Часть 11 - Не для того, чтобы любить

В хижине было тихо. Только снаружи, под ветром, колыхалась вода и слышался отдалённый плеск. Джейк стоял перед Тоновари, плечи выпрямлены, голос сдержанный, но взгляд уставший. Он уже не командир. Сейчас он — отец. — Я прошу… — начал он, стараясь говорить просто. — Макс и Норм. Пусть останутся здесь ещё на пару дней. До тех пор, пока не будем уверены, что они могут уйти без следа. Без риска. Тоновари ничего не сказал сразу. Он стоял у проёма, скрестив руки, и смотрел в океан. А потом, тихо, не оборачиваясь: — Они преследуют вас. Я знаю. Знаю, что любой, кто рядом — под угрозой. Но я также знаю, — он повернулся, глаза спокойные, но внимательные, — что ты не сделал бы этого без причины. Ты — отец. Я вижу это. Я чувствую это. Джейк немного опустил голову. Не вины — тяжести. — Когда у моей младшей был жар, и она не открывала глаза три дня, я вызывал всех целителей к рифу. Даже если это могло привлечь хищников. Потому что, если сердце твоей семьи в опасности — ты рвёшь всё ради него. Он кивнул. Уверенно, спокойно. — Пусть остаются. Сколько нужно. Но пусть берегут себя. И пусть знают, что здесь их не только укрывают — здесь их слышат. Джейк на мгновение прикрыл глаза. Ему не нужно было больше слов. Он просто сказал: — Спасибо, брат. Тоновари отреагировал лишь кратким кивком, но в этом движении было всё — понимание, уважение… и немая солидарность тех, кто выбрал быть отцом даже тогда, когда быть воином было проще. *** Внутри конвертоплана царил мягкий, почти уютный полумрак — воздух был прохладным и сухим, пахло металлом, пластиком, чуть-чуть озоном от работающей техники. Где-то вглубь гудели трансформаторы, а в динамиках тихо потрескивала связь, которую никто не слушал. Макс сидел, развалившись на старом ящике с маркировкой «медикаменты», и вяло жевал сухой снек, приговаривая: — Я говорил, что паёк на пятнадцать процентов улучшили, но, чёрт подери, это всё равно жеваная пыль. Норм рассмеялся, потянувшись к приборной панели, на которой что-то сверкало зелёным. — Ты просто разучился ценить изысканную кулинарию корпоративной кухни. Вот в южном секторе — помнишь? — у нас хотя бы были бобы. Настоящие. — Настоящие бобы, — фыркнул Джейк, стоявший, опершись на рёбра переборки, — это те, от которых ты три дня потом бегал в лес. Серьёзно, Норм. Я до сих пор вспоминаю тот запах как травматическое переживание. — Ну, не всем же быть сносными воинами, как ты, — буркнул Норм, криво улыбаясь. — Некоторые из нас — просто учёные, которые мечтали поработать с флорой, а не пахнуть ею. Макс рассмеялся. — Во флоре ты, дружище, погряз с головой. Особенно когда в болоте кувыркался с тем листом, который оказался слизнем. — Это был научный интерес! Джейк покачал головой с тихим смешком. Они были словно вырваны из времени — эти разговоры, простые, живые, ни о чём. Не о войне. Не о потерях. Просто о прошлом, которое казалось почти выдумкой. Его пальцы машинально гладили металлическую обшивку, как будто нащупывали точку опоры. Хоть ненадолго. Чуть поодаль, в переднем отсеке, Ло’ак и Нетейам копошились у приборных панелей, как два сорванца, впервые попавшие в инженерный отсек. Ло’ак, прищурившись, тыкал пальцем в какие-то индикаторы. — Ты посмотри на это. Это же управление внешними турбинами! Офигеть. У нас такого на илу нет. — У нас вообще на илу нет ничего, кроме илу, — буркнул Нетейам, но склонился ближе, заинтересованный. — Только не нажимай на красное. — Какое красное? Вот это? — с чисто театральной невинностью уточнил Ло’ак. — Я серьёзно. Один раз запустишь что-то не то — и Макс нас запечёт в этом баке. — Тогда ты — ужин, я — десерт, — хмыкнул младший, но руки всё же убрал. Они говорили шёпотом, по-своему, тихо смеялись. Но в этом было что-то особенное — нормальность. Временная передышка, в которой даже железные стены конвертоплана казались не тюрьмой, а убежищем. Джейк молча смотрел на них, на своих сыновей. Один — прямой, серьёзный, сдержанный. Другой — дикий, вспыльчивый, как буря. Оба живые. Оба здесь. Пусть хоть немного подольше это продлится. Хоть ещё пару часов, прежде чем нас снова накроет. — Знаешь, — протянул Норм, крутя в пальцах металлический гаечный ключ, — я всё-таки скучаю по старым вагончикам. По тем самым, где у нас всё текло, мухи жрали веники, а лабораторное оборудование грелось от перегрузки. — Это ты про «Залив утёсов»? — фыркнул Макс. — Где нас чуть не сожрал варан в три часа ночи? — Он был любопытный, — отбился Норм. — Я даже снял его на камеру. Где-то до сих пор валяется запись. Кстати, помнишь, как ты пытался его спугнуть подушкой? — Я тебе этой подушкой сейчас уши прочищу, — отозвался Макс, с полуулыбкой глядя на старого друга. — Между прочим, это был стратегический манёвр. Джейк усмехнулся, не вмешиваясь, но с живым интересом слушая, как двое учёных превращают каждую прошлую катастрофу в анекдот. — А я скучаю по тому времени, когда ваша главная проблема — это подушки и вараны, — пробормотал он. — Когда всё, что нужно было, — это не вляпаться в кислотную лозу и не перепутать вход в шатёр с сортиром. Норм рассмеялся, но тут же притих, уловив, как в словах Джейка проскользнула усталость. Он взглянул на него внимательно. — Хочешь правду? — сказал он мягко. — Я бы отдал многое, чтобы вернуть хоть день из тех времён. Когда мы были дураками, но были на что-то способны. А сейчас — мы просто дураки с учёными степенями и багажом. Макс кивнул, притихнув. Джейк перевёл взгляд на Ло’ака и Нетейама. Младшие всё ещё увлечённо изучали приборную панель. — А это что? — спросил Ло’ак, указывая на панель с миниатюрным дисплеем. — Система резервного энергоснабжения, — буркнул Нетейам. — Не трогай. — Я просто спрашиваю. Не всё в жизни я нажимаю, понимаешь? — Пока, — пробурчал старший. — Пока не начнёшь думать пятой точкой. — У неё отличное воображение, между прочим, — с улыбкой отбился Ло’ак. Макс вздохнул, откинувшись на спинку сиденья и потирая шею. — Кто бы мог подумать. Мы тут — старики среди кучи кнопок и молодых гормонов. А ведь ещё вчера они играли с пластиковыми рыбами и спорили, кто быстрее выпьет кокосовую воду, не подавившись. — Да, — тихо сказал Джейк. — Только вчера. Они замолчали. Не потому что стало грустно — а потому что вдруг почувствовалось, насколько это редкий момент. Спокойствие. Тепло. Лёгкий гул приборов. И ни выстрелов, ни тревог, ни угроз. Только конвертоплан, океан внизу — и жизнь, затихшая между шуткой и вдохом. — Есть кто на связи?.. Кто-нибудь?.. Мать вашу, ответьте уже, — голос разрезал эфир, как скальпель кожу — ровно, без предупреждения, со всей точностью того, кто умеет убивать словами. Он ворвался в канал связи не осторожно, а как будто с ноги — дерзко, резко, как будто ей надоело ждать, и теперь все вокруг будут слушать. В кабине замерло всё. Даже воздух. Норм застыл с планшетом в руках, будто ему в грудь выстрелили. Макс моргнул, выпрямился, губы разошлись в беззвучном удивлении. Он смотрел на пульт управления, как будто тот ожил сам по себе. — Это… — хрипло выдавил он. — Это Лили. Она на связи. Хотя я… я же выключил всё. Полностью. Даже резервное питание. — Значит, включила сама, — пробормотал Норм. — Иначе быть не могло. Только она способна так вломиться. Даже в радиоэфир. Джейк медленно поднял взгляд. Ло’ак уже отошёл от ящиков и стоял, нахмурившись. Нетейам — сжав губы, пристально вглядывался в колонку, будто надеялся, что сейчас из неё вывалится привидение. На фоне — снова она, теперь с железной раздражённостью в голосе: — Макс, если ты там, откликнись, пока я не слила в общую сеть архив ваших «терапевтических ночных посиделок» из лаборатории третьего блока. С комментариями. И с таймкодами. Лабораторные идиоты, блядь. — На связи! — выпалил Макс, дёргая тумблер. — Лили… ты в лаборатории? Это… это же самоубийство, твою мать. Что ты творишь? — Позови Джейка, — обрезала она, и голос её стал ещё опаснее — гладкий, как лезвие бритвы, заточенное ядом. Макс переглянулся с Джейком, тот нажал кнопку на пульте: — Лили. Я здесь. Что происходит? Пауза. Потом она заговорила. — Что происходит? — медленно, с подчеркнутым хрипом. — Я бы сказала: комедия. Только без юмора. Ты, Джейк Салли, вызвал конвертоплан на весь небосвод. Без маскировки. Без шифров. С таким трепетом, будто хотел, чтобы RDA с воздуха увидели твой новый маникюр. Гениально. Просто… шедевр. Всё по классике: ноль мозгов, сто процентов последствий. — Лили, — начал он, но тут же захлебнулся под её голосом. — Не закрывай мне рот, — прошипела она, холодно, вкрадчиво. — Потому что если ты сейчас меня прервёшь — я найду способ связаться через спутник, встроюсь в твой навигатор и буду включать тебе аудиоинструкции при каждом шаге. Со всеми подробностями твоей недальновидности. — Я просто хотел— — Хотел? Ты хотел что? Чтобы вас нашли? Чтобы корабли спустились прямиком к детям? Чтобы я, блядь, сидела здесь, зная, что вы подставились, и ничем не могла помочь?! — голос не повышался, но каждый слог звучал, как плевок кислотой. — Я сюда пришла босая, в майке, с сигаретой, потому что ты — полный идиот. Потому что ты, Джейк Салли, не просто облажался — ты вырыл себе яму, вывесил указатель и добавил гирлянды. Молодец. Ло’ак согнулся пополам, вцепившись в живот. — Это… это лучшая передача за всю мою жизнь… Нетейам даже не дышал, прижав кулак к губам, глаза в шоке — но, чёрт возьми, уголки губ всё-таки дрогнули. Он тоже прыснул в кулак. — Ты не понимаешь, — продолжала Лили, будто не слышала ничего, кроме своего гнева. — Эта зона — гнездо роя. А ты машешь флагом, как школьник с картой сокровищ. Хоть кто-то там у вас думает? Макс поднёс руку ко лбу. — Лили… ну ты хоть понимаешь, что, появившись здесь, ты себе подписала смертный приговор? — По крайней мере, я не тяну за собой чужих, — прошипела она. — Я рискую в одиночку. А вы — тянете за собой семью. Бросаете вызов, стоя в центре сцены. Глупо. Наивно. И ты, Джейк, как всегда — герой в неудобное время. И снова без мозгов. Джейк хотел было что-то сказать, но замолчал. Потому что знал — если скажет, будет хуже. — Вы не умеете прятаться. Но ещё хуже — вы не умеете молчать. Так вот, заткнитесь, если не умеете думать. И включитесь, если хотите выжить. Она выдохнула — долго, с той тяжестью, что накапливается неделями. Потом её голос стал тише: — Я ухожу. Делайте что хотите. Но помните: следующая ошибка будет последней. Не для меня. Для вас. Связь оборвалась. В салоне стояла звенящая тишина. Только Ло’ак тяжело хрипел от смеха, всхлипывая: — Папа… тебя растоптали. И я это запомню навсегда. Нетейам стоял с непроницаемым лицом, но пальцы у него дрожали. Макс прикрыл лицо ладонью: — Господи. Она как… как перцовый газ. Только в формате речи. Джейк выдохнул. Медленно, как человек, который только что пережил бурю. — Зато мы знаем, что она жива. Норм молча кивнул. А Ло’ак добавил: — Я тоже теперь знаю, что я хочу себе: запись. Вырезку. Навсегда. На стену повесить. — Лили, — голос Макса дрогнул, он наклонился к микрофону. — Можешь включить видео? Просто… чтобы мы убедились, что ты в порядке. Пожалуйста. Ответа не было секунду — может, две. Потом — лёгкое шипение канала, щелчок. И — картинка. Экран ожил. Камера дрожала, а потом поймала ракурс: Лили, сидящая боком к консоли, освещённая тусклым голубым светом лабораторных экранов. Волосы спутаны, щёки чуть в саже, одна бровь поднята в характерной своей манере. Та же домашняя майка, короткие, обтягивающие шорты, босые ноги, поджаты под стул, и сигарета в пальцах, упрямо дымящаяся в уголке губ. Она выглядела, как апокалипсис с интеллектом: уставшая, взлохмаченная, врезавшаяся в ночь как лом. И всё равно — красивая. Какая-то жутко настоящая. Нетейам застыл. Он не дышал. Просто смотрел, будто сейчас всё вокруг — фоном, а на экране материализовался кто-то из снов. Линия челюсти, изгиб плеча, даже то, как она чуть прищурилась, бросив взгляд в камеру, будто подозревала наблюдение. Вот и всё, конец тебе, брат, — хмыкнул про себя Ло’ак, переводя взгляд на старшего. Он, не отрываясь, смотрел в экран — не моргал, не шевелился. Челюсть чуть напряжена, взгляд стеклянный, затянуто-сосредоточенный. — Эй… — Ло’ак толкнул его локтем. Тот даже не дернулся. — Блин, — прошептал младший и, не скрывая ухмылки, покачал головой. — Нетейам, закрой рот, а то муха влетит. Нетейам очнулся, будто из-под воды всплыл, коротко моргнул и быстро отвёл взгляд, откашлявшись. Но уши выдали всё — покраснели до кончиков. На экране Лили сделала затяжку — как будто всё это время знала, что её разглядывают, но не имела ни малейшего желания прятаться. Только сухо бросила: — Ну? Насмотрелись? Или мне ещё позировать? Нетейам хрипло выдохнул, будто хотел что-то сказать — но передумал. И лишь снова посмотрел в сторону экрана, в котором Лили с таким видом поправляла волосы, будто разнос связи — это её нормальный понедельник. Лили слегка сузила глаза, разглядывая их сквозь мерцающее качество соединения, а потом хрипло сказала: — А вы, кстати, включите своё видео тоже. Я тут как в театре одного актёра, а люблю я, знаешь ли, работать по лицам. Макс метнулся к панели, кивнув Норму — тот активировал обратную камеру. Картинка мигнула, и теперь Лили могла видеть всех: Джейк чуть нахмурен, Макс со всё ещё вытянутым лицом, Норм напряжён, а сзади, в тени, топорщатся два младших Салли — один с расплывшейся ухмылкой до ушей, второй — замерший в своём странном, слишком долгом взгляде. На экране в её глазах что-то вспыхнуло — не то свет, не то чертовщина, не то внутренний сарказм. Но в глазах… в глазах было другое. В них сидела вся злость мира, придавленная усталостью, и что-то ещё. Нечто, похожее на тоску. Короткий взгляд в сторону — и всё спрятано. Только язык остался обнажённым клинком. — Ну… вот мы и в сборе, — протянула она, будто оценивая трофеи после охоты. — Скажем так, состав подозрительно знакомый. Глаза пробежались по лицам. — Джейк. Командир от Бога. Вечно на передовой — даже тогда, когда никто не просит. Смотрит, как будто может вынюхать опасность за три километра. И всё же иногда ведёт себя так, будто решил поиграть в русскую рулетку с судьбой. Без револьвера. Он промолчал. Лили продолжила: — Норм. Живая энциклопедия. Если ты не знаешь ответа — спроси у него. Если и он не знает — значит, такого вопроса просто не существует. Макс. Самый терпеливый из вас. Пожалуй, единственный, кто ещё не сбежал на север с воплями “спасите меня от всей этой космической драмы”. Хотя, судя по глазам, мысль у него такая уже была. Раз десять. Она чуть склонила голову. — А вот и новые лица. Или почти. Глаза остановились на Нетейаме. Не задержались — словно по ошибке — но задержались. И, всё-таки, в голосе промелькнуло что-то… личное. Завуалированное. Только он понял. — Тень в ночи. Молчаливый, собранный, будто родился с чувством долга вместо сердца. Всегда там, где тихо. Где никто не смотрит. Где можно быть собой. Тот, кто любит звёзды — и не признаётся. Даже себе. Нетейам слегка опустил взгляд. Едва. Но каждый, кто знал его близко, понял бы — он услышал. И вспомнил. Все ночи. Все взгляды. Все слова, которые остались только в темноте. — А ты? — Ло’ак подался ближе к экрану. — Ты меня вообще знаешь? Она прищурилась, не скрывая ухмылки. — Нет. Не знаю. Но мне хватило трёх секунд, чтобы понять: ты ходячая катастрофа. Взрывчатка на банши. У тебя, наверное, имя переводится как “устрою веселье и исчезну в дыму”. Такая заноза, что если бы тебя посадили на трон, все бы королевства Пандоры сгорели от стыда и смеха. Шумный, дерзкий и абсолютно неуправляемый. Ло’ак расхохотался, прижимая ладонь к груди: — О Мать… Всё! Всё, я продан! Мне никогда ещё не кидали в лицо такую поэзию боли! Я твой фанат! Лили, не меняя выражения лица, добавила: — Не переживай. Я уверена, ты и без моего участия умудришься поджечь собственный хвост. В темноте. И сказать, что это был хитрый план. — Всё, вы мне нравитесь, — радостно заявил Ло’ак, падая рядом с Нетейамом. — Официально. Запиши это, Макс, на плёнку. — Пленки давно не используют, — пробормотал Макс, но в голосе было странное тепло. Нетейам не сказал ни слова. Но взгляд его всё ещё был прикован к ней. Лили знала. Чувствовала. И короткая ухмылка, почти невидимая, тронула угол её губ. Как сигнал. Всё идёт так, как она хочет. А потом, медленно, не спеша, она выпустила дым в сторону экрана и с полуулыбкой выдохнула: — Ну так, ради любопытства... — она стряхнула пепел в металлическую крышку. — Джейк, ты ведь не просто так вызвал двух научных гениев в майке и шлёпанцах посреди Пандоры? У тебя там явно не чаепитие по расписанию. Она смотрела внимательно, чуть склонив голову, будто изучала доску с уравнениями. Джейк коротко выдохнул, устало, и всё-таки кивнул. — У Кири был припадок. Сильный. У дерева душ. Она не реагировала… у неё были судороги. Потом кашель… глаза закатились. Всё случилось за секунду. Голос его звучал как будто издалека. Не потому что плохо передавался — просто он до сих пор сам не верил в произошедшее. На мгновение повисла тишина. Лили откинулась на спинку кресла, глядя куда-то в сторону, будто не в экран, а в пустоту — и начала говорить. Не быстро, не пафосно. Почти шёпотом. Но каждая фраза звучала, как диаграмма. — Лобная доля. Похоже на это. Эмоциональный перегруз, импульс по нервным цепям, сбой. Припадок. И если это случилось при подключении к Эйве… — она прищурилась, — значит, была перегрузка не только от воспоминаний, но от того, как она их воспринимает. Пауза. Она выдохнула дым — вверх, чуть по-кошачьи. — Нарушение контроля над телом. Судороги. Потеря сознания. Задержка дыхания. Мозг не отключается, он словно залипает на одном сигнале. И если это повторится... — она чуть качнула головой. — Есть риск потери когнитивной функции. Или куда хуже — полной диссоциации. Она произносила всё спокойно. Не паникёрски. Это была не истерика, не испуг — а холодный, аналитический яд, льющийся с медленной точностью хирурга. В голосе сквозила сталь. Неравнодушная. Личная. Внутри же было глухо. Не пусто, не тяжело — просто ровно. Как будто что-то в ней щёлкнуло, зафиксировалось, встало на своё место. Ни вины, ни сожаления. Только тонкий, упрямый осадок — оттого, что говорить такие вещи всё ещё приходилось ей. Что снова тишина вокруг становилась внимательной не из уважения, а из страха. Но Лили не удивлялась. Она давно привыкла быть той, кого слышат только тогда, когда поздно. Нетейам молчал. Он буквально впился в неё взглядом, не отрываясь ни на миг. На её спокойное лицо. На то, как она сидела, будто в ней жили две силы — огонь и рассудок. И оба под контролем. Он знал, что она была бойцом. Но вот это... это было другим. Он видел женщину, чья ярость знала науку. Чью боль можно было расшифровать в формуле. И он не мог оторваться. — Ну ты, мать твою, энциклопедия с минами, — выдохнул Норм, качнув головой. — И после этого ты ещё называешь меня ходячим справочником? — Я не энциклопедия, — лениво бросила Лили, — я просто человек, который слишком много раз смотрел в глаза смерти. И кое-что запомнил. Она вновь затянулась, а в глазах — ни капли бахвальства. Только тень… и что-то личное. Макс поднял брови и, переглянувшись с Джейком, тихо пробормотал: — Ну, по крайней мере, теперь мы точно знаем, кто из нас на самом деле “главный специалист”. Ло’ак присвистнул, впечатлённый. — Мда… и ты, значит, не учёная? Что ж, слава всем духам, что ты не решила стать хирургом. Я бы не выжил после первого осмотра. Лили скривила губы в полуухмылке, и на секунду, едва заметно, глянула в сторону Нетейама. И тот всё понял. А потом, коротко, с усмешкой, пробормотала: — А если бы я стала хирургом… ты бы выжил. Но ты бы меня точно запомнил. Нетейам чуть опустил взгляд, будто прятал улыбку, но уголки губ всё равно дрогнули. Потому что да. Он её запомнил. До костей. Лили слегка поправила ракурс камеры, прикрываясь дымом от сигареты, и вдруг — будто между делом, в своём обычном, ленивом тоне, спросила: — Кстати... как там образец? Фраза прозвучала почти буднично, но внимательный слушатель уловил в её голосе — этот крошечный изгиб, почти непроизвольную нотку интереса. Не холодного. Скорее деловитого. Но с тем особенным оттенком, когда спрашивают о чём-то, вложив в это больше, чем просто данные. На долю секунды в эфире повисла пауза. А потом Норм, нахмурившись, поднял глаза от панели и уточнил, чуть медленно, будто сверяя: — Ты про тот… который Нетейам нам передал? Шлёп. Мгновенно, как будто кто-то ударил по невидимой кнопке, взгляд Джейка Салли метнулся вбок — прямо в сторону старшего сына. Не просто осуждающий — отцовский. Из разряда "вот мы об этом ещё поговорим". В воздухе натянулась струна. Нетейам застыл, как будто на нём в ту же секунду включили прожектор. Он отвёл глаза, сглотнул и выдавил: — ...Извини. На другом конце сигнала Лили чуть приподняла бровь, поигрывая дымом, но в голосе не прозвучало ни удивления, ни сочувствия. Только сухая усмешка: — Мальчик просто передал посылку. Что вы все как будто он код активации войны запустил. Она стряхнула пепел, и, откинувшись назад, добавила с полуулыбкой: — И не переживайте вы так. У меня есть очень интересная информация, связанная с этим образцом. Теперь в её голосе появился иной оттенок. Уже не ленивый. Глубокий. Прозрачный, как лезвие под кожей. Информация — это всегда оружие. И Лили сейчас сделала ход, оставив всех на крючке. Норм подался вперёд, Макс задержал дыхание, даже Джейк чуть склонил голову, вчитываясь в выражение её лица. Но Лили больше ничего не сказала. Только тихо затянулась — и выдохнула дым в камеру. — Норм, где он? — лениво спросила Лили, всё ещё сидя, проводя пальцем по ободку кружки, как будто говорила не об образце, а о старом знакомом. Норм вздрогнул, будто вынырнул из мыслей, и дернул бровью: — Эм… в нижнем ящике, кажется. Метка — «L2-C-IX-A15». В металлическом боксе, синие полоски по бокам. Там ещё стикер с напоминанием не трогать без перчаток. Хотя ты всё равно тронешь, я знаю. — Очаровательно, — фыркнула она и встала. И всё застыло. Лили встала не театрально — просто, естественно, но в этом движении было столько органики, будто в теле у неё текла не кровь, а ртуть. Майка села на ней свободно, но мягко подчёркивала грудь — не вызывающе, а как деталь, которую трудно не заметить. Взгляд сам скользил по линии ключиц, по изгибу талии, которая казалась вырезанной из ночного ветра, и спускался ниже… Нетейам словно забыл, как моргать. Всё внимание унесло вниз — туда, где начинались её бёдра, широкие, сильные, и при этом не тяжёлые, а как будто созданные, чтобы двигаться со скоростью кошки. Каждое её движение — пластичное, выверенное, но не нарочитое — рождалось из глубины этих бёдер. А ягодицы… Чёрт, он бы поклялся, что даже Эйва вложила в их форму частицу совершенства. Ни грамма пошлости — но настолько идеальные, что мозг просто отказывался думать. Крепкие, упругие, подтянутые, будто выточены из живого янтаря и натёрты полночью. Каждое движение ткани по ним — как тихий удар по нервной системе. Когда она наклонилась к ящику, плавно, небрежно, всем телом — Нетейам почувствовал, как внутри у него что-то растянулось, щёлкнуло и больше не собрало себя в кучу. Её майка немного приподнялась, открывая поясницу и лёгкий, затейливый прогиб спины, а короткие шорты обтянули её так, что воздух будто стал гуще. Силуэт ягодиц был идеален — без преувеличений. Как будто её тела касалась рука скульптора, который однажды решил: «Так должно выглядеть совершенство. Без фильтров. Без рекламы. Просто — вот так». Ло’ак, едва глянув, тут же хищно сощурился и медленно повернулся к брату. — Ну конечно, — прошептал он, расплываясь в ухмылке. — Учебный интерес. Научное наблюдение. У тебя там уже научный кретинизм начинается, братец. Нетейам не реагировал. Он не мог. Ты же не должен так смотреть, — отстранённо подумал он. Ты не должен так… восхищаться. Это опасно. Это неуместно. Это не— Но всё тело его молчало. Оно смотрело. Как, скажи мне, как с ней можно просто говорить? Как дышать рядом, когда она двигается, будто весь мир — это её сцена, и она даже не знает, что играет главную роль? Он провёл рукой по лицу, чтобы сбросить напряжение, но это не помогло. Оно уже в нём застряло — глубоко, под кожей. А Лили тем временем извлекла нужный контейнер, поднялась и пошла обратно — с той же кошачьей грацией, в которой таилась угроза. Не флирт, не игра — но движение, от которого можно было сгореть. И если бы сейчас кто-то задал Нетейаму вопрос — хоть какой-нибудь — он бы, наверное, просто кивнул. Или застонал. Потому что говорить в присутствии этого было выше его возможностей. Нетейам стоял, не двигаясь. Ровно настолько, чтобы никто не заметил, как он будто бы… переплавляется обратно в кость и плоть. Он моргнул — раз, другой, будто прогоняя с ресниц несуществующий туман. Воздух в лёгких чувствовался вязким, как будто им только что дышали через воск. Он отступил на шаг, привалившись плечом к стенке грузового отсека и выдохнул, почти беззвучно. Соберись. Это просто Лили. Она не знает, что ты только что мысленно написал о ней три поэмы и одно завещание. Пальцы сжались в кулак, и он качнул головой, как после нырка, из которого вынырнул слишком поздно. — Всё в порядке, старший брат? — донёсся рядом тихий, почти ленивый голос Ло’ака. Он даже не смотрел на него прямо — просто скользнул взглядом сбоку, сквозь ресницы, как кот, чующий слабину. Нетейам отозвался слишком быстро: — Что? — Ничего, — Ло’ак пожал плечами, едва заметно усмехнувшись. — Просто спросил. Ты как-то… гм… перегрелся. Будто внутри батарея вспухла. Нетейам бросил на него взгляд, в котором было «ещё слово — и ты идёшь в грузовой отсек спать». Но Ло’ак только хмыкнул и повернулся обратно — так, чтобы только Нетейам видел, как уголки его губ чуть дёрнулись. Тонко, по-братски, но с обещанием: это ещё только начало. Тем временем Лили подняла крышку металлического бокса и, не спеша, достала образец — точно зная, что делает. Ни взгляда в их сторону. Ни осознанного движения. Но этого было вполне достаточно, чтобы Нетейам снова тяжело выдохнул и подумал: Проклятье. Надо срочно проветриться. Или молиться. Или и то, и другое. — Ну… — голос Норма прозвучал неуверенно, с долей ожидания. Он всё ещё не мог отвести взгляда от образца, который Лили держала, словно что-то личное, почти интимное — как будто это не баночка с биоматериалом, а крохотный череп её заклятого врага. — И… что ты узнала? Лили уселась обратно, перекинув одну ногу на другую. В пальцах — стеклянная капсула, внутри которой вязко перекатывалась полупрозрачная жидкость цвета старого янтаря. Она посмотрела на неё, прищурившись, и выдохнула медленно — затяжкой, но без сигареты. — Теоретически… — начала она, медленно перекатывая флакончик между пальцами, — эта дрянь — ключ к контролю. На бумаге всё красиво: повышает регенерацию, усиливает реакцию, нивелирует эмоциональные всплески, подавляет лишнюю инициативу. То есть делает из рекома или аватара что-то между охотничьим псом и болванчиком на поводке. Без лишних вопросов, без сна и сожалений. Рабочий инструмент. Лезвие без ручки. Она подняла взгляд, и в глазах мелькнуло что-то ледяное. — Только вот… — Лили склонила голову чуть вбок, — этот образец, если верить протоколу, должен “подстраиваться под нейронный профиль хозяина”. Мол, живой, адаптивный, как будто разумный. Но в моём случае… что-то пошло не по плану. Она ухмыльнулась — медленно, с тенью горечи. — Видишь ли, Норм, я… плохой носитель. Эта дрянь не может “синхронизироваться” со мной. Оно пробует, лезет вглубь, меняет тактику — и всё равно натыкается на стену. Моё тело, мозг, нервная система — будто в штыки воспринимают это вещество. Оно скользит, шипит, захлёбывается в попытках взять под контроль, но я всё ещё — я. Не послушная реком-пустышка, не покорная кукла в униформе. Она поставила пробирку на стол с лёгким цок и добавила: — Парадокс. Препарат адаптивный, живая субстанция, чуть ли не биоинтеллект. Но попав в меня, он как будто… отбивается током. Ни к чему не может прирасти. Даже на клеточном уровне — отторжение. Неполное, но явное. Макс нахмурился, быстро забивая что-то в планшет. Норм медленно кивнул: — То есть ты хочешь сказать, что… ты единственная, у кого он не работает как надо? — Я хочу сказать, — перебила Лили, склонившись вперёд и уперев локти в колени, — что я — ошибка в системе. И знаешь, с каждой минутой мне это начинает… чертовски нравиться. Нетейам всё это время не отводил от неё взгляда. Ни одной гримасы, ни отрепетации, ни гордо поднятого подбородка — она говорила с той самой сосредоточенностью, с которой хирург вырезает пулю из сердца. — Подождите. — Лили поставила кружку на панель. — Я хочу кофе. Это прозвучало как команда. Все в конвертоплане переглянулись: Джейк напрягся, Ло’ак фыркнул, Нетейам медленно выдохнул, будто готовился к буре. А Лили просто встала и пошла к углу, где стоял синтезатор. Вся её походка — будто ветер дует против шерсти. Без спешки, но с уверенностью танка, которому плевать на рельеф. Она включила панель, всыпала порошок, нажала на кнопку. Молчала. Смотрела в стену. И только когда кофе начал наливаться, тихо, почти лениво сказала: — Это случилось впервые на складе. Я тогда перебирала детали для клапана. Сидела на полу, прислонившись к стеллажу. Было жарко, голова гудела, руки дрожали, но я списала это на переработку. У меня не впервой. Голос её был безэмоционален. Как будто вспоминала не собственное тело, а дефектную машину. Но с каждой фразой под ней будто нарастало напряжение, как туго натягиваемый трос. — Потом… начало темнеть. Сначала по краям. Будто зрение — линза, и её мутит по кругу. Звук ушёл в уши, как будто их заполнили чернила. Я знала, что сейчас будет. Но не могла остановить. Ни себя, ни это. Волна пошла с позвоночника — как будто внутрь загнали крюк и начали вытаскивать нервы. Мышцы выгнулись, сама не знаю как. Я только видела, как локоть дёрнулся — и посыпались гайки. Кто-то обернулся. Кто-то нет. Я уже ничего не видела. Она повернулась к ним, опёрлась на консоль, сделала глоток кофе. Всё ещё говорила спокойно. Но эта тишина в её голосе была похожа на ураган за закрытой дверью. — Я захлёбывалась. Не воздухом. Внутри всё вывернулось. Изо рта пошла пена — густая, ржавая, с чем-то, чего там не должно быть. Вены вздулись. Руки вывернуло. Я не могла закричать. Только выла в голове. Потому что всё внутри... было не моим. Нетейам сжал пальцы. Он не знал, что сказать. Не был рядом — и ненавидел это. — Рейнс подбежал. Не ушёл. Даже когда я валялась в этой жиже, скрюченная, с глазами, вылезшими наружу, с пеной на губах и с телом, которое предавало каждую клетку. Он сидел рядом. И ждал. Ничего не делал, потому что не мог. Только не ушёл. Она выпрямилась. Глубоко вдохнула, и теперь голос стал тише. Колючий, но сдержанный. — А потом я очнулась. Сразу в лазарете. Подключённая к аппаратам. С мокрыми волосами. И с диагнозом "ничего не нашли". Макс нахмурился. — Подожди, ты хочешь сказать, что… даже с такими симптомами они не— — Когда ещё не проснулась, — тихо пояснила она, будто вспоминая заново. — Сознание плыло… как будто сквозь мазут. Ни света, ни формы — только гул. Аппараты, шаги. Голоса. Она поднесла кружку к губам, сделала глоток — и продолжила, почти шёпотом, но в этом шёпоте была сталь: — Один из них говорил, что я должна была быть в коме. Что с такой реакцией нервной системы — моё тело не должно было вообще выжить. Биоритмы не просто сохраняются — они сопротивляются. А другой голос… женский. Армдор. Я её почувствовала. Её не заботила причина. Только контроль. Только… зачем я вообще жива. В воздухе повисло напряжение. Норм даже перестал моргать. — И? Лили поставила кружку. Опёрлась на ладони о край панели, наклонилась немного вперёд. Глаза — холодные, но будто горящие изнутри. — Понимаешь, в чём прикол этой дряни? — Ядовитая полуулыбка тронула угол её губ. — Она должна подстраиваться под носителя. Управлять. Заменять. Стирать. Но в моём случае… — она резко выдохнула носом, как будто сама поражалась этому вслух, — у неё не выходит. Я не впускаю её. Не телом. Не мозгом. Не нервной системой. Она не может встроиться — и сходит с ума от этого. Тишина. И только пульсация индикаторов на панели светила на её лицо — резкими тенями. — Они это заметили. Я — дефект. Ядро — нестабильно. Эмоции — вне шкалы. Приказы — не действуют. Их грёбаная формула не может меня контролировать. А значит… они начинают бояться. Макс тихо выдохнул: — То есть ты… — Я — сбой в системе. — Она сделала ещё глоток, спокойно. — Их самый страшный сон. Потому что даже когда моё тело выворачивало, даже когда я захлёбывалась этой ржавой слизью, даже когда я едва не умерла у них на складе — я всё равно не подчинилась. Я ломалась. Но не поддалась. Она выпрямилась. — И это бесит их пуще всего. Нетейам смотрел на неё, как на стихию. Не просто сильную — необузданную. Ту, что нельзя контролировать, заточить или предсказать. Его руки лежали на коленях, но пальцы сжались в кулак — не от страха, нет. От восхищения. Ло’ак тихо, очень тихо выдохнул сквозь зубы, не решаясь вставить даже шутку. А Лили просто отпила последний глоток и, не отрывая взгляда от панели, добавила: — Так что да. Даже с этой дрянью они меня не приручат. И плевать, сколько корректоров они в меня закачают. Я не их зверёк. — Подожди, — тихо вымолвил Джейк, слегка наклоняясь вперёд, будто боялся спросить вслух. — Кто такая Армдор? Лили, не сразу ответив, прижала чашку с остатками кофе к губам и на секунду прикрыла глаза, будто вспоминала не имя — привкус. Тот самый металлический, стерильный, из лабораторий, из приказов без лиц. — Полковник Фрэнсис Армдор, — сказала наконец. Спокойно. Без особого нажима. Но её голос стал твёрже, будто под кожей стекло натянули. Технически — куратор всей этой бодяги, из-за которой мои ночи похожи на эпилептический театр абсурда. Хладнокровная, сдержанная, патологически рациональная. Знаешь, — она глянула прямо в камеру, будто смотрела Джейку в глаза, — если бы у тебя и у Куорича был общий родитель, я бы поставила на неё. Молчание. Макс прикрыл рот рукой. Норм мрачно почесал затылок. Ло’ак медленно выдохнул. Лили допила кофе и отставила чашку, будто только что сообщила о погоде. — Именно она, кстати, дала ему разрешение. И доступ к водному оборудованию. Полный комплект: глубоководные экзокостюмы, усиленные сканеры, платформы, маскировка, продлённая подача кислорода. Короче, всё, чтобы загнать тебя, Джейк, в угол — даже на дне океана. — Ебать, сука, — выдохнул Ло’ак почти неслышно, но с такой экспрессией, что даже пластиковая крышка на ящике будто съёжилась. Лили вскинула брови. — Какая из них? Армдор или я? — Обе, наверное, — буркнул Ло’ак, не зная, куда девать глаза. — Мило. — Лили усмехнулась. — Не каждый день мне удаётся разделить титул с женщиной, у которой внутри, похоже, чип от кофемашины. Спасибо, парень. Я польщена. Ло’ак тихо хмыкнул, а Нетейам, сидевший чуть поодаль, сдвинул брови и посмотрел на брата так, будто хотел сказать ну не сейчас же. Но Ло’ак только пожал плечами, а Лили, как ни в чём не бывало, продолжила копаться в каком-то старом модуле на столе — будто разговор шёл не о смертельной охоте на Джейка, а о новом фильтре для воды. — Так что, — добавила она уже ровно, не глядя в экран, — у нас с вами неделя. Всё зависит от того, насколько быстро Куорич перестанет нюхать след и начнёт плыть по нему. Тишина снова легла в отсек. И даже Макс вдруг понял: шутки кончились. — Кстати, — не выдержал Норм, потирая виски, — может, уже сменим тему на что-нибудь, где никто не умирает, не задыхается, не шлёт проклятья через радиоволны? — Без меня, значит, — лениво отозвалась Лили, разминая шею. — Какой-то невыразительный вечер намечается, а? — Ну так покажи уже эту свою легендарную доску, — хмыкнул он. — Пусть хоть технология поулыбается, если мы уже не можем. Лили села поудобнее, пододвинула к себе блокнот и без лишних церемоний распахнула его. Бумага была мятой, углы загнуты, некоторые страницы в пятнах от масла или кофе. Но линии — острые, выверенные, как будто их вёл не фломастер, а лезвие. Чертежи были густо исписаны — то тонко, то надавлено, с разными формулами по краям, цифрами, расчётами тяги, давления, плавучести. Схемы внутреннего распределения веса. Материалы. Швы. Направление волны. — Это... — Норм чуть придвинулся, нахмурился, моргая. — Лили, ты это вручную рисовала? — А что, думаешь, у меня тут графическая станция с чертополохом стоит? — бросила она, не отрывая взгляда от бумаги. Перевернула страницу, и чертёж стал объёмнее: слой под слоем, словно скелет обрастал плотью. — Это просто... — Макс почесал шею. — Прости, я привык к тому, что у нас инженеры трижды пересобирают софт, прежде чем начертить прямую. — Ну, я предпочитаю сначала думать, а потом сверлить, — сказала Лили лениво. — А не наоборот, как некоторые. — Формулы... — Норм пригляделся. — Тут физика сложнее, чем я ожидал от серф-доски. — Потому что это не просто доска, — Лили наконец подняла глаза. — Это прототип адаптивной поверхности с перераспределением центра массы, рассчитанной на движение в нестабильной турбулентной среде. Если в двух словах — она должна держать баланс в любой жопе, хоть на воде, хоть в шторм. Ло’ак медленно подался вперёд, нахмурившись. — А из чего ты всё это собираешь? Ну, в смысле, у тебя там что, мини-завод в коморке? — Почти, — усмехнулась она. — Сначала собирала по кускам на складе. В перерывах между "умри, но улыбайся" и "прими препарат по графику, детка". А потом... Она замялась. Не от стеснения, а скорее от ленивой усталости. — Потом у меня случился небольшой припадок прямо между полками, и кто-то решил, что я не разваливаюсь, а заслуживаю апгрейд. Принёс всё в комнату, молча. Без вопросов. Просто поставил ящики и ушёл. — Кто это был? — Джейк прищурился, насторожено. — Один из твоих? — Рейнс, — кивнула Лили. — Новый реком. Молчит больше, чем говорит, но голова на месте. Не лезет, если не надо. Ну иногда. И помогает... если хочет. Или просто не может смотреть, как кто-то ползёт с гаечным ключом в зубах. — Он к тебе привязался? — с полуулыбкой уточнил Норм. — Я — не собака, чтобы ко мне привязываться, — проворчала Лили. — Он просто... один из тех, кто не терпит хаоса. А я в его глазах, вероятно, — отдельный фронт боевых действий. — Мм, романтично, — тихо протянул Ло’ак. — У нас тут и любовь, и доска, и схемы... — Ох, если бы, — фыркнула Лили. — Это просто... способ не сойти с ума. Или хотя бы с ума сходить организованно. Она снова перевернула страницу. Там была диаграмма давления под углом и формулы с приписками вроде "рассчитать при глубине 3.2" и "тестировать на статике". — Это всё ещё в разработке, — добавила Лили. — Но если доползёт до воды — будет летать. Или утонет красиво. В любом случае — я постаралась. Макс выдохнул. — Лили… с такими навыками ты могла бы возглавить любой инженерный отдел на Земле. — Ага. С пайкой в зубах, припадками каждые пару недель и хвостом в придачу, — усмехнулась она. — Не думаю, что HR был бы в восторге. Норм мотнул головой, откидываясь. — Ну, чёрт, я точно знал, что ты умная. Но, блин… ты ещё и сумасшедшая в правильном смысле. — Не скажу, что комплимент, но ладно, — протянула она, затягиваясь сигаретой и убирая блокнот. — На сегодня хватит экскурсии. Остальное покажу, когда будет на чём плыть. Или с чем тонуть. Лили с силой провела ладонью по лицу, будто хотела стереть с себя усталость, которая впиталась в кости. Взгляд её метнулся в сторону — куда-то за кадр, в лабораторную тьму за её спиной. Там, где уже ждали пустота, ответственность, и эти белые стены, из которых не вырваться. Она молчала несколько долгих секунд, прежде чем снова поднять глаза к экрану. — Ладно, — выдохнула тихо. — Веселье закончено. У меня больше нет времени на теплые перепалки. Мне нужно возвращаться. Внутри неё будто что-то стягивалось. Железный обруч на груди. Она не показывала ни страха, ни слабости — но её пальцы дрогнули, когда она закрывала блокнот. Чуть-чуть. Почти незаметно. — Знаешь, Джейк, — сказала она уже медленно, глядя прямо на него. — Я до сих пор считаю, что ты — конченный идиот. И да, мне всё ещё хочется пришить тебе шило в затылок, чтобы ты не забывал включать голову. Но... Она на секунду задержала дыхание. Губы чуть дрогнули, как будто ей трудно давались эти слова: — Но, если уж я оказалась по эту сторону, с этим телом, с этим... проклятым чемоданом железа в крови, значит, не просто так. Я — не святая, не герой и не часть вашей прекрасной саги про аватаров и честь. Но если хоть один мой шаг сможет оттянуть ваш конец хоть на день — я его сделаю. Макс посмотрел на неё с каким-то странным выражением — будто видел одновременно инженера, солдата и человека, которого так боялся потерять. — Лили, ты... — Не надо, — перебила она. Голос был твёрдый, чуть глухой. — Не благодарите. Просто... не делайте больше херни. Без фанфар. Без героизма. И, пожалуйста, без сигналов "бомбите нас здесь". Она чуть склонила голову и продолжила, уже не так резко: — Я разберу оборудование. Попробую восстановить старый шлюз связи через антенну в горах. Возможно, получится пробить стабильный канал. Тогда, если вы попадёте в заварушку — я хотя бы успею вас предупредить, а не кидаться босая через пол-континента. — Ты правда это сделаешь? — спросил Джейк негромко, почти с недоверием. Лили усмехнулась. Иронично. Почти нежно, по-своему. — Я же говорю — кто-то должен вытаскивать вас из дерьма. Хоть кто-то, кто умеет работать головой. И держать язык за зубами, в отличие от некоторых. Она потянулась к панели управления, пальцы скользнули по кнопкам с механической точностью. Экран начал мигать, связь уходила в спящий режим. Но перед тем как отключиться, она снова посмотрела прямо в камеру. Лицо было спокойным. Очень спокойным. Даже почти ласковым — по-своему. Как ветер перед бурей. — Конец связи, придурки. Сигнал прервался. На борту конвертоплана повисла тишина. Джейк выдохнул, провёл рукой по лицу, будто не знал, что сказать. — Вот это была… — начал Ло’ак, но так и не закончил. Только присвистнул. Нетейам всё ещё не двигался. В его глазах стояла странная смесь — удивление, тревога, и уважение. Глубокое. Тихое. Почти болезненное. — Она всё равно одна, — сказал он шепотом, скорее себе. — Там. Среди этих людей. И всё равно пытается нас вытащить... Макс пробормотал, глядя на панель: — Да. Это Лили. Наш инженер с голосом антирекламы на оружие массового поражения. Норм усмехнулся: — Но чёрт возьми, как же она чётко попадает в цель... Тишина в конвертоплане затянулась, как плотная пелена после шторма. Никто не торопился нарушать её. Даже Ло’ак, обычно первый в очереди за остроумием, молчал, рассеянно ковыряя застёжку на ремне сиденья. Нетейам так и не шевельнулся — всё ещё смотрел в тёмный экран, на котором только что была она. Джейк молчал дольше всех. Он сидел, уставившись в панель, руки сцеплены, подбородок чуть опущен. На вид — спокойный. Но внутри... всё сдвинулось. Глубоко. Больно. Знакомо. Он поднял голову. В его взгляде уже не было прежнего командного давления. Только честная тяжесть. — Она была права, — сказал он наконец. Глухо. Чётко. — Я всё просчитал. И снова подставил всех. Норм и Макс переглянулись, но не перебили. Те слова, которые Лили метала, как отравленные стрелы, будто уже прошли через него — и оставили только следы. — Я думал, что контролирую ситуацию, — продолжал Джейк. — Что раз у нас глушилки, маршрут в обход и минимум времени — всё пройдёт гладко. Но… — он усмехнулся без веселья, почти в лицо себе. — Это Пандора. И это RDA. И я. Я… всегда всё усложняю. Он потёр лицо обеими руками, словно хотел стереть нечто большее, чем усталость. — Я не знал, что Лили всё ещё следит. Не знал, что она сможет выйти на связь. Я… Он замолчал, и на этот раз пауза не была тяжёлой. Она была почти тёплой. — Я благодарен ей. По-настоящему. Даже если она обернёт это против меня при следующей встрече. А она точно обернёт, — наконец сказал Джейк, и даже на лице Норма появилась тень улыбки. — Она не спаситель, — сказал Джейк уже тише, — но, чёрт возьми… без неё всё давно бы сгорело к чертям. И не только потому, что она умная. А потому что она — не сдаётся. Даже когда весь мир говорит, что уже пора. Он кивнул — не кому-то, а скорее самому себе. Как будто принял это. Как будто признал. — В этот раз нам повезло. Потому что где-то, в лаборатории на краю ада, сидит девчонка с сигаретой и стальным позвоночником, которая всё ещё на нашей стороне. Нетейам опустил взгляд, но уголок его губ дрогнул. Макс только хмыкнул и пробормотал: — И, похоже, с инженерным талантом уровня полубога. А то и двух. Ло’ак фыркнул: — А ещё с чёрным поясом по уничтожению отцовского авторитета в прямом эфире. Джейк только покачал головой. И впервые за долгое время — это движение не было усталым. Скорее, живым. — Ладно… — выдохнул он. — Хватит ныть. Нам дали шанс. Пусть и с приправой из яда. Теперь надо сделать так, чтобы он не пропал зря. Он поднялся. Его голос снова стал тверже. Не как у командира. Как у человека, который знает, что должен искупить. — По местам. Мы должны закончить эту миссию — так, как надо. И больше — никаких проколов. Макс кивнул. Норм выпрямился. Даже Ло’ак стал чуточку серьёзнее, и только Нетейам, не отрываясь, смотрел в уже погасший экран, где ещё недавно была она. А в его взгляде было что-то, чего не было даже у отца. Не только благодарность. Что-то — другое. *** Двери с шипением разошлись, выпуская наружу спертый, тяжёлый воздух кабины. Первым шагнул на берег Ло’ак — с виду всё такой же дерзкий и непотопляемый, но глаза выдавали: он вымотан до жил, напряжение в плечах не отпускало, будто он всё ещё в полёте. Следом вышел Нетейам, медленно, как будто нес на себе весь вес этой ночи. Он шёл с прямой спиной, как всегда, но каждый шаг отдавался в позвоночнике грузом: не телесным, нет — моральным. Позади них, в нутре конвертоплана, Макс, Норм и Джейк задержались — втянутые в сухой, почти упрямо-деловой разговор. Перебрасывались короткими фразами о системе, о данных, о том, что надо успеть до рассвета. Их голоса ещё вибрировали в металле стен, но братья уже не слушали. Им хватило. На сегодня — хватило. Маруи встретило их прохладой. Дощатые настилы под ногами мокли от вечерней влаги, от солёных брызг, от того самого океана, который сейчас казался чуть спокойнее, чем их мысли. Волны подступали к берегу мягко, почти нежно — будто не напоминали, что в этих водах тоже скрывается смерть. Они шли молча. Только скрип настила и тихое шлёпанье босых ног нарушали тишину. Ни один из них не торопился говорить. Слова — были лишними. Их головы гудели, как ульи: от лиц, что вспыхнули на экране, от голоса, пробившегося сквозь шум эфира… от Лили. Нетейам остановился первым. Прислонился к перилам, опёрся локтями — и посмотрел вдаль. Туда, где рифы ломали горизонт, где за плетением кораллов теперь пряталась его семья. Его дом. Его вина. Его выбор. Ло’ак подошёл рядом, чуть пригнулся, скользнул ладонью по влажной древесине, как будто хотел убедиться, что всё ещё здесь, всё ещё живой. Его взгляд был направлен вниз, но мысли явно вращались совсем не вокруг текстуры настила. — Ты вообще понимаешь, что теперь за нами охотятся? — тихо сказал он. Не с упрёком, а как факт. Как диагноз. Нетейам кивнул. Медленно. Резко вдохнул. — Понимаю, — ответил он. — Это чувствуется в каждом движении. Как будто воздух стал тяжелее. — Это уже не детская игра, брат, — Ло’ак поднял глаза, — не "убежим от патруля", не "спрячемся до утра". Это не просто риск. Это — охота. Настоящая. Когда ты — добыча. Он сжал кулак, и суставы хрустнули. — Они видели сигнал. Видели Джейка. Знали, кого искать. Теперь им не нужно гадать. Теперь они будут идти — пока не дойдут. Нетейам долго молчал. Потом выдохнул: — Всё равно… даже с этим… У нас есть шанс. Потому что она всё ещё на нашей стороне. Голос у него был глухой. Но в этих словах — было всё. Ло’ак приподнял одну бровь. Его губы скривились в знакомой, ехидной, почти братской усмешке. — Она, да? Признал? Нетейам бросил на него взгляд, но не ответил. Только покачал головой, будто отгонял мысль. — Это не имеет значения. — Имеет, — отрезал Ло’ак, всё ещё глядя в океан. — Потому что она, мать её, могла остаться там. Могла спрятаться. Могла сказать: "не моя война". Но она выбрала нас. Опять. В наступившей тишине снова заговорила вода. Лунный свет лежал на ней серебром, как будто кто-то разлил расплавленный металл по глади. В этом свете два брата казались древними. Молчаливыми стражами чего-то большего, чем просто семья. — Она рискует всем, — сказал Нетейам. — Даже тем, чего у неё почти не осталось. Просто ради того, чтобы мы выжили. Ло’ак усмехнулся, но глаза оставались серьёзными. — А ведь когда-то ты считал, что люди не способны на это. На преданность. На жертву. — А теперь? — спросил он, не глядя. — А теперь я понимаю, что она — не просто человек, — выдохнул Ло’ак. — Она — Лили. И этого уже достаточно. Нетейам посмотрел на него. Кивнул. Молча. И в этом кивке было нечто большее, чем признание. Это было "спасибо". — Значит, теперь наша очередь, — пробормотал Ло’ак. — Не обосраться. Они стояли рядом, два брата в зареве луны, молча наблюдая за миром, который снова и снова пытался их раздавить. *** Маруи дышал солёной тишиной. Где-то вдалеке щёлкал вечерний насекомый хор, плескалась вода, ветер лениво шевелил парусиновый навес. Ло’ак скинул с плеч охотничий ремень, грохнул себя по поясу и бросился на циновку, растянувшись, как кот после драки. Нетейам прошёл мимо, бросив на брата взгляд, в котором усталость пыталась бороться с чем-то непонятным… новым. Он двигался чуть медленнее, чем обычно, будто каждая мысль всё ещё вертелась в голове. А потом Ло’ак чуть повернул голову и бросил вскользь, с тем самым дьявольским блеском в глазах: — И, кстати… как ты собираешься объяснить папе, что тебя чуть не инфаркт хватил от одной задницы? Нетейам шумно выдохнул. — Не. Начинай. — Ну… — протянул Ло’ак, уставившись в потолок. — Я, конечно, многое видел в жизни. Видел, как ты падаешь с икрана. Видел, как ты на спор ел сырую жабу. Видел, как ты чуть не обделался от одного взгляда мамы. Нетейам остановился. Подозрение в голосе: — И? — Но никогда, слышишь, никогда не видел, чтобы ты так залипал, брат. Нетейам вздохнул. Угроза в голосе: — Даже не начинай. — Ну что, брат, — раздался рядом слишком довольный голос Ло’ака. Он присел рядом, вытянув ноги. — Ты там… случайно не обкончался от одного её движения? Нетейам даже не шелохнулся. — Молчи, — глухо пробормотал он. — Нет-нет, подожди. — Ло’ак драматично выпрямился, подражая ленивой, чуть хриплой интонации. — «Эй, Нетейам… Я знала, что ты сохнешь по мне, но чтобы так?.. Ты просто брызгами покрыл камеру, котик». Нетейам вздрогнул. Его плечи напряглись, как будто кто-то ударил током. Он резко повернул голову, прищурился — но ничего не сказал. — О да, я видел этот взгляд. — Ло’ак развалился на спину, закинул руки за голову. — Сидит себе такая, небрежная богиня: майка, шорты, гибкость гремучей змеи и походка, будто каждое её движение — это удар по твоей выдержке. Ты не смотрел — ты считывал траекторию. Прямо как боец по лазерному прицелу: в цель, братец. Только цель была — её задница. Нетейам прикрыл лицо рукой. Уши у него пылали, хвост дёрнулся от злости. — Я тебя утоплю, — процедил он. — Конечно утопишь, — легко согласился Ло’ак. — Прямо в потоке собственных гормонов, ага. Только сначала дай я продолжу. — Он снова сменил голос на сладко-насмешливый, с неприличными полутонами. — «Такой серьёзный… такой сдержанный… Но ты же хочешь сорвать с меня этот блокнот с чертежами, а?» Нетейам резко рванулся в его сторону, но Ло’ак уже отскочил и оказался на другом конце настила. — Я тебя предупреждал! — огрызнулся старший брат, глаза горели, дыхание участилось. — Эй-эй, спокойно! — Ло’ак смеялся, ускользая с ловкостью, достойной речного угря. — Я всего лишь говорю вслух то, что ты думал. Она наклонилась, а ты — замер. У тебя глаза стали больше, чем у Илу при виде наживки. Ты в ней буквально растворился, Нетейам. Ну давай, скажи, что я не прав. А если она тебя попросит починить ей доску, ты тоже будешь стоять с таким лицом, будто у тебя перегрелась система жизнеобеспечения? — Хватит! — Нетейам шипел сквозь зубы. — Просто… заткнись! — Не могу, — ухмылялся Ло’ак. — Это же она. Наша прекрасная, смертельно-опасная, чертовски-секси злюка. И ты по уши, братец. По уши. Нетейам рухнул рядом, закинул руку на глаза. Сердце стучало. Он молчал. Но на губах дрогнула слабая, безнадёжная улыбка. — Придурок, — выдохнул он. — «Ммм, дааа… сильнее… я знала, что ты доминант, Салли…» Голос Ло’ака, намеренно с хрипотцой и мерзким придыханием, эхом отдался под навесом маруи, как будто кто-то включил аудиоверсию кошмара Нетейама. А потом… он ещё и застонал. Нарочно. Наигранно. С показушной тягучестью. — «М-ммм, вот так… ох, да… прижми меня к лабораторной стойке, мой командир…» Нетейам выронил лист, которым собирался закрыть брату рот, и медленно повернулся. На лице — каменное выражение. Почти. Но уши — пылают, как две сигнальные ракеты. И ладонь дрожит. — Я тебя… сейчас… утоплю, — выговорил он сквозь зубы. Голос — низкий, почти опасный. Но Ло’ак только покатился назад, упираясь локтями, и продолжил издеваться: — «Ты же весь на взводе, да?.. Я знала, что ты весь из жара… Джейкоб Салли младший, но такой же горячий!» Он закатил глаза и снова, с наслаждением в голосе, выдал очередной стон, как будто вот-вот получит пятую звуковую дорожку в личную психотравму Нетейама. — Прекрати! — рявкнул тот и кинулся на брата, как хищник — резко, с мощным рывком. Ло’ак с визгом оттолкнулся, но слишком поздно — Нетейам в прыжке сбил его с настила, и оба с глухим грохотом повалились в сетку позади. Там, между смехом, попытками закрыть ему рот и отчаянным "Заткнись!", раздавались ещё пара постонов — уже скорее задыхающихся от веселья. — Прямо в неё уставился, как будто это портал в Эйву! — успел прохрипеть Ло’ак, когда Нетейам пытался зажать ему уши, рот и, возможно, душу. — Говорю же, брат, не смотрел — утонул! — Заткнись, Ло’ак! — Не могу! Это — искусство! Ты ж видел её зад — как у боевого икрана! Оружие массового поражения! — Я сейчас правда тебя утоплю, — выдохнул Нетейам, уже прикрывая глаза рукой, как будто так сможет стереть всё услышанное из мозга. — Ага. Только сначала признай, что она тебя сожрёт, а не наоборот. И ты будешь доволен, — просипел Ло’ак и захихикал, как пятилетний после слова "попа". Именно в этот момент, когда Нетейам прижимал его к полу, сжав зубы, как будто считал молитву, за спиной раздался голос Кири: — …я пожалуй сделаю вид, что не видела, как ты насилуешь его едой, — сказала она, скрестив руки на груди. Оба застынули. Ло’ак — с зелёным листом наполовину в зубах, Нетейам — с рукой на его лице. Молчание повисло гробовое. — Вы такие придурки, — добавила Кири и ушла в соседную хижину. — …зато мы смешные, — пробормотал Ло’ак с набитым ртом. Нетейам закрыл лицо ладонью. В этот момент он готов был обменять брата на мешок тухлых грибов. Они оба затихли, лежа на тёплом дереве. И в этой тишине вдруг стало ясно: всё катится к чертям, враги приближаются… но хотя бы сейчас, в этот миг, у них есть покой, братство — и повод поиздеваться. *** Старый склад дышал пылью, ржавчиной и забытой электроникой. Воздух внутри был вязким, чуть глухим — как в теле мёртвого зверя, которого давно никто не тревожил. Лили двигалась по проходу между стеллажами, будто по узкому коридору подводной лодки: быстро, точно, с выражением лица, в котором поселилось что-то почти тревожное. Склад был чужим — но она уже знала, где что валяется. Блоки питания, батарейные сборки, кривые контроллеры, старые платы, изъеденные солью. Она нагнулась к очередному ящику, выдвинула его с усилием. Скрипнул металл. Щелчок, стук — и перед ней оказалась груда деталек, кое-как уложенных в пакетах и коробках. Она начала перебирать. — Так… Слишком большая. Это что, от буровой станции?.. Пфф… — она откинула модуль в сторону, с тихим раздражённым фырканьем. — Я просила блок питания, а не грёбаную печь для муравьёв. Пальцы, грязные от пыли, бегло скользили по наклейкам и маркировке. Взгляд — острый, быстрый. Она не останавливалась. В голове крутилось: Три дня. Через три дня они должны быть в море. Три дня, чтобы довести доску до ума. Чертежи — есть. Модуляция сигнала — рассчитана. Конструкция — почти готова. Осталось только оживить. А для этого нужен грёбаный блок, который не сгорит через десять минут под водой. Лили выругалась про себя, не прекращая поисков. Она переместилась к другому ящику, присела на корточки, влезла по локоть внутрь, отбрасывая в сторону всё, что не годится. — Ну давай… Давай, родненький… Где ты, сучонок? Мозг работал на перегретых оборотах. За последние три ночи она толком не спала — максимум по часу-два, и то вполглаза, со схемой перед лицом. Мир вокруг уже сливался в электрическую крошку, в контурах только одна цель: взлететь. Своими руками. Без чьей-либо помощи. Только ты, доска и воздух под ногами. И всё ещё не хватало — какого-то модуля, подходящего по размеру, с нужной степенью защиты, достаточной мощностью и простым интерфейсом. А это было всё равно что найти нормального человека в RDA — технически возможно, но неосуществимо. Она откинулась назад, села на корточки, облокотилась о холодный край металлического контейнера и выдохнула. Пальцы зудели от напряжения. Голова пульсировала. Но сдаваться — не её стиль. И точно не сейчас. Лили провела ладонью по лбу, размазала пыль и пот, поднялась — и направилась к следующему отсеку. Спина устала, ноги гудели, но глаза всё ещё горели. Доска должна быть готова. Иначе — всё это впустую. Поиски продолжались уже не первую десятку минут. Лили успела открыть с десяток ящиков, дважды чуть не расцарапать себе руку о торчащий металл и один раз — выматериться так, что эхо разнесло это по всему складу. Её это не смутило. Зато мыши, кажется, надолго покинули территорию. Когда за её спиной со щелчком открылась дверь, она даже не обернулась. Просто буркнула: — Если ты не несёшь блок на 1.6 киловатта и корпус с гидроизоляцией, то иди обратно. — Увы, — прозвучал знакомый голос. — Только бутерброд и термос. Плюс — глаза в сторону. Ты выглядишь как человек, который не спит четвёртую ночь. Рейнс подошёл ближе. Он не спешил, как всегда — в своей этой манере: будто не хочет спугнуть. В одной руке у него был термос, во второй — контейнер с едой, пахнущий так, что даже Лили почувствовала, как желудок отозвался. Он поставил всё это на ближайший ящик и опёрся на край, наблюдая. — Ты убьёшь себя, — сказал он, глядя на неё с прищуром. — Но знаешь… у тебя на лице впервые что-то похожее на азарт. Лили фыркнула. Она в очередной раз вытащила из ящика что-то слишком тяжёлое и с раздражением отшвырнула в сторону. — Это не азарт. Это инженерная ярость, когда у тебя в голове уже всё построено, рассчитано, нарисовано и даже мысленно полетело… но вот ты сидишь, как дебил, и не можешь найти, мать его, блок питания. Рейнс усмехнулся, присел рядом, подвинул к себе контейнер, но есть не стал. — Ладно, инженерная ярость. Что ты ищешь? — Модуль на 1.6 кВт, длиной до двадцати сантиметров, желательно с защитой от соли и перегрева. И чтоб не брак, а то в прошлый раз один такой как ёкнул — у меня полстола стало «мёртвой зоной». — Она замолчала, выдернула очередной блок, посмотрела маркировку, поморщилась. — Нет, этот слишком дохлый. Он кивнул, полез в соседний ящик. — Это… для доски? — Ага. Питание на компрессор и распределение на контроллеры стабилизации. Без него вся система развалится при первом погружении. — Компрессор? Стабилизация? Объясни, будто я идиот. — Ну, как тебе сказать… — она выпрямилась, чуть отряхнула пальцы, скрестила руки на груди. — Если кратко: доска не просто летит. Она регулирует подъём и погружение в воду, распределяя давление. Нужно обеспечить равномерную работу импеллера и регуляторов тяги, плюс поддерживать плотность потока на соплах. Без этого — всё, в лучшем случае пируэт в воду, в худшем — разнос на части. А значит, нужен автономный блок питания с умным распределением нагрузки. Рейнс уставился на неё. — Ты в курсе, что звучишь как академик в теле девчонки, которая даже кофе не пьёт, пока не проверит, какая у него температура испарения? — Испарения? — хмыкнула она. — Дерьмовый кофе испаряется при любой температуре. Но ты почти угадал. Он улыбнулся. Сел ближе, начал перебирать ящик слева от неё. — А вот это? Лили кивнула. — О, это годится. Перепайку выдержит. Только изоляцию срежь, она облупилась. Там внутри керамика — держит хорошо. — Понял. А это? — Балластник. На хрен. Разве что будешь сам на нём плавать. Они перебирали детали в тишине, наполненной скрежетом металла, шелестом обёрток и её тихими комментариями. Рейнс изредка задавал вопросы, а она отвечала, как профессор — хлёстко, но без высокомерия. Так объясняют те, кто действительно знает. Он смотрел на неё иногда — взглядом, в котором было больше, чем просто интерес. Она — живой импульс. Не замедляется. Даже не оглядывается. Просто делает. Он молчал, но одна мысль не отпускала его: У неё в глазах свет. Даже если она сама думает, что это просто адреналин. — Ты, кстати, можешь объяснить одну вещь? — вдруг произнёс Рейнс, перекладывая блок в сторону. — Почему ты гоняешься за этой доской, как за последним шансом выжить? Три ночи без сна — это уже клиника. Лили молчала пару секунд, потом медленно вытянула из глубины ящика какой-то узкий, облезлый контейнер, прищурилась на маркировку и только тогда ответила, не оборачиваясь: — Потому что это и есть мой последний шанс. — Последний? — он слегка нахмурился. — Ты же не на расстрел собираешься. Она хмыкнула. Дёрнула плечом, как будто отгоняя чужой голос в голове. — Просто, если я этого не сделаю… всё зря. Все схемы, все расчёты, все бессонные ночи, всё то, что я прожила и, в общем-то, пережила… будет просто длинной прелюдией к тому, как меня опять запрут в клетку. Или разберут на части. А доска — это свобода. Двигаться. Бежать. Помогать. Быть там, где надо. Рейнс приподнял бровь. — Манифест анархиста-одиночки. Убедительно. Только тело твоё, по-моему, против. Она обернулась. Глаза усталые, с красной полоской по нижнему веку — но не тусклые. В них было напряжение натянутой струны и этот невыносимый блеск — тот, о котором он уже сказал. — У меня не тело — у меня временное хранилище. Пока работает — надо использовать. Потом уже будет поздно. Рейнс чуть наклонился, сложил на коленях несколько мелких деталей и посмотрел на неё в упор. — Ты правда не спала? — Час, может. Между третьей и четвёртой схемой. И то, кажется, во сне продолжала считать. — Знаешь, это пугающе. — Что, бессонница? — Нет. — Он покачал головой. — То, как ты горишь. Будто сожжёшь себя к чёртовой Эйве, лишь бы добиться результата. — Ну, — усмехнулась она, — не факт, что у меня вообще есть билет в гости к Эйве. Рейнс чуть наклонил голову. — А если нет? Лили на секунду задержала взгляд на его лице. — Тогда хотя бы будет что-то, что я сделала. Что останется. И, может быть… — она повернулась обратно к ящику, — …что-то, что спасёт тех, кто не должен гореть вместе со мной. Он молчал. Тишина снова затянулась, но она уже была не гнетущей — скорее, уважительной. Рейнс склонился к новому ящику, но перед этим сказал тихо, почти на выдохе: — Всё-таки, Лили… ты пугающе настоящая. — Ну хоть кто-то здесь не кукла, — бросила она через плечо. — Ищи дальше, профессор. Мне ещё ускорители калибровать. — Ты всё-таки скажешь, почему такая спешка? — Рейнс, слегка запыхавшись после очередного рывка по складу, выудил из очередного контейнера какой-то пыльный, покрытый оксидной пленкой модуль и протёр его большим пальцем. — Не поверю, что ты просто не умеешь отдыхать. Лили, стоя по колено в коробках и тени, не сразу ответила. Она продолжала выискивать что-то в глубине отсека, перебирая провода и чипы с отрешённой сосредоточенностью. Только когда её пальцы наткнулись на знакомую форму — изогнутый коннектор, похожий на серебристую скобу, — она выдохнула и буркнула: — Потому что через три дня мы уходим в море. Рейнс выпрямился, хрустнув плечами, и вопросительно поднял бровь: — Мы? — Команда, — сухо пояснила она. — Рекомы. Новая фаза. Приказ сверху — вылет на рифы. Нырять, искать, ловить. Там я ничего доделать не смогу. Там ни лабораторий, ни токарки. Всё. Если доска не будет готова — это был пустой выстрел в темноту. Он напряжённо замер, и в глазах мелькнуло узнавание. Рука с модулем чуть опустилась. — И кого же вы идёте, прости, ловить? Лили, не поднимаясь, села прямо на пол, вытянув ноги. На коленях лежала старая техническая папка, и она задумчиво крутила в пальцах крышку от какого-то разъёма. — Джейка Салли, — сказала она негромко, без всякого пафоса. Как будто произнесла «переменный резистор» или «источник питания». Рейнс замер. Не удивлённо — скорее… остро. В груди будто щёлкнул предохранитель. Слово «Салли» прозвучало слишком гулко. — Салли? — уточнил он, чуть приглушённо. Лили кивнула, всё так же не глядя ему в глаза: — Уверены, что он где-то на рифах. Армдор добилась ресурса — водное снаряжение, техника, допуски. Формально — разведывательная миссия. На деле — вылов и изъятие. Командир, естественно, Куорич. А мы — фигуры. Расходники. Подразделение под водой. Пауза. В складском помещении гудела вентиляция, тонко пищал старый инвертор где-то в глубине. Рейнс молчал, будто пытался сопоставить всё в голове. Нити, намёки, пробелы. — А ты? Лили подняла глаза. Синие, сухие, колючие. Ни капли упрёка. Но в них было много. — А я… — она чуть пожала плечами. — Единственная, кто в этой игре знает правила. Или хотя бы помнит, что их нужно соблюдать. Я не командир. Я не герой. Я даже не та, кем они хотят меня видеть. Но я — звено, которое может дать шанс. Себе. Им. Ему. В голосе на мгновение прорезалось нечто острое — неуверенность, которая тут же сменилась ядом спокойствия. Сложной, упрямой решимости. — Если доска не будет готова — я не смогу сделать то, что должна. И если я не сделаю — Куорич выиграет. И тогда мы все, ты, я, даже они — неважны. Нас просто сотрут с уравнения. Рейнс смотрел на неё неотрывно. В её усталости была жизнь. Не яркая, не кричащая, но злая, как пульс под кожей. Неугомонная. — Прости, если я не выгляжу, как весёлый компаньон. У меня впереди море. И цель. И человек, который, как бы это ни звучало… должен выжить. Даже если я от злости иногда хочу задушить его подушкой. — Она усмехнулась — едва. Горько, устало, но… живо. — Он тебе… кто-то важный? — спросил Рейнс тихо. — Он — не дело. Не долг. И не родня. Но если я не попытаюсь… я потом не смогу смотреть в зеркало. Молчание. Как пауза перед волной. Рейнс провёл рукой по шее, покачал головой и сев рядом, опёрся спиной на стеллаж: — Тогда будем искать дальше. Время, как я понял, у тебя на вес золота. А может, и чьей-то жизни. Он замолчал, но в его взгляде появилось что-то иное. Принятие. И… начало понимания. А Лили, взяв следующий блок, уже прикидывала, как будет крепить его к остову доски — потому что сдаваться, даже на словах, было не в её стиле. *** — О! — вдруг крикнул Рейнс с противоположного конца прохода, перекрывая гул вентилятора. — Нашёл! Лили, сидевшая на корточках у старого ящика с маркировкой «М-07/технический сброс», даже не обернулась. — Если это не блок питания с двусторонним интерфейсом под мою модель — можешь сразу засунуть его себе туда, где у тебя обычно инженерная интуиция, — пробурчала она, не вынимая головы из контейнера. — Ты грубишь, — с притворной обидой сказал Рейнс, выныривая из-за полки с гордой ухмылкой. В руках он держал… пластиковую кружку в форме хищника с красными глазами, у которой крышка открывалась, как пасть. — Ты серьёзно?.. — Лили медленно подняла взгляд. — Я тут горю сроками, пытаюсь вытащить наш сраный корабль из болота, а ты приносишь мне кружку с чертовым динозавром?! — Ну, ты посмотри на него. Он угрожающе улыбается. Прямо как ты, когда отпаиваешься кофе перед тем, как разнести кого-нибудь в клочья. Она прищурилась: — Рейнс, ты хочешь, чтобы я запомнила тебя как "того парня, который мешал мне найти нужную деталь, но предложил кружку с пастью"? У тебя… интересный способ войти в историю. Он отступил на шаг и сложил руки: — Ладно-ладно. Но признай, стильная же штука. Ну так, чисто для саркастических напитков. Лили отвернулась, что-то пробормотала в стиле "идиот", и снова зарылась в металлическое нутро складского ящика. Минуты текли. Пальцы шарили по слоям пыли, по кабелям, по фрагментам корпусных плат. Глубже. Ниже. Чуть в сторону. И вдруг — знакомый изгиб. Холодный металл. Коннектор именно той формы, что она чертила по памяти ещё ночью. Она замерла. Потом медленно выпрямилась, подняла руку и, не глядя на Рейнса, сказала: — Нашла. Не громко. Без фейерверков. Но в голосе — будто хлопнул невидимый флаг победы. Тихий, выверенный триумф. Он посмотрел на неё, как на шахматистку, поставившую мат в два хода. — Ты бы видела своё лицо, — пробормотал он. — Как у хищника, который наконец выследил добычу. Лили смерила его взглядом, но уголок губ предательски дёрнулся. Не от удовольствия. От облегчения. — Потому что именно так и было, — тихо бросила она. — Эта штука — мой шанс. Она зажала деталь в ладони и уже мысленно устанавливала её на доску, проверяя крепление, габариты, выводы… И только мимоходом, не глядя, протянула Рейнсу: — А кружку оставь. Будет из чего пить, когда я выживу назло всем. *** Рейнс налил горячий напиток в ту самую зубастую кружку и поставил рядом, а сам опустился на ящики, раскинув длинные ноги. Лили устроилась чуть поодаль, на мешке с кабелями, с блокнотом на коленях. Её пальцы уже автоматически листали страницы с чертежами — будто не существовало ни склада, ни сквозняков, ни времени. — Окей, — сказал он, скинув с плеч термоупаковку. — Говори. Только медленно. Я не ученый. — Да знаю я, кто ты, — фыркнула она и, не отрывая взгляда от страницы, кивнула. — Начнём с концепции. Изначально доска разрабатывалась для полётов над землёй. Скоростной, но управляемый глайдинг. Высота — 30–200 метров, нагрузка — до шести G. Вес конструкции должен быть не выше трёх с половиной кило — иначе я не удержу её в манёвре. — Ты хочешь летать на этой штуке? Самостоятельно? — Хочу — это слабое слово, — буркнула Лили. — Я должна. Пока она говорила, Рейнс молча развернул упаковку и достал бутерброд. Без всяких церемоний — просто аккуратно поднёс его к её губам сбоку, не перебивая. Лили сбилась на полуслове, покосилась, приподняв бровь: — Ты что, пытаешься меня кормить, как птенца? — Птенец бы уже свалился с жердочки, — спокойно ответил он. — Ты не ела с ночи. А с твоей одержимостью — либо ты сдохнешь от обезвоживания, либо от недостатка сна. Ловить тебя по складу с капельницей я не подписывался. — Это было бы эффектно, — пробормотала она, но всё же откусила. — Только не забывай, я могу и по руке тяпнуть. Инстинктивно. — Не сомневаюсь, — усмехнулся он и, пока она жевала, заглянул в чертёж. — И что вот это? — Это — адаптивные форсунки, — уже с едой во рту проговорила Лили, ткнув пальцем в боковую схему. — Под водой изменяют вектор тяги. А вот тут — сенсор плотности среды, и система коррекции. Она должна сама стабилизироваться в турбулентной воде. Всё просто. — "Просто", — передразнил он, но без злобы. — И вот ещё, — продолжила она, снова перевернув страницу. — Внутри — двухконтурное охлаждение. Один пассивный, второй активный, если температура выходит за пределы. Он в очередной раз сунул ей кусок еды. Она на автомате приняла, продолжая говорить: — …а основное топливо — биоэнергетический экстракт. Делала сама. На водорослях. Чисто, стабильно, минимум осадка. — Угу. Тебя вообще когда-нибудь выключает? — Если и выключает, то с шумом, — мрачно пошутила Лили, и только потом чуть мягче добавила: — Но сейчас не могу. У меня осталось меньше трёх дней. Если я не завершу доску до выхода в море — считай, я не просто без плана. Я без шанса. Рейнс притих. Пару секунд он просто смотрел на неё, на её синие пальцы, быстро листающие страницы, на волосы, собранные кое-как, на мешки под глазами — и на странное, едва заметное пламя в зрачках. — Ты правда считаешь, что сможешь на этом летать? — Я не считаю. Я знаю. И если всё пойдёт по плану — взлечу так, что никто не успеет сказать «Куорич». Рейнс хмыкнул. Потом тихо, почти на грани слышимости, пробормотал: — Летучая злюка. И сунул ей последний кусочек бутерброда. *** Рейнс уже какое-то время молчал. Просто сидел рядом, не отводя взгляда от её профиля — сосредоточенного, чуть напряжённого, и в то же время странно лёгкого. Лили склонилась над чертежами, чертя что-то тонким карандашом, бормоча формулы вполголоса, и в каждом движении — от шевеления плеч до мелкой гримасы при ошибке — чувствовалась воля. Чистая, стальная. Он вдруг поймал себя на том, что смотрит слишком долго. Слишком близко. Как будто через каждую линию на её лице пытается разгадать что-то большее, чем просто технический расчёт. Тени под глазами. Западание скул. Пальцы, покрытые лёгкой пылью и следами масла, но уверенные, точные. В этих движениях не было усталости — только злость, тихая, упрямая, как будто она сражалась с чем-то, чего он не видел. И в этом было восхищение. И тревога. — Хочешь, помогу со сборкой? — вырвалось прежде, чем он успел затормозить. Лили не сразу отреагировала. Словно не услышала. Или сделала вид. А потом медленно повернула голову и посмотрела на него. Долго. Без слов. С тем самым вымеренным выражением, от которого у любого техника руки опускаются. — Ты серьёзно? — спросила она наконец, ни капли не повышая голос. Он кивнул. Почти неловко. Она вернулась к своим чертежам. — Нет, Рейнс. Пауза. — Совсем? — Абсолютно. — Она прищурилась, выискивая нужную формулу между двумя плотными записями. — Не потому что ты бестолочь, не переживай. А потому что… это мой полёт. Он чуть нахмурился, но не перебивал. — Моя идея. Моя ошибка, если что. И если я не смогу её довести до конца сама — значит, вся эта история не стоит ничего. Потому что доска — это не просто «штука для поездки». Это всё. Это платформа. Мой шанс. Голос дрогнул совсем чуть-чуть — не слабо, а… живо. В этих словах было больше, чем просто инженерное упрямство. — Взлететь можно только с тем, что собрал своими руками. Иначе ты пассажир. А я не пассажир, — тихо, упрямо. — Я — пилот. Он смотрел на неё. Как на огонь. Не обжигающий — но такой, к которому не подойти без последствий. Что-то внутри будто замирало, едва она снова загибала страницу в блокноте, едва на мгновение нахмурилась, чертя новую диагональ. — Лили… — Что? — Ты упрямая. — Ты — наблюдательный, — отрезала она, не поднимая глаз. Рейнс чуть усмехнулся. Не от обиды. Скорее — от невозможности спорить. — Хорошо. Только знай — если упадёшь, я не обещаю не ловить. — Лучше пообещай не мешать. Когда стартуют — под ногами не суетятся, — пробурчала она, листая чертёж, и добавила уже тише: — Просто стой рядом. Молча. И, желательно, не дыши. И в этой фразе, как ни странно, не было ни злобы, ни иронии — только усталость. И просьба. Завуалированная, тихая. Та, которую она бы скорее проглотила, чем призналась прямо. Он кивнул. Не стал отвечать. Просто остался сидеть рядом. Некоторое время они сидели молча. Только шелест страниц, шорохи инструмента в её руках, да редкий звук шагов где-то на уровне склада. Рейнс действительно не мешал. Он просто был. Рядом. Не дышал ей в затылок, не лез в расчёты, не пытался «поучить» — просто передавал детали, иногда держал фонарь, а один раз аккуратно поймал чертёж, который ветром сорвало с колена. И всё-таки… — Рейнс, — сказала она тихо, не отрывая взгляда от чертежа. — А можно я задам тебе странный вопрос? Он повернулся к ней, чуть нахмурился. — Только если ты заранее предупредишь, что он странный. — Почему ты мне вообще помогаешь? Она повернулась, и их взгляды столкнулись. Её — прищуренный, недоверчивый. Его — спокойный, усталый, но очень прямой. В нём не было ни флирта, ни снисходительности. Только честность. Он усмехнулся. Пожал плечами. — Потому что, во-первых, если я тебя не покормлю и не прослежу, чтобы ты не упала от истощения прямо на мотор, то никто не проследит. — Ты уже это говорил, — буркнула Лили. — И это не ответ. Он вздохнул, отложил в сторону гайку, с которой до этого возился. — Ладно. Более честно? Потому что ты... не как все. Лили вскинула бровь. — Угу. Не как все. Ну давай, удиви меня. Что дальше? "Ты особенная"? — Ты — человек, который проходит через ад на своих ногах и при этом не просит, чтобы тебя несли. — Он говорил без пафоса, спокойно. — И, чёрт возьми, ты стоишь того, чтобы тебе помогали. Даже если ты каждый раз рычишь в ответ. Она замерла. Пару секунд молчала. Потом медленно сказала, склонив голову: — И всё? — А что, этого мало? Она усмехнулась, но улыбка получилась какая-то перекошенная, немного уставшая. — Слишком просто. Слишком… честно. Я ожидала чего-то более грязного. Или романтичного. Или хотя бы с подвохом. Рейнс подался чуть ближе, опёрся локтями о колени. — А может, просто привыкла, что тебе никто ничего не делает просто так? Лили ничего не ответила. Только посмотрела в сторону. И голос её стал тише: — Я привыкла, что если что-то тебе дают — то потом обязательно отберут. Повисла пауза. Он ничего не сказал. И в этом было, пожалуй, лучшее, что он мог сделать — просто не спорить. *** Он всё ещё смотрел на неё. Не как на загадку. Не как на проблему. Просто — как на человека, которого давно хотелось понять. Может, даже — сохранить. — Мы ведь уже сколько… почти три месяца знакомы, да? — негромко начал он, будто бы проверяя не только цифру, но и реакцию. — Почти каждый день. В лаборатории. На базе. В лазарете. В складах… и чёрт знает где ещё. Лили чуть повела бровью. Не ответила, но не перебила. — За это время, — продолжил Рейнс, — я успел услышать, как ты доводишь медиков, как ты споришь с Нестором, как ты называешь одного из рекомов «отбойным молотком с мозгами комара». Я видел, как ты падаешь от изнеможения, но продолжаешь работать. Как ты говоришь с Пауком — и с врагами. Как ты однажды встала между Куоричем и парнем, которого могли стереть за одну ошибку. Я слышал, как ты смеёшься. Слышал, как ты дышишь сквозь зубы от боли. И знаешь… Он замолчал. Просто на секунду. Как будто собирался с силами. — …я не знаю, кем ты была до. И, возможно, никогда не узнаю всего. Но я знаю, кто ты сейчас. И мне, Лили… ты нравишься. Чёрт возьми, ты меня восхищаешь. Она всё ещё молчала. Даже не шевельнулась. Только взгляд стал чуть жёстче — но не от гнева. Скорее, от напряжения. — Я не жду, что ты ответишь тем же. Честно. Я не ради этого это говорю. Просто… если вдруг наступит момент, когда ты почувствуешь, что можешь опереться на кого-то — не только технически, не только в расчётах — я рядом. Без условий. Без обещаний. Без игры в «героя». Просто… я рядом. Он немного отвёл взгляд, чуть усмехнулся: — Можешь считать, что я — как антикварный предохранитель: работает только в нужный момент и обычно без звука. Лили медленно опустила голову. Посмотрела в свой блокнот, словно бы в нём был ответ. Но вместо этого только выдохнула — коротко, неуверенно. Затем села чуть ровнее, пробормотала себе под нос: — …вот дожили, даже сраные предохранители уже проявляют заботу. Рейнс усмехнулся. — Значит, я всё делаю правильно. Она не повернулась. Но угол её губ, едва заметно, дрогнул. И хотя в ответ она ничего не сказала, в самой тишине было что-то… иное. Не отстранённое. Не колючее. А скорее осторожное. Будто она позволила себе впервые просто — услышать. И это, пожалуй, уже было чертовски много. *** На кухне было тихо. Почти уютно. Лаборатория спала — насколько это было возможно в этих стенах из стали, стекла и шороха работающих систем. Где-то гудел фильтр, на панели мигали сонные лампочки. В вытяжке лениво крутились лопасти, подрагивая от влажного воздуха, приносящего запах из соседнего отсека — пыльного, пропахшего железом. Лили стояла у плиты, прислонившись бедром к столу, и помешивала что-то в сковороде. Вряд ли это можно было назвать ужином, но запах, как ни странно, был вполне съедобным. Где-то в недрах кладовки она выудила пару пакетов с гидратированной смесью, приправила тем, что осталось, — и, похоже, добилась успеха. Над сковородой даже шел пар, и он не пах пластиком. На столе уже стояли две кружки — обычные, потрескавшиеся у краёв. В одной дымился кофе, терпкий, почти горький. Во второй — просто вода. Лили щёлкнула выключателем плиты, протянулась за полотенцем, небрежно вытерла руки и, не оборачиваясь, сказала: — Если не появишься в течение минуты, сожру всё сама. — Ужас какой ты человек, — раздался голос Паука откуда-то из коридора. — Даже не предложишь другому быть отравленным первым. — Я же сказала — сьедобное. Насколько это возможно. Ты сам видел, что тут осталось. Если ты хочешь устроить ритуал последнего ужина, можешь сам поискать стейк из мамонта. Я максимум куриные сублиматы воскресила из небытия. Паук вошёл, уже без респиратора, волосы растрёпаны, но глаза живые — как всегда, когда он был рядом с ней. Не надо было играть. Не надо было прятаться. Он прошёл к столу, сел на табурет, положил руки на столешницу и с искренним уважением посмотрел на тарелку. — Знаешь, если отбросить внешний вид… — Он взял вилку, ткнул в то, что могло быть омлетом с овощами, — …это пахнет, как… почти еда. — Не льсти, — отозвалась Лили, ставя перед ним кружку с кофе. — Это магия. Или отчаяние. Я уже не знаю, где одно, где другое. В воздухе висел пар от еды, легкий запах кофе и что-то… непривычное. Тишина, в которой не было тревоги. Только ожидание. Как будто они оба чувствовали: это — последний вечер здесь. Последние стены, в которых можно просто сидеть, без оружия, без приказов, без маски. — Завтра мы летим, — сказал Паук, глядя на кружку. — По-настоящему. Без запасных аэрозолей, без запасных дней. Просто — вперёд. — Мгм, — кивнула Лили. — Завтра мы влетаем в море. Без даты возвращения, без права на ошибку. Нас бросают туда, как гарпун — искать Джейка Салли и тех, кто с ним. А на деле — чтобы добить тех, кого не достали на суше. Она говорила спокойно, будто о погоде. Но Паук знал, когда Лили слишком спокойна — это значило, что внутри всё гремит как в реакторе. Просто привычка не выносить на поверхность. — Ты уверена в доске? — спросил он вдруг. — Точнее… в себе. Лили медленно поставила вилку на край тарелки. Посмотрела на него искоса, устало, но почти с усмешкой: — Слишком поздно не быть уверенной, Паук. Они оба улыбнулись. — Но мы не помрём, — сказал Паук. — Просто потому, что это будет обидно. Мы слишком много всего недосказали. Не сделано. Не исправлено. — Особенно ты, — заметила Лили. — Тебе же ещё надо стать министром экологии Пандоры. — И найти тебе нормальную кухню. С настоящими яйцами. Она хмыкнула. И в этой кухне, с серыми стенами, старыми кружками и запахом полуфабрикатов, было… тепло. По-настоящему. Как будто мир за пределами двери ещё не рухнул. Как будто они всё ещё были — просто Лили и Паук. Дверь на кухню зашипела, пропуская внутрь тёплый поток приглушённого света из коридора. На пороге появился Рейнс. Не в полной экипировке, не в броне — просто в старой, тёмной рубашке, закатанных до локтей, штанах и с чуть влажными от умывания волосами. Он выглядел… не как солдат. Как человек, который зашёл туда, где ему было важно побыть. Пока ещё можно. Он скользнул взглядом по комнате — на Паука, на Лили, потом на тарелки и кофейную турку на плите. И ничего не сказал. Только кивнул, как будто прощался без слов. Лили, не поднимая головы, склонилась к плите и ткнула лопаткой в сковороду: — Твоя порция вот тут. Вся стряпня — правая половина. Кофе в турке. Разливаешь себе сам, я сегодня добрая. Паук прищурился, ухмыляясь, и лениво ткнул Лили в плечо. — Ты ещё и ему приготовила? — протянул он с напусканным возмущением. — Я-то думал, я тут особенный. Друг, доверенное лицо, жертва твоей кулинарии… Лили фыркнула: — Ты — подопытный кролик. Он — человек, который вовремя принёс мне блок питания и не задавал тупых вопросов. Рейнс мягко усмехнулся, проходя внутрь. Его шаги были почти неслышны, будто он знал, что это пространство — временное, хрупкое. Он налил себе кофе, сел рядом с ними, отломил кусочек от подгоревшего края и, к удивлению Паука, принялся есть с куда меньшим выражением ужаса на лице, чем можно было ожидать. — На удивление съедобно, — заметил он, сделав глоток кофе. — Или я слишком долго питался армейскими рационами. — Это магия, — кивнул Паук. — У нас тут всё магия. Особенно когда есть горячее. — И нормальные люди, — добавила Лили. — Хотя бы иногда. Повисла пауза, тихая, но не тягучая. Просто вечер. Просто последний вечер, в котором можно посидеть без команд, масок и выстрелов в спину. Рейнс взглянул на них обоих. Его взгляд был почти мягким. Чуть серьёзным. И, может, чуть грустным. — Завтра мы разлетаемся, — сказал он. — Кто куда. И каждый — в своё. Лили кивнула. — А потому — жри, пока горячее, и молчи, пока не наорал Куорич. — Мудрая женщина, — хмыкнул Рейнс. — Кому ты такая достанешься, а? Паук поперхнулся. Лили бросила в него вилкой. Не сильно. Просто по инерции. — Я достанусь самой себе, — отрезала она, отпивая кофе. — И, поверь, это уже наказание. Они засмеялись — тихо, почти неслышно. Но в этом было что-то настоящее. Лили поставила чашку на стол. Не обычную — свою. Ту самую, которую они с Рейнсом нашли пару дней назад на задворках склада, когда искали блок питания. Пластиковая, грубая, с облупившейся краской, но в форме головы хищника из старых фильмов: с красными глазами и крышкой, которая откидывалась, как раскрывающаяся пасть. — О, да это же та самая кружка, — фыркнул Рейнс, указывая на неё. — Я был уверен, ты выбросишь этого уродца. — Никогда, — отозвалась Лили, поудобнее обхватывая её ладонями. — Это символ. Сарказм и кофе — две вещи, благодаря которым я ещё не взорвала эту базу. — Добавь третий — мою выдержку, — пробурчал Паук, отодвигая пустую тарелку. — И твою способность не умирать от моей еды, — добавила Лили, прихлёбывая из "хищника". Они снова рассмеялись. — Слушай, — Лили вдруг повернулась к Пауку, прищурившись. — Ты ведь так и не признался. Это ты тогда утащил у меня сигареты из верхнего ящика? Паук застыл с кружкой в руках, как будто его прижали к стене прожектором. Потом очень медленно отвёл взгляд в сторону. — Эм… Я считаю, это было необходимо для научного эксперимента. — Ага. Исследовал, как быстро можно угореть в техническом отсеке? — Нет, — возразил он, смущённо почесав затылок. — Я… Я думал, ты их просто хранишь. Знаешь, как символ. Ну там… память, трагизм, бунтарство. Не для курения. — Память у меня в голове. А сигареты — чтобы жечь, когда кто-то выносит мозг, — парировала Лили. — Я тогда два дня с ума сходила, пока не нашла окурок в вентиляции. Он, между прочим, всё спалил. Даже затушить не удосужился. Рейнс тихо фыркнул. — Подожди… это ты был? — Он повернулся к Пауку с видом невольного соучастника. — Ты же тогда всех убедил, что это я не выключил сварку. — Я... ну, — Паук расправил плечи, выпрямился, будто на допросе, — я действовал в интересах групповой стабильности. — Ты действовал в интересах собственного никотинового кризиса, — отрезала Лили, не без усмешки. — И потом ещё полдня ходил, заедая вину её же протеиновой смесью. Паук поднял руки, как бы сдаваясь. — Ладно, ладно! Признаю. Это был я. Но это был стресс! А ты тогда, между прочим, орала на всех подряд, как будто собиралась выкинуть нас через шлюз. Лили чуть пожала плечами: — Не исключаю, что собиралась. Рейнс, всё это время молча следивший за их пикировкой, откинулся на спинку стула и сказал, улыбнувшись: — Вы как старая пара. Только вместо свадебных фотографий — архив с протоколами выговоров. — Ага, — усмехнулась Лили. — И вместо клятв — договор о взаимном игнорировании приказов Куорича. Они снова засмеялись. Тихо, по-доброму. Без напряжения. Рейнс встал, понёс кружку к раковине. — Всё равно, чёрт возьми, рад, что оказался здесь, — сказал он негромко, будто сам себе. — Даже если дальше будет полный ад. — Он и так был, — ответила Лили, не поднимая глаз. — Но иногда в аду попадаются нормальные люди. Паук встал вслед за Рейнсом, потянулся и зевнул: — Ладно, я отбой. Утром всё равно встанем в чёрти-во-сколько. Спокойной ночи, мозговой центр революции. Лили кивнула, не оборачиваясь: — Сладких снов, сигаретный вор. Он фыркнул, бросил ей подушечку с лавки — та шлёпнулась у её ног. *** Когда дверь за Пауком мягко захлопнулась, на кухне снова воцарилась тишина. Только глухое, неразборчивое бормотание вентиляции и редкое потрескивание нагревающейся турки на плите. Лили всё стояла у раковины, лениво полоща кружки. Вода струилась на пальцы, обжигала теплом, но это тепло не доходило до плеч. Они были всё такие же тяжёлые, словно весь день носила на себе броню, и только сейчас её позволили снять. За спиной тихо шагнул Рейнс. Она услышала это сразу — по сменившемуся ритму звуков, по тому, как воздух чуть сдвинулся. Но не обернулась. Просто продолжала тереть пластик своей любимой кружки. — Если зависнешь тут надолго, я начну думать, что ты влюблён в мою спину. Или в мои сковородки, — бросила она без оглядки. Голос звучал лениво, почти насмешливо, но мягко — будто усталость стерла острые края. — Не в сковородки, — спокойно ответил он. И потом — шаг. Ещё один. И лёгкое, тихое движение — как будто что-то обволокло её сзади. Его руки. Его тепло. Он обнял её со спины — не с нажимом, не с упрёком. Просто, как человек, который хотел быть рядом, хотя бы в этот хрупкий вечер. Лили не дёрнулась. Только застыла. А потом тихо, с ухмылкой: — Если это твой извращённый способ сказать «спокойной ночи», то ты, конечно, романтик от бога. — Молчу, — прошептал он у её уха. — Просто… заткнись на минуту, пожалуйста. — Оу. Доминант? — фыркнула она. — Осторожнее, а то я подумаю, что ты тоже начал фантазировать на тему «девочка-с-паяльником и строгий инженерный режим». Он усмехнулся, и она почувствовала это — в его дыхании, в напряжении тела. — Лили… — Да-да, знаю. «Молчи». Только предупреждаю: если твои руки сползут ниже — у меня за голенищем три ножа. Метких. Один — с гравировкой. Специально для особо прилипчивых. — Ты — единственный человек, кто ревнует ножи к объятиям, — вздохнул он. — Просто дай себе передышку. Хоть сейчас. Без щитов. Она не ответила сразу. Просто стояла. Минуту. Другую. Слушала, как в раковине журчит вода, как шипит металл. Как его дыхание сливается с её. Как будто что-то в ней сопротивлялось. Не ему — себе. Это было хорошо. Даже… правильно. Но не то. Она не могла это объяснить. Не словами, не логикой. Просто знала — как чувствуют, что гроза придёт ещё до первого грома. Как знает человек, идущий не туда, что заблудился, хотя карта — в порядке. Он был рядом. Он был заботой. Он был теплом, которого она не знала. Но не её. Не по вине. Не из-за недостатка. Просто… не её путь. — Ты хороший, Рейнс, — прошептала она наконец. — Даже слишком. Ты из тех, кто всё чинит, даже если это не его поломка. — Тогда просто позволь мне быть рядом, — сказал он. — Без ремонта. Просто потому что хочу. Она кивнула. Неохотно. Медленно. И даже чуть сильнее прижалась лопатками к его груди — всего на долю секунды. Молча. С благодарностью. Но с тем же чувством, которое с годами становится чутьем: как бы ты ни грелся у этого костра — он не твой. — Если я выживу… — сказала она почти спокойно, — постарайся не терять время на таких, как я. Холодных, колючих, с дурными приоритетами и разбитым компасом. Он не ответил. Только чуть сильнее сжал её плечи. И остался рядом. Пока можно. Она стояла у мойки, будто ничего не изменилось. Мыли посуду — упрямо, механично. Но руки в какой-то момент замерли над струёй воды. Пальцы дрогнули. И всё же она не обернулась. Рейнс ещё пару секунд стоял рядом, словно давая ей время передумать. Потом шагнул назад. Мягко. Почти без звука. Не сразу ушёл — просто постоял в полумраке кухни, прислонившись плечом к косяку, глядя на неё в полупрофиль. На то, как она всё так же держалась. И всё так же — не смотрела в ответ. — Ты знаешь, — сказал он наконец, негромко, — я ведь не ждал, что всё будет как в кино. Она не ответила. Только чуть сжала губы. Вода продолжала течь. — Не ждал, что ты вдруг оглянёшься и скажешь: «останься». Или… не знаю. Что-то ещё. Тишина. Даже вентиляция будто притихла. Только отдалённый щелчок какого-то реле где-то в глубине базы. — Но я, наверное, всё равно рад, что узнал, — продолжил он. — Что знал, на что иду. Что не придумал тебя добрее, мягче или проще, чем ты есть. Он усмехнулся. Тихо. Как будто сам себе. — Ты — не та, кого удерживают. Не та, кто просит остаться. И не та, кто выбирает по сердцу. Ты выбираешь по цели. По боли. По правде. На этих словах она всё-таки остановилась. Опустила тряпку в раковину. Обхватила себя руками. И сказала, не оборачиваясь: — Я не просила, чтобы меня любили. — Знаю, — сказал он. — Но это не о том, что ты просишь. Это о том, что кто-то просто… не может иначе. Пауза. Долгая. — Мне кажется, — произнесла она медленно, — ты из тех, кто мог бы сделать кого-то счастливым. По-настоящему. Без «если» и «но». Просто… не меня. Мне будто всё время не хватает сантиметра. Внутри. Между чувством и принятием. Рейнс чуть улыбнулся. В этом не было обиды. Только лёгкая грусть и понимание. — Может, это и не сантиметр. А просто судьба. — А может, я просто не умею быть рядом с теми, кто не ранит, — отозвалась Лили. Она повернулась. Ненадолго. Глянула на него — открыто, по-настоящему. В этом взгляде было всё: и сожаление, и тепло, и знание, что другого не будет. Он кивнул. Медленно, будто соглашаясь с чем-то древним и неоспоримым. Потом оттолкнулся от косяка. — Не прошу прощания, — сказал он. — Просто… если вдруг выйдешь из всего этого живой — попробуй не стать совсем каменной. Лили кивнула. И сдавленно усмехнулась: — Камень идёт ко дну без истерик. Тоже вариант. Рейнс уже обернулся к выходу, но на полпути остановился. Сказал, не глядя: — Постарайся не умереть, инженер. — Сама собираюсь, — тихо отозвалась она. — Кто же ещё будет раздражать Куорича до инсульта? Он рассмеялся — низко, почти беззвучно. И ушёл, растворившись в тени коридора. А Лили осталась на кухне. С выключенной водой. С опустевшей кружкой. С головой, полной маршрутов, опасностей и людей, которых уже нельзя потерять. Она стояла долго. Потом загасила свет. И пошла в свою комнату — чтобы в последний раз засыпать на чистой подушке. Перед бурей. *** Сумерки ещё цеплялись за край неба, когда Лили вышла к границе леса. В этом месте деревья редели, трава под ногами становилась мягче, влажнее. Ветви, казалось, тянулись к ней, как будто запоминали — на случай, если это всё же было в последний раз. Она не любила прощаний. Не верила в них. Чаще всего всё заканчивалось без слов — обрывками, тишиной, закрытыми шлюзами. Но с лесом было иначе. Она прошла вперёд, медленно, как будто в такт собственным шагам сверялось дыхание планеты. У самого края — присела на корточки. Протянула ладонь, коснулась мха. Тот был холодный, но живой. Не искусственный гель с реанимационных столов, не пластик — живой. Здесь всё настоящее. Не нужно ничего объяснять. Не нужно делать вид. Лес не спрашивает, зачем ты сломана. Он просто дышит рядом. Она опёрлась локтями о колени, посмотрела вперёд — в туманную глубину, где ещё горели тусклые светлячки, где по лианам скользили звуки, похожие на шорохи чужих мыслей. Почему всё прекрасное люди пытаются уничтожить? Видимо, потому что не умеют жить рядом. Только владеть. Только контролировать. Или сжигать. Лили медленно выпрямилась. Провела рукой по стволу дерева — шершавому, местами влажному. Почувствовала, как листва над ней едва шелохнулась, будто отвечая. Она не знала, что это — воображение, или действительно связь. Да и какая разница. Всё, что не было ложью — имело право на существование. — Я не знаю, смогу ли вернуться, — проговорила она в пустоту. Не громко. Почти беззвучно. — Но если не вернусь… знай, я пыталась. Не быть такой, как они. Хоть немного. Она не ожидала ответа. Но ветер прошёл сквозь ветви, и в нём было что-то… не мягкое. Трезвое. Как будто лес знал: ничто не даётся просто так. Даже выбор. Лили выдохнула и, не оборачиваясь, пошла вперёд. Она нашла его там, где и ожидала — чуть выше склона, на краю каменного карниза, откуда открывался вид на спящий лес. Торук сидел неподвижно, будто вытесанный из янтаря, только едва подрагивающее крыло выдавало в нём жизнь. Его силуэт был обведён мягким светом — не луны, не солнца, а той серой предрассветной пустоты, что бывает перед прыжком. Лили подошла медленно, почти бесшумно. Но он услышал её — конечно. Повернул голову, и взгляд его был ровный, уверенный, как у воина, который всегда знал, где ты и зачем пришёл. — Эй, — тихо выдохнула она, и сама не поняла — это слово для него или для себя. Может, и для леса, и для неба, и для той Лили, которой уже почти не осталось. Торук ничего не ответил. Он и не должен был. Его тишина говорила больше слов. Она остановилась на расстоянии вытянутой руки, чуть склонилась к его груди, положила ладонь на кожистый бок, вдавив пальцы между выступов жил и гладких, податливых мышц. Почувствовала, как под её кожей и под его — бьются два сердца. Одно — человеческое. Второе — дикое. Но оба били в ритме движения вперёд. — Ты же знаешь, — сказала она. — Что я не прошу. Ни у кого. Даже у тебя. Но… если ты всё-таки решишь — лети за нами. Только так, чтобы тебя не увидели. Она провела пальцами по шее, по изломам костяных выступов. Когда-то она держалась за них, когда впервые сорвалась в воздух, всё ещё слабо веря, что умеет летать. Первый полёт был не победой — страхом. А потом — привычкой. И только потом — доверием. — Они будут стрелять. Ты… ты слишком яркий. Слишком большой. Слишком живой. Если увидят — примут за угрозу. И убьют. А я, — она стиснула зубы, — я не хочу терять тебя только потому, что ты веришь в меня больше, чем я сама. Торук слегка шевельнулся, мощно дёрнул хвостом, но не в раздражении — будто отбрасывая что-то невидимое. А может, просто соглашался. Упрямо. По-своему. — Я не знаю, вернусь ли. И, может, ты это чувствуешь. Ты всегда чувствовал. Но если не вернусь… лети дальше. Не жди. Не зови. Это не в твоей природе, я знаю. Но иногда даже самые сильные должны отпускать. Он снова посмотрел на неё. На этот раз — дольше. Глубже. В этом взгляде не было прощания. Там было нечто другое. Признание. Без слов, но с такой силой, что Лили впервые за много дней почувствовала: сердце может стучать не только от адреналина. — Я не умею красиво говорить, — прошептала она, прижавшись лбом к его груди, — но ты… был рядом. И это не забудется. Никогда. Торук дотронулся к её плечу краем крыла. Осторожно, почти невесомо. Как обещание. Она чуть задержалась, дыша его запахом — терпким, ветреным, пыльным от высоты. Потом отступила. Не обернулась. Не попросила остаться. Только сказала, глядя в туман впереди: — Если хочешь — иди за мной. Но не ради меня. Ради тех, кого я защищаю. Ради тех, кто не может летать сам. И ушла. Позади не было прощания. Была только тишина. Та самая, после которой в небе поднимается крыло.