Зеркала с трещинами

Следующие дни слились в одно бесконечное, извращенное «сегодня». Лэйн просыпалась в покоях, которые были пародией на ее комнату в доме Каина — та же простая мебель, но с игрой теней в углах, которые, казалось, двигались сами по себе. Она не помнила, как согласилась здесь остаться. Или помнила? Смутный образ того, как «Каин» — нет, Баал — уговаривал ее отдохнуть, обещая разъяснить все наутро, казался и чужим, и своим одновременно. Он не появлялся часами, и это ожидание было новой пыткой. Она металась между яростью и оцепенением, пытаясь вернуть свои воспоминания в их изначальную, чистую форму. Но они приходили к ней уже отравленными. Прогулка с Каином по лесу теперь заканчивалась не комфортным молчанием, а его задумчивым взглядом куда-то вдаль, будто он искал кого-то другого. Ее собственная улыбка на той памяти казалась ей теперь наигранной, полной скрытого требования. Он вошел без стука — в облике Каина, как будто это было естественно. В руках он нес поднос с завтраком — ее любимые простые лепешки и горный мед. — Ты плохо спала, — заметил он, и в этой заботе звучал упрек. — Все еще борешься с правдой. — Правда в том, что ты — не он, — выдохнула Лэйн, отворачиваясь к окну, за которым пейзаж был статично-идеальным, лишенным жизни. — Нет? — Он поставил поднос и сел на край кровати. Пружины не скрипнули. — А кто я тогда? Тот, кто слушал, когда он уходил хлопать дверью? Тот, чье плечо было мокрым от твоих слез в ту ночь после битвы за перевал? Он даже не заметил, что ты плакала. Был занят. Всегда был занят. И снова этот укол — точный, ядовитый, основанный на полуправде. После той битвы она и правда плакала — от боли, от облегчения. Каин был рядом, но он… перевязывал раны, отдавал приказы. Он не обнял ее. Баал взял этот факт и встроил в него себя, заполнив пустоту ее одиночества своим призрачным присутствием. — Не было тебя там, — прошептала она, но в голосе уже была трещина. — Воспоминания — гибкая материя, Лэйн. Особенно когда они окрашены сильным чувством. Ты так сильно хотела, чтобы кто-то был там… что в итоге создала меня. Своего идеального спутника. Я лишь принял ту форму, которую ты для меня уготовила. Это было самое чудовищное. Он не просто искажал прошлое — он возлагал ответственность за это искажение на нее саму. Ее одиночество, ее невысказанные желания превращались в доказательство его существования в ее жизни «задолго до того, как она осознала». — Сегодня, — сказал он, меняя тему с легкостью дирижера, — мы вернемся к той ссоре. Помнишь? Из-за карты звездных маршрутов, которую ты «потеряла». Лэйн помнила. Это был жаркий спор. Каин был зол, она — обижена. Карта нашлась потом, за книжной полкой. Невинная оплошность. — Ты не теряла ее, — мягко сказал Баал. Его рука (рука Каина!) легла на ее сжатый кулак. — Он взял ее. Потому что не хотел, чтобы ты увидела маршрут, ведущий к ней. — К кому? — сорвалось у Лэйн, хотя разум кричал молчать. — К той, кого он навещал в Северных руинах. Его маленькой тайне. Он назвал бы это «разведкой». Но разведывательные миссии длятся по несколько часов, а не по несколько дней? В ее памяти, как чернильное пятно, начало расползаться новое «воспоминание». Не ее собственное, а навязанное, смонтированное. Каин, крадущийся ночью. Его задумчивая, даже нежная улыбка, которую она ловила на его лице, думая о ней. Теперь эта улыбка была адресована другому. Призрачной фигуре с расплывчатыми чертами. — Он обманывал тебя, Лэйн. Я же — никогда. Я здесь только для тебя. Всегда был. И снова прикосновения. Снова облик, который заставлял ее тело предавать разум. На этот раз это было медленнее, мучительнее. Он вел ее через танец ласк, который был пародией на интимность, и шептал на ухо две версии реальности: одну — грязную и предательскую о Каине, другую — всепоглощающую и преданную о себе. И с каждым его словом, с каждым прикосновением, барьер между ними истончался. Ненависть и отвращение смешивались с зависимостью от этого извращенного внимания. Он был и палачом, и единственным утешителем в мире, который он же и разрушил. Однажды ночью, лежа рядом с его формой, которая дышала с нечеловеческой ровностью, она посмотрела на него и не увидела Каина. Нет, она увидела Каина, но узнала Баала. И ужаснулась не этому, а тому, что ее пальцы сами потянулись коснуться его волос — не в порыве нежности, а в жажде подтверждения. Подтверждения, что он здесь. Что эта кошмарная реальность устойчива. Он поймал ее руку, не открывая глаз. Его губы растянулись в улыбке — улыбке Баала, которая так чудовищно не сочеталась с чертами Каина. — Прогресс, — прошептал он. — Ты начинаешь видеть суть, а не форму. Суть — это я. А форма… — Он наконец открыл глаза, и в них отразилось ее бледное, запутанное лицо. — Форму можно сменить. Чтобы не наскучить. Но желание… желание, которое я в тебе разжег, оно уже к одной-единственной сути. Ко мне. На следующее утро, войдя в ее комнату, он был в своем истинном облике — том самом, властительном и чуждом. И Лэйн, встретив его взгляд, почувствовала не облегчение, а леденящий ужас. Потому что даже сейчас, глядя на его настоящую форму, ее тело, преданное и перепрограммированное, отозвалось знакомым предательским теплом. Он заставил ее желать не оболочки. Он заставил ее желать тюремщика. Того, кто владел ключами от ее собственного изуродованного разума. — Сегодня, — объявил Баал, и его голос звучал как мед и сталь, — мы поговорим о твоем детстве. О тех страхах, которых даже Каин не знал. И я покажу тебе, что знал их всегда. Потому что я — часть тебя самой, Лэйн. Самая темная и самая верная. И Лэйн, сжимая руки, чтобы они не дрожали, лишь молча кивнула, чувствуя, как последние островки ее прежней реальности уходят под воду, утягиваемые вглубь его бездонных, всепонимающих глаз.