повертела её в свете лампы, провела пальцем по углу, щёлкнула ногтем по боковому контакту. Хрупкая. Но если снять перегоревший слой — медь под ним ещё живая. Подойдёт под разводку в хвосте доски. Короткая мысль, и она уже кидает плату в отдельный контейнер, на котором жирно выведено: ПОД РЕАНИМАЦИЮ. Следом — цилиндр с маркировкой «питание». Она подцепила изоляцию ножом, развернула. Микроячея ещё держит заряд… 7%, но не утекла. Хороший донор. Если собрать цепь вручную — можно будет прогнать через тестовый модуль. Каждый элемент получал свою судьбу: "в работу", "в отстойник", "разобрать на винты", "оставить — идея появится". Даже кучка обрывков проволоки не ушла в мусор — она выпрямила их и аккуратно свернула. Мало ли. Любой хлам — только до момента, пока ты не понял, что с ним можно сделать. Она не писала — запоминала. В голове уже выстраивалась схема. Не теоретическая, не школьная. Своя. Где каждый кусок лома знал своё место, потому что она его туда поставила. Лили откинулась на локти и посмотрела на доску. Мертва. Пока. Но с каждым таким шагом — менее. — Знаешь, старая, — тихо пробормотала она, снова наклоняясь, — ты, конечно, была хороша, когда я тебя придумала. Но сейчас у тебя будет апгрейд. Такой, что сама себя не узнаешь. Она вытащила обломок стабилизатора, взвесила его в ладони. Лёгкий. Держит форму. Если усилить тыльный обтекатель — пойдёт на боковые балансиры. А чтобы не рвало резонанс, нужна ещё пара старых дронов… Её пальцы уже перебирали разъёмы, мысли опережали руки на шаг. Мозг работал как сканер, глаза видели то, что другим казалось мусором. Вот она — Лили. Не герой. Не солдат. Не проект. А инженер, до последнего винтика. Та, что собирает полёт из хлама. Та, что сначала чинит свои крылья, а потом — весь этот мир, по частям. *** На кухне базы было неожиданно тихо. Такой тишины не бывает днём — только ночью, когда даже камеры моргают в полглаза, а воздух становится тёплым и вязким, словно застоявшийся чай. Пахло пылью, старым кофе и каким-то сгоревшим пластиком. Из угла негромко трещал автомат, вымучивая воду сквозь ржавую систему. И где-то здесь — в этом забытом уголке станции — сидела Лили. На столе, как всегда. Ноги врозь, шорты и майка, волосы собраны небрежно, как попало. Рядом на пластике — блокнот, разложенные инструменты, изъеденные временем чертёжные ручки. Она чертила, не глядя ни на что вокруг, сжав губы и ссутулившись вперёд, будто хотела срастись с этими линиями, с формулами, с металлом, которого пока ещё не было. Казалась тенью, застывшей посреди гудящего механизма. — Слушай, — раздалось от входа. — Я тебя, конечно, люблю, но, может, ты хотя бы иногда будешь вести себя как человек, а не как спавший три века терминатор? Паук ввалился в кухню, как всегда — без стука, без церемоний, и с этой своей искренней наглостью, которая работала только на нём. Лили даже не подняла голову. — Люди не существуют, — отрезала она, не переставая вести линию. — Это миф. Нас всех давно заменили машинами с тревожным расстройством и плохими коленями. — Да? — уселся напротив, вытягивая ноги. — Ну тогда мне явно досталась прошивка «пятница вечер, поломанный». Она хмыкнула. Первый звук, похожий на почти-смех за последние часы. — Ты над чем сейчас? — Он заглянул через край. — Это… доска? — Это чертёж свободы, — отозвалась она. — Или, если проще: летающее безумие на остатках железа и одной очень упрямой башке. — А та старая? — Та старая больше не взлетит, — мягко, без обиды. — А я хочу не просто лететь. Я хочу это сделать сама. Не потому что Торук подбросит. А потому что я могу. Паук посмотрел на неё чуть дольше, чем нужно. — Ты гений, Ли. По-своему. Ну, как доктор Франкенштейн, только милее. Чуть. — Ага. И как только оживлю доску — она меня сожрёт, — бросила Лили, листая чертёж. — Запишешь это в аннотации к биографии. — Уже записал, — он лениво вытянул руку и ткнул пальцем в блокнот. — Только подпись оставь. А то на аукционе без автографа не возьмут. Она покосилась на него, но не зло. Устало. По-доброму. Такой взгляд был у неё только с ним — и с очень немногими. — Хочешь кофе? — спросила она вдруг, отложив карандаш и соскальзывая со стола. — Только если ты варишь. У автомата, кажется, депрессия. — Это не депрессия. Это корпоративная философия вкуса. Никакого удовольствия, только функция. — Ты знаешь, — сказал Паук, не глядя, — если бы тебе вручили медаль за инженерный гений, ты бы нашла способ использовать её как запчасть. — Ага, как прокладку под турбину, — фыркнула она, повернувшись. — Всё должно работать. Даже тщеславие. И это было честно. По-настоящему. В этой кухне, среди ночи, между кофе и чертежами — она была такой, какая есть. Без панциря, без фасада. Просто Лили. И, чёрт возьми, Паук это ценил. *** Рейнс зашёл тихо, без обычной расхлябанности. Будто чувствовал, что вторгается во что-то почти личное. Лили стояла у маленькой плиты, в руках — походный турк, на столе рядом баночка с пережаренным кофе и вмятые металлические кружки. Пахло горелым пластиком и чем-то странно настоящим — как будто эта кухонька вдруг стала реальным местом в этой лживой базе. Он прошёл внутрь и без слов сел рядом с Пауком, закинув ногу на ногу. Как будто пришёл по делу. Как будто его здесь ждали. Паук только повёл бровью, скользнув по нему взглядом. — Это кто у нас? — спросил он негромко — Ты где его выкопала, на складе между детонаторами и тупыми решениями? — Ммм. Примерно там, — отозвалась она, не поворачиваясь. Вскипятила воду, засыпала в турку кофе. — Сначала решила, что это забытый муляж. Потом он заговорил. Рейнс усмехнулся, будто и не слышал. Или делал вид. — Вы всегда такие доброжелательные? Или только после полуночи? — Это наш дружелюбный режим. За хамство доплачивают, — откликнулся Паук, хрустнув пальцами. — А ты кто вообще? Третий лишний или просто гость из категории “сам пришёл — сам страдай”? — Рейнс. Новый. Просто сижу. Не кусаюсь. — Пока, — вставила Лили, помешивая кофе. — Дай мне три минуты, и я заведу цепную пилу. Из жестянки и ненависти. Паук рассмеялся. — Слушай, — сказал он уже ей, склонив голову, — ты его взяла под крыло? Или это какой-то проект типа “усынови рекома и испорть себе жизнь”? — Нет-нет, — Лили покачала головой, вытирая руки о шорты. — Он сам ко мне прибился. Как робот-пылесос, только с меньшей пользой. — Эй, я всё ещё здесь, между прочим, — вставил Рейнс, подняв бровь. — Правда? — Паук удивился с показным разочарованием. — А мы думали, это голограмма. Такая “Социальная Неловкость, улучшенная версия. Теперь с функцией молчаливого пялильщика”. Лили повернулась наконец, в одной руке — турка, и посмотрела на Рейнса прямо. — Серьёзно, ты вот сидишь здесь, слышишь это всё, и не сбегаешь. Ты мазохист? — Возможно, — пожал он плечами. — Или просто интересно, когда кто-то говорит правду. Хоть и с ножом в словах. Паук молча наблюдал, как между ними идёт этот странный пинг-понг фраз. Вроде бы просто разговор. Но в каждом слове — царапина. В каждой усмешке — мина. И всё равно он чувствовал, как что-то в Лили... расслабляется. Не полностью. Но чуть. Как будто её внутренняя пружина на мгновение ослабла. Его это раздражало. Бесило — по-особенному. Потому что он слишком хорошо знал Лили. И знал: если она позволяет кому-то сидеть рядом — это не просто так. И ему это совсем не нравилось. Лили стояла у плиты, лениво помешивая ложкой в закипающей турке. Свет из верхнего короба отбрасывал тёплые полосы на её плечи и ключицы. Майка — растянутая, без рукавов, сползала с одного плеча, оголяя полоску синей кожи с едва заметным шрамом вдоль шеи. Шорты сидели низко, оголяя сильные бёдра, на которых свет дробился, будто скользил. Она стояла, как всегда, вразвалку — уверенно, свободно, почти вызывающе. Это был не позёрский соблазн — это была женственность, прошедшая огонь и боль. И Рейнс, вцепившись взглядом в изгиб её спины, будто не мог сразу отвести глаза. Его зрачки на мгновение задержались, скользнув от оголённой линии позвоночника вниз — туда, где ткань шортов обрисовывала крепкие ягодицы. Он смотрел с той смесью интереса и осторожности, с какой смотрят на оружие без предохранителя. Долго. Почти слишком. Паук это заметил сразу. Он сидел рядом, казалось, беззаботно, но зрение у него было острым, как и память. Он хмыкнул себе под нос, не глядя, потом обернулся и, всё ещё глядя в стол, сказал с мёртвой сухостью: — Глазной контакт с жопой запрещён. Ты вроде не новенький, а инструкции читать умеешь? Рейнс чуть дёрнулся. Попытался усмехнуться, но губы слиплись. — Чего ты завёлся? — Я? Спокоен, как змей перед броском, — Паук повернулся к нему, наконец глядя в глаза. — Просто объясняю: она не экспонат. Даже если тебе кажется, что сзади у неё музейная экспозиция. Лили, как будто услышав, чуть повернула голову, но не обернулась полностью. Волосы, чуть влажные, были забраны в небрежный пучок, открывая шею. Плечи при этом остались расслабленными — но Паук уже знал: если бы она действительно услышала — кофе бы на этой кухне больше не пили. — Я просто смотрел, — буркнул Рейнс, глядя в стену, будто хотел нырнуть туда. — Вы слишком остро реагируете. — Мы не реагируем. Мы предупреждаем, — голос Паука стал ниже. — Ты видишь задницу. А я — шрамы. Ты хочешь узнать, как она пахнет. А я — знаю, как она кричала, когда очнулась в новом теле. Так что, прости, если мои приоритеты немного... не совпадают с твоими. Кофе зашипел. Лили выключила плиту, медленно перелила крепкую чёрную жидкость в кружки. Поставила перед Пауком — чётко, без слов. Вторую оставила себе. Третьей на столе не появилось. Рейнс глянул на чашки, потом на Лили. — Без сахара? Она взглянула через плечо — спокойно, с прищуром. — Сахар — для тех, кому горечь кажется лишней. Мне — она идёт. Паук криво усмехнулся. — Слишком метко, — пробормотал он. — Прямо как она и кофе: горячая, горькая и на вкус оставляет ожог. Лили, наконец, обернулась. Посмотрела на обоих с тем выражением, в котором была усталость, равнодушие и легкая усмешка: — Вы двое ведёте себя, как будто делите игрушку. Только знайте: я — не лего. Если наступите — больно будет всем. Рейнс кивнул. — Принято. Паук отпил кофе, откинулся. — О, она ещё и философ. День удался. Лили снова уселась за стол, поджав ногу, глядя на пар над чашкой. Рейнс опустил взгляд, впервые, кажется, начав видеть в ней что-то сложнее, чем просто тело в мягком свете кухни. И было в этом молчании троих что-то живое. Что-то, что дышит, пусть и с перебоями. Рейнс потянулся к столу — автоматически, привычно, как будто где-то внутри ожидал увидеть перед собой третью кружку. И только спустя пару секунд, ощутив лишь прохладу столешницы под ладонью, он понял: ему ничего не поставили. Не обидно, не смертельно. Просто… странно. Он перевёл взгляд на Лили, и та, как назло, даже не посмотрела в его сторону. Она сидела, подогнув одну ногу, почти свернувшись, как кошка, над раскрытым блокнотом. Кончик языка выглядывал из уголка губ — явно бессознательно, в глубокой сосредоточенности. Кончики пальцев были в мазках масла, ноготь на мизинце чуть обломан, а запястье покрыто штрихами чёрной гелевой ручки — как будто рука сама диктовала быстрее, чем голова успевала формулировать. Рядом, чуть в стороне, Паук смотрел в пустоту, качаясь на задних ножках стула. Молча. Весь в своих мыслях, будто сцепленный с моментом, но ни к кому не привязанный. Рейнс покосился ещё раз — на чашку Паука, на свою пустую сторону стола, потом снова на Лили. Та — ни звука, ни взгляда. Только хрипловатый вдох, пока она шептала что-то себе под нос и скребла ручкой по бумаге. Он не знал, что именно его задело — то ли факт игнора, то ли то, с какой полной уверенностью она считала это абсолютно нормальным. Он встал, не комментируя. Подошёл к плите, открыл ящик, шумно достал другую турку. Металл скрипнул в его руке. Шаги были не громкие, но в тишине кухни — почти гулкие. Он не хотел внимания. Но одновременно — очень даже хотел. Просто, может, не так. — Знаешь, — пробурчал он, скорее себе, чем кому-то, — некоторые тут делают кофе для всех. А некоторые — только избранным. Лили не ответила. Она склонилась ещё ниже над блокнотом, подперев щеку кулаком. Карандаш стучал о край страницы. На лбу проступила складка — короткая, техническая, как у тех, кто считает в уме не числа, а формулы. Рейнс украдкой посмотрел — уже ближе. Всё ещё не внаглую, но глазом зацепил линию в блокноте. Не слово, не каракули. Сложные, точные чертежи. Что-то с рёбрами, с соединениями. Углы, углы, углы. Схемы, подписи. И, кажется, подпись внизу — «вторая стабилизирующая балка — под вопросом». Он замер. На пару секунд. Ложка в его руке повисла над кофе, а взгляд сам — в блокнот. Только потом он спохватился, опустил её в турку и зашипел себе под нос: — Чёрт, это что — двигатель? Лили подняла глаза. Медленно. Как будто только что вынырнула из другой реальности. — Что? — Да так. — Он махнул рукой. — Просто… круто рисуешь. Она прищурилась. Потом откинулась назад, дотянулась до своей кружки. Спокойно. Но в воздухе уже мелькнуло что-то острое. — Я не рисую. Я проектирую. Паук усмехнулся, даже не поднимая взгляда. — Он, наверное, думал, что это артбук. Девочка с мотором и её мечты. — Ага, — пробормотала Лили. — Только мотор этот когда-нибудь унесёт меня к чёртовой матери. И я буду вон там — наверху. Сама. Без игл, без приказов, без границ. Он ещё не знал, что за этим блокнотом стоит. Не знал, куда она уходит по ночам. И насколько далеко её инженерная фантазия уже завела её от бетонных стен. Но что-то внутри него сдвинулось — впервые за всё время. Она не просто вояка. И не просто девчонка с сарказмом. Она — архитектор своего бегства. Пар от кофейника медленно поднимался в воздух, клубился в потоке искусственного освещения, и тишина кухни — такая странная, почти домашняя — снова наполнилась звуками: лёгким постукиванием ручки, глухим шорохом страниц, каплями кофе, падающими в кружку. Рейнс поставил себе чашку, сел обратно, не касаясь бумаги, но взгляд всё же вернулся к ней. — А если серьёзно, — тихо, без насмешки, — что это? Лили медленно подняла бровь, даже не отрываясь от листа. — Список покупок. Молоко, масло, стабилизатор потока и антикоррозийное покрытие для костюма Железного человека. Паук фыркнул, вытянув ноги под стол. — Забыл ещё: боеголовка на случай плохой погоды и винтокрылая доска для бегства от социальной ответственности. Рейнс закатил глаза, но на лице уже не было обиды. Он просто смотрел. И, кажется, немного пытался понять. — Ладно, ладно. Не говорите. Я ж не спрашиваю, как вы проводите время по ночам и почему от вас иногда пахнет гарью и озоном. Лили, наконец, посмотрела на него — с прищуром, как будто прикидывала, насколько он близок к истине. — Потому что ты не хочешь знать, — медленно проговорила она. — А если вдруг захочешь — обратно дороги не будет. Задавать вопросы легко. А вот жить с ответами — не все умеют. — Особенно с такими, какие она придумает, — вставил Паук. — Она же не просто инженер. Она маньяк с гаечным ключом. Я видел, как она сделала из сломанной микроволновки детонатор и тостер одновременно. Лили сощурилась на него с ленивой ухмылкой. — Это была не микроволновка, а стабилизатор связи. А тосты я не ела, просто проверяла. Рейнс хмыкнул, но потом снова посмотрел на блокнот. Уже серьезнее. — Ты правда… чертишь это всё из головы? Она кивнула, на этот раз без шутки. Глаза её были спокойны, сосредоточены. Он увидел там не вызов, не браваду, а тишину. Глубокую, почти упрямую. И уверенность, которую редко можно увидеть даже в боевых командирах. — Тогда… чёрт. Звучит банально, но — впечатляет. Не то чтобы я много видел чертежей, но у тебя тут чётче, чем в инструкциях к их дроновым платам. Прямо как будто ты в этом жила. — Я в этом и жила, — коротко ответила она. — Ещё до того как поняла, что жить — это вообще фиговая идея. Паук отпил кофе и добавил, не глядя: — Это была её первая любовь — техника. Вторая — взрывы. Третья — одиночество. — А четвёртая? — рискнул спросить Рейнс. Лили прищурилась. — Её ещё не было. И если будет — точно не в форме мужика, который пялится мне в зад, пока я делаю кофе. Он рассмеялся. Спокойно. Даже с облегчением. — Ну, я хотя бы старался. — Вот именно. А я не люблю тех, кто старается. Люблю тех, кто делает. — Даже если делает тостер-детонатор? — Особенно. Она снова уткнулась в блокнот, а Рейнс, уже без напряжения, просто сидел рядом. Как будто всё сказанное не оттолкнуло его, а, наоборот, привязало — через язвительность, через огонь, через металл чернил на бумаге. Паук качнулся вперёд, подперев щёку. — Знаешь, мне начинает казаться, что у тебя проблемы с инстинктом самосохранения. — А мне кажется, — пробормотал Рейнс, — что иногда стоит рискнуть. Хотя бы, чтобы узнать, куда она летит на этой чёртовой доске. Лили усмехнулась уголком губ. Но ничего не сказала. Слова были лишними — блокнот под её ладонью говорил за неё. *** На кухне было тепло. Не из-за температуры — воздух, как всегда, чуть прохладный и пропитанный то ли кофе, то ли пылью старых труб — а из-за странного уюта, который поселился между их троих. Лили сидела, как всегда, небрежно: нога поджата, вторая — вытянута, майка свисала с плеча, а шорты казались почти частью кожи. Она что-то чертила в блокноте, полностью погружённая в работу, будто за границей этих схем и линий был тот самый настоящий порядок, которого не хватало снаружи. Паук сидел напротив, жевал без особого энтузиазма какие-то сухари, украдённые из общих запасов, и время от времени бросал взгляд на Лили — не как сторож, скорее как человек, знающий, что если её оставить одну надолго, она снова вылезет ночью и куда-нибудь вляпается. Рейнс молчал. Он устроился сбоку, не слишком близко, но достаточно, чтобы видеть её профиль, глаза, как затеняется лицо, когда она склоняется над чертежом. Он думал, что будет просто — зашёл на кухню, надеясь урвать остатки кофе, наткнулся на неё и Паука, сел рядом. Всё. Ничего особенного. Но теперь не мог отвести глаз. Она выглядела… не как солдат, не как реком. Она выглядела живой. Невероятно уставшей, исцарапанной жизнью, сгоревшей наполовину, но именно поэтому настоящей. Он замечал, как двигаются её пальцы — точно, быстро, но мягко, будто даже рука привыкла беречь то, что создает. Как задвигает волосы за ухо, не отрываясь от работы. Как в её бровях затаился какой-то постоянный вызов, словно она даже от блокнота ждёт подставы. Он вдруг подумал, как много в ней боли. Не той, что видно в шрамах, а той, что копится в молчании. В том, как она не вскидывается на резкие слова, потому что привыкла к ним с детства. В том, как никогда не благодарит — потому что не ждёт добра. В том, как часто не смотрит людям в глаза — не потому что стесняется, а потому что знает: в чужих глазах она — объект. А не человек. И, чёрт подери, она была красива. Не потому, что майка обтягивала грудь или шорты открывали ноги — он видел таких сотни. А потому, что в ней было что-то, что не поддавалось объяснению. Что-то дикое. Упрямое. Молчаливое. И очень, очень одинокое. Он не осознавал, что смотрит слишком пристально, пока Паук, не поднимая головы, не произнёс глухо, с лёгкой усмешкой: — Если будешь сверлить её взглядом ещё пару секунд, я всерьёз подумаю, что ты влюбился в турбину. Рейнс вздрогнул, будто вынырнул. — Что? — Ну ты пялишься. — Паук с хрустом разломил сухарь. — Причём с таким выражением, как будто она сейчас взорвётся. Или, наоборот, спасёт мир. Хотя, зная Лили — скорее, и то и другое. Рейнс отвёл взгляд, немного смутившись, хотя не дал бы это понять. Усмехнулся, будто хотел всё свести к шутке. — Просто… интересно. Она что, правда сама всё это проектирует? — Ага, и шьёт костюмы по ночам. — Лили не поднимала глаз, но голос был колкий. — Я не маг, просто у меня мозги не расплавились в камере хранения. Паук кивнул, вытаскивая из пакета банку с чем-то, на вид съедобным. — У неё в голове больше логики, чем у всей техкоманды вместе взятой. Ты видел, что она из хлама собрала летающую доску? Рейнс молча кивнул, потом снова посмотрел на неё. В её лице не было показной гордости. Она просто работала. Чертила. Жила. Выживала. И он вдруг подумал: как много таких, как она, проходят мимо. Становятся фоном. Погибают. Их никто не помнит, кроме системных архивов. Он не знал, зачем ей этот проект. Не знал, откуда столько упорства. Но впервые почувствовал что-то вроде… уважения. Того, которое не требует слов. Это не про войну. Это про то, сколько ещё осталось сил держать голову выше, когда вокруг снова пытаются напомнить, кем тебя считают. Он вздохнул и откинулся на спинку стула. Судьба — она, сука, несправедливая. Выбирает самых ярких, чтобы жечь сильнее всех. И это было единственное, что он мог тогда подумать. *** Комната встретила её тишиной и приглушённым светом. Одиноко мигал в углу отключённый экран, оставленный кем-то из техников. Пахло пластиком, пылью и чем-то чужим, чуждым — как будто сама станция выдыхала усталость через вентиляцию. Лили захлопнула за собой дверь ногой, скинула куртку на спинку стула, плюхнулась в кресло и уронила чертёжный блокнот на колени. Несколько секунд она просто смотрела на сплетение линий и цифр, уже почти наизусть зная каждый изгиб. Рука машинально потянулась за карандашом… и застыла. Она вздохнула и медленно опустила блокнот на стол. Закинула ногу на подлокотник, откинулась назад, прикрыв глаза. И впервые за долгое время — не для того чтобы уснуть, не от усталости. Просто так. Интересно, когда в последний раз я могла просто сидеть и не думать, кого завтра надо перехитрить, кому не смотреть в глаза, и от кого держать руки подальше от горла? — мысли лениво текли в голове, тяжёлые, как влажный дым после сигареты. Смешно. Трое. Один — из тех, кого я всю жизнь презирала, второй — полунави, вечно жующий батончик, третий — человек, который вообще не должен был здесь оказаться. И всё-таки они… здесь. Она чуть наклонила голову, глядя на пустую стену, будто там должно было быть окно. Как на старой базе — темнота, треск насекомых и шорохи ночного леса. Там, где всё было проще. Гораздо более опасно, но проще. Что вы со мной делаете, придурки… — мысленно выдохнула Лили, потянувшись за сигаретой, но передумала на полпути. Я же почти привыкла быть одна. Почти. Но вот вы пришли — и теперь мне кажется, что если завтра кто-то из вас исчезнет, я… Она не договорила. Просто провела рукой по лицу и усмехнулась. Я не знаю, кто из них опаснее — RDA, я сама, или вот эти двое, что каким-то чёртом начинают мне нравиться. Но если кто-то из нас всё это переживёт — я, пожалуй, наконец запишу это в блокнот. В “личное”. Ну, или в “черновик”.