Часть 1

      На улицу постепенно опускался бархатистый летний вечер, окрашивая каждый закоулок сумеречной синевой, в которой боязливо проглядывали белые сахарные крупинки звезд. Слушая шепот головокружительно теплого ветра, какой он только может быть в начале июля, я брел куда-то вперед, не обращая внимания на дорогу. Такие вот бесцельные прогулки всегда имели место быть, лишь на улице становилось достаточно тепло, чтобы можно было не кутаться в шарф, дабы не обжечься о пронизанный льдом морозный воздух. Свернув к подземке и спустившись в метро, я в уютной задумчивости прошел мимо нахохленных темной формой контролеров, спустился, легко перешагивая через ступеньки, на станцию и вальяжно зашагал сквозь толпу снующих в кутерьме людей, больше напоминавших сейчас загнанных в клетку с открытой дверцей вольных птиц, которым подрезали крылья, навеки пришивая к земле. Поезд пришел через полминуты с тихим шипением и разинул челюсти дверей, вызволяя толпы народу из подземного плена. Я посторонился, пропуская нахмуренные бледные лица, и, по привычке удивляясь современным технологиям, ни на миг не замедляющим свой бег, зашел в светлый вагон, как только это стало возможно, и занял свободное место рядом с картой метро. Где-то недалеко щебетала какая-то парочка, от которой слишком резко пахло духами, но меня подобное нисколько не интересовало, и я сосчитал остановки на знакомой ветке, сверился с часами. Оставалось около семи минут до того, как час пик станет совершенно невыносимым и начнет доставлять ощутимые неудобства. Я поднял глаза и обвел взглядом вагон. Сейчас ситуация была вполне терпимой: среди живых столбов с рюкзаками и всевозможными сумками еще можно было протиснуться, не слушая ругань обозленных на весь мир пожилых дам, которым было отказано в приеме вне очереди в кабинет врача. Окружающие меня люди все как один горбились над экранами телефонов, что-то высматривая в цветных дисплеях. Странный все же народ. Когда гул снаружи стал громче, а поезд начал замедляться, я прошел к дверям: мелькающих за стеклом фигур становилось все больше с каждым метром, что радовать само по себе уже не могло. В моих планах не было испытания городской давки и духоты на своей шкуре. Выйдя в пахнущий как-то совсем особенно подземный сквозняк, мелькающий мрамором и позолотой, я поискал глазами выход на поверхность, убедившись, что оказался на той станции, на какой представлял себя всю дорогу. Пара десятков быстрых ступенек, недлинный коридор, мелкая тряска эскалатора — и вот вновь мне в лицо задышал июльский вечер, перекликающийся гудками с ближайшего оживленного шоссе из розового тумана заката.       Прогулялся по набережной, глядя на уныло-серую реку внизу, свернул в парк и пошел дальше в паутинной ажурной тени кленовой аллеи; в небе засветился лодочкой тоненький белый месяц, а от горизонта побежали кучевые пышные облака, освещенные снизу красным золотом последнего солнца. Пахло разогретой пылью и предчувствием дождя, а на клумбах росли садовые крупные колокольчики, которые были уже изрядно потрепаны у краев особо деятельными детьми и вездесущими квартирными собаками, сорвавшимися с поводка. Я снисходительно посмотрел в молчании на цветы и двинулся дальше. И тут услышал какой-то высокий, невероятно красивый и даже изящный звук, который упорно выбивался из пейзажа суматошного города. По тому, как отозвались звоном струны где-то во мне, чутко трепещущие всякий раз, я понял: где-то играет вживую клавишник. Стараясь не потерять прекрасно-тоскливый минорный мотив, я неуклюже миновал несколько мамочек с колясками и поспешил, срываясь временами на бег и напевая, прямиком туда, откуда лилась чистая мелодия. Шоссейка, сквер, скамейки со старичками, река, бьющаяся о гранит толстых стенок своего заточения, далекий гудок прогулочного теплохода, звук гитары из кафе по другую сторону дороги… Я уходил все дальше и дальше от красивого проспекта, озаренного ликами богатых старинных построек, уходил все дальше в однотипные серые дворики с коробочными пятиэтажками и велосипедами дворников у подъездов; покосившиеся разноперые балкончики смотрели свысока, глядели на меня с насмешкой курильщиков перед темными окнами. Где-то на востоке собиралась гроза. Шаловливый ветер кружился по углам, закручивая и разметывая в разные стороны зеленую листву, мелкий мусор, выхваченные из чьих-то рук внезапным порывом газеты… По закатной красоте черной птицей, обнимающей самый центр небосклона необъятными крыльями, пошла широкая свинцово-синяя туча, а я все бежал и бежал пустынными дворами, в которых орали бродячие кошки. Деревья шуршали серо, неуютно, угрожающе, но меня вела вперед мелодия, которая с каждым шагом становилась все отчетливее и ярче. Я обогнул последний дом, барсом выскочил на ровную площадку перед старой кирпичной школой, сутулящейся и морщинистой, и остановился.       Прямо на этой площадке, не опасаясь надвигающегося дождя, стояла перед синтезатором совсем молодая девушка, многим моложе меня. Исполнительница, прикрыв глаза и полностью отдавшись своей музыке, бегала по клавишам тонкими белыми пальцами, изредка только глядя с какой-то безысходной тоской в окна старой школы, будто бы надеясь оживить ее от глухоты. Незнакомка была поразительно похожа на молодую березку: белолицая и высокая, она была одета в легкое белоснежное платье, которое фантастически красивыми волнами порхало у пыльного асфальта, пачкаясь в серой пыли; ее собранные заколкой русые короткие волосы шелком беспокоились от самого незначительного дуновения, и вплетенные в ее локоны цветы роняли невесомые лепестки ей на спину. Затаив дыхание, чтобы не спугнуть Березку, я обошел ее стороной и заглянул с расстояния в ее лицо. Весь ее аккуратный вздернутый нос был усыпан золотистыми веснушками, а ее ясные зеленые глаза, которые она открыла сразу же, стоило мне возникнуть в поле ее зрения, устремились на меня серьезно и вопросительно. Я молчал, надеясь не мешать ей, а она с прежним чувством творила по невидимым нотам музыку. Лишь когда торжественно дозвучали последние аккорды, Березка изящно убрала с синтезатора кисти и обратилась ко мне с единственным вопросом:       — Вы что-то хотели?       — Позвольте, что Вы сейчас играли? — спросил я просто, чуть запоздало понимая, что все мои специфичные слова, — все эти ноты, аккорды, бемоли и диезы — все немедля вылетело из головы.       — «Тоску» одного замечательного композитора. Эта музыка позволяет мне не забывать.       — Что же Вы хотите упомнить? О чем так тоскуете? — я улыбнулся, и она тут же замешкалась.       — Знаете, — осторожно начала Березка после недолгого молчания. — Я всегда мечтала сыграть эту мелодию сама. Я ведь для этого окончила консерваторию, — она протянула ко мне свои тоненькие ручки, и что-то внутри меня оборвалось: на каждой ее кисти определенно не хватало по несколько пальцев, каким же превеликим трудом ей могла даться торжественная печальная музыка? Я замолчал, судорожно пытаясь найти подходящие слова и задать интересующий меня, но очевидно сложный вопрос, но Березка заговорила вновь, и я с благодарностью стал слушать ее необыкновенный чарующий голос:       — Каждый год я прихожу сюда летом, когда не занята тренировками, чтобы почтить память об этом месте, о школе, в которой я училась. Помните, лет десять назад в этой школе случился теракт?       От этого вопроса все тут же встало на свои места: и особенность исполнительницы, и ее очаровательность во всем, и те неуловимые легкость и свет, которые исходили от ее фигурки, которые привели меня сюда… Не отыскав слов, я лишь кивнул. Березка грустно улыбнулась.       — Мой ближайший друг, с которым я училась в одном классе, погиб тогда. Мы вместе бежали. Нас догнали около метро, и Абрахам погиб на моих глазах, — девушка поднесла к лицу искалеченную ладонь и быстро смахнула пробежавшую по щеке слезинку. — Это была зима, на улице был жуткий мороз. Я отморозила пальцы, пока мы прятались во дворе, и восстановиться окончательно, как видите, не смогла. — Березка повернулась к синтезатору и провела руками по клавишам, извлекая мелодичный звон. — В нас что-то кинули, и вот итог этой печальной истории.       Вокруг нас уже давно шуршал теплый летний дождь, но я даже не замечал его. Подняв лицо к небу, девушка прищурила ярко-зеленые глаза, когда несколько капель разбились о ее темные брови, что сразу же придало ее выражению вид задорный и по-лисьи хитрый, а затем подняла с подставки синтезатор и бережно завернула его в свою кофту, собираясь, по всей видимости, уходить. Только тогда, когда Березка отошла от подставки и похромала прочь, я заметил протез вместо ее второй ноги. Что-то незаметно ускользало вместе с белой грациозной фигурой девушки, обреченной так унизительно ковылять прочь пригнувшейся к городской пыли старушкой.       — Девушка, подождите! Скажите, как Вас зовут! — окликнул я ее, отчего-то еще раньше понимая, что она не пойдет против своей гордости и не станет возвращаться, оставляя эту нашу встречу первой и последней. Молчание было мне ответом. С какой-то родственной осени тоской я посмотрел на потрескавшийся фасад старой серой школы, в которой когда-то в далеком прошлом погиб благороднейший и преданнейший друг Березки, настоящий ее друг. Я хотел было уже развернуться и пойти обратно в метро, чтобы навсегда покинуть и позабыть головой этот укромный ветхий двор, кажущийся теперь очень уютным, когда до моего слуха как из тумана донесся все в той же мере и строгий, и улыбающийся голос:       — Джули́. Меня зовут Джули́.       Все стихло. Достав из кармана ручку, которую всегда носил с собой на случай внезапного вдохновения, я открыл небольшой портфель — мой верный спутник по жизни — и развернул нотную тетрад на той странице, где было напечатано против моего имени большими буквами «Тоска. Ноты для фортепьяно». Удерживая тетрадь от падения одной рукой, второй я записал прямо поверх нот: Посвящается Джули       … Дождевая вода падала на меня сверху стеной, заставляя тетрадь в моих руках постепенно размокать и расплываться чернильными пятнами. Лист с «Тоской», который был ближе других к дождю, оторвался от тетради и поплыл прочь перышком, отыскав один из бурных ручьев, бегущих вниз по улице. Это все не важно, все не так нужно. Мне не жалко его: всякий первооткрыватель рано или поздно отправляется в белое кругосветное путешествие. Может, он погибнет где-нибудь, а может вернется прямиком сюда совсем скоро. Пущай посмотрит на то, какой мир есть вокруг, немыслимый для одной жалкой тетрадной строчки. Я не стану мешать, а вмешаюсь только в одно: завтра я пойду и переиздам тетрадь. Пусть это бесполезно, пусть глупо, пусть она и не читает книг, а все же… Ради Березки не жалко.