черное сердце.

1. Ночь случается бессонной. Сыльги зажимает сигарету между губ и снимает трубку тревожащего телефона. Гудки, гудки. Линия шипит и извивается: ответят ли ей сегодня? Щелкает крышка зажигалки в ожидании. Считает вальсом: раз, два, три; раз, два, три. Во рту горького от жженого табака и нёба. Шум машин за открытым окном становится громче и вызгливее (как грешники), Сыльги возвращает телефон на место, снова не дождавшись ответа. Часы торжественно ударяются семь раз об стену. Спать все еще не хочется, но вернуться обратно в кровать, чтобы пусто смотреть на потолок, с которого свисает отчужденность и никак не может до нее достать – очень. Утро пасмурно моросит мелкими каплями на подоконник. Сыльги собирает разбросанные записи в блокнот, чтобы дома соединить их в единое целое и показать Джой; складывает в чемодан вещи и дурацкие сувениры, которые никому не подарит, но при покупке все же думала об определенных людях (разбитая ракушка предназначалась для Енсопа, хотя здесь даже нет моря; пластинка неизвестной японской рок-группы, на обложке которой зацензурен топор, хотя, возможно, это их задумка, для Сынван, потому что ей нравится странная музыку; Вону она купила брелок для ключей в виде отрубленной головы демона; Чанелю – конфеты со вкусом персика; и для Жизель подвеску в форме только что вырванного сердца). Спускается к ресепшену, на несколько часов раньше съезжает из отеля, пропуская завтрак (кофе там все равно был невкусный) и советует починить телефон в номере двести шестнадцать или убить шутника, который постоянно звонил ей ранним утром. Приходит слишком запоздалая мысль, что это мог быть Сю Минхао, поэтому нехотя извиняется и просит записать ее домашний номер, чтобы при следующем звонке, если он будет, передать его Сю Минхао. Внешний шум напоминает колокольный перезвон во время пришествий – от такого всегда жутко и мурашки по коже, оставляющие шрамы. Сыльги бы хотела никогда не встречаться с богом (или Богом?), но все равно складывает руки в молитвенном жесте и вместо молитв произносит единственную фразу: "ты во всем виноват". Дождь заливает впадины ключиц. Отель "Queendom" с молчащими звонками остается за спиной забытым. И сразу же исчезает в тумане. Дождь усиливается и становится наглее: беспутным руками лезет под одежду. Ближайшая кофейня открывается только в девять, ее поезд уезжает без пяти минут девятого. Сыльги достает из пачки еще одну сигарету и убирает обратно, потому что понимает, что оставила зажигалку в отеле. На память, видимо. И ловит такси до железнодорожного вокзала: Он все такой же неприветливый, шумный и из-за этого раздражающий, как и в прошлый раз. Возле автомата с холодным кофе в банках толпа напоминает улей ядовитых ос. У них вместо крыльев пилы – отрубят голову, если не понравишься. Сыльги не нравится никто, но убивать не хочется. Если случится конец света, они сами друг другу повырывают глотки и оставят после только несъедобное. Надо только оказаться достаточно далеко, чтобы не съели ее, но при этом все видеть; почти как бесплатное и самое смелое представить в театре. Когда очередь доходит до Кан, остается только капучино с банановым вкусом – худшее, что могло придумать человечество, по ее мнению. Сыльги ненакрашенными губами проклинает Афродиту, которую просила о милости сегодня ночью и покупает кофе. Вскрывает банку – на вкус, как ебнутые вещества, от которых из эффектов только тошнота и послевкусие нежного безумия, которое рассеивается через пару часов. Очень хочется курить. От желания зубы крошатся и глотка стонет напевами китов. – У вас не найдется зажигалки? – Сыльги не вынимает сигарету изо рта, поворачивается к красивой незнакомке (у нее бордовая помада, густая тушь, облегающее платье с перевязкой на ребрах, волосы странного цвета: между красным и пепельным, на плечи накинуто черное кожаное пальто; похожа на самое красивое сумасшествие). Не оборачиваясь, она достает из кармана красочную зажигалку, напоминающую картины барокко и протягивает Кан. Сыльги открывает крышку, несколько раз крутит колесо и зачарованно смотрит на огонь; кажется, что в нем можно увидеть чужую агонию. Сыльги задерживается. Разглядывает дорогую и ужасно красивую зажигалку (есть в ангелах что-то неправдоподобное и лживое), прежде чем вернуть обратно. – Спасибо. Она острым движением убирает зажигалку с изображением ангелов обратно в карман (таким можно с легкостью перерезать горло) и собирается уходить, но Сыльги не хочется пока что ее отпускать. Что-то в ней цепляет мысли, травит мозги, туманит разум, оставляет зазубрины в памяти; словно легкое помешательство. Может, это оно и есть. Но, конечно, будет лучше, если она окажется настоящей и достаточно живой. Спрашивает первое, что приходит в голову: – Курите? – Нет. И больше никак не реагирует. Если вглядеться, можно увидеть пустоту в ее взгляде, но она не позволяет долго смотреть себе в глаза (боится? ей неприятно? что-то скрывает?). Опускает голову и указывает на открытую банку в левой руке Сыльги. – Ты будешь допивать? – Нет. – Можно? Кан вместо ответа протягивает руку и отдает ванильный кофе. Такое странное утро, но оно ей почему-то нравится. Уже даже плевать на оставленную в отеле любимую зажигалку, которая приносит не удачу, но самонадеянность, плевать на невкусный кофе и отвратительную погоду: одежда все еще мокрая и неприятно липнет к коже. Молчание зашивает рты. Сыльги докуривает сигарету и выбрасывает ее, оставляя незнакомку одну. Спросить имя так и не решилась. Смотрит на нее издалека, потому что невозможно отвести взгляд. Или Кан просто хочется запомнить ее: скрывающую ночную помятость в идеально выглаженной одежде, слабо сжимающую банку с кофе и задумчиво уставившуюся в толпу людей. Вряд ли они еще раз встретятся, но почему-то хочется, чтобы она обратила на нее внимание. Спросила, куда Сыльги едет и зачем, кем работает, почему отдала свой кофе, где забыла зажигалку и в кого верует. Хочется вызывающе крикнуть "посмотри на меня", но Сыльги праведно молчит. Несмотря на жужжание толпы и транспорта, звенящего шума и вездесущего разложения, утро слишком тихое, чтобы тревожить его. Мысли режут лоб, вскрывая череп. Незнакомка действительно оборачивается и застывает взглядом на Кан. Тело обдает приятным холодом и мерзко-приторной липкостью: из носа пошла кровь. 2. Взрывающееся утро давит на голову. Особенно сильно проводит любимым лезвием по затылку. Сыльги спит все так же плохо и реагирует на каждый шорох, особенно если это звон стационарного телефона, который в последнее время практически не работает. Кан босиком проходит в коридор, врезаясь в углы остроконечными плечами и оставляя опечатки на цветущих стенах. Головная боль превращает ее в монстра: в этот раз нужно не забыть выпить таблетку перед выходом и не пить кофе – инструкция кричит, что совмещать их нельзя, но Сыльги не слышит, когда ей это надо. Звон, по ощущениям, перетекает в сирену. Кан берет трубку, слушает молчание несколько секунд и задает единственный верный вопрос: – Сю Минхао? Сю Минхао? : имя трещит в пересохшим горле разбитым зеркалом, вором, ворвавшимся в чужой дом, несовершенным убийством (как иронично), костями животных под ногами, трепетом разбитого влюбленного сердца, инеем на руках. В ответ слышно только тишину: даже если приложить ракушку или ладонь к уху, можно услышать шум. Сейчас Сыльги не слышит ни внешний мир, ни звона в голове. Так всегда было или она начинает искать странности везде после пребывания в отеле? – Ответьте. – просит на прощание; ракушечное крошево осыпается в ладони. Даже если на другом конце провода кто-то был, он не скажет об этом. Сыльги опускает трубку и сама опускается на пол. Приводит мысли в клубок после долгой ночи, которая разбросала их по разным углам квартиры. Мысли о смерти лежат рядом с вазой со сгнившими цветами, рабочий план – в верхнем ящике комода, в котором среди украшений прячется ее напечатанный полуроман-полудневник; список дел и задач в неглаженной одежде, наработки будущих статей затеряны среди чайных пакетов, засыхающих цветов на балконе и старых блокнотов. Солнце еще не встало, по ногам струится холодный туман с улицы. Сыльги включает телевизор и слушает прогноз погоды, за ним – мультфильм про охотников за привидениями. Медленно собирается на работу, варит кофе, долго ищет любимую помаду среди кучи вещей в чемодане, которые не успела разложить по местам дома. Повторяет наизусть: давоскреснетбогирасточатсявразиего. И думает о том, какая трагедия сегодня с ней случится. Случается несколько: ломается поезд в метро, она не успевает купить новую зажигалку, редакция отказываются печатать ее статью в следующем номере газеты, которую она долго готовила (не время, Сыльги, понимаешь, сейчас важнее другие темы) и Джой уезжает на неделю. Кан проклинает этот ебанный день, Деву Марию и железные дороги. Чувствует себя злым, голодным волком, которому откусили голову, и пришили ее к гнилому дереву. Время на часах болезненно трескается. Офис пыльный и беспокойный, привычно хаотичный и ненормальный: у них на этаже три автомата с напитками и не один не работает, есть специальная полка для пустых пачек сигарет тех, кто бросил курить (пачка Чанеля там тоже есть, он и ей предлагал, но Сыльги ни разу не согласилась), к стене прибит молитвенник, который никому не разрешено брать, и по каждому столу гуляют искаженные легенды о призраках, с каждым разом их становится больше, но со временем все равно все забудется. У Сыльги есть новая. – В номере, в котором я жила, пару лет назад повесилась девушка. – Ты поэтому выбрала именно этот номер? – издевательски спрашивает Жизель, на губах у нее крошатся сахарные конфеты и блестки от запрещенных средств и слов. – Разумеется, нет. Он мне случайно попался. – Сам тебя выбрал, – поправляет Сыльги Чанель и делает вид, что поправляет воображаемые очки, подсмотрев это из какого-то несмешного фильма. Он ничего не делает. Ждет, когда Жизель завершит написание своей статьи (это будет не сегодня, она занята тем, что слушает рассказы Сыльги), чтобы отредактировать ее, играет в тетрис и вставляет неуместные комментарии. Порой хочется отрезать ему язык, но Пак все равно заставит пришить его обратно. Кан занимается версткой сразу двух номеров – напоминает анатомию, игра с разобранным человеком, которому нужно на место вернуть все внутренние органы. Она в этом не очень хороша, Сынван справится лучше, но она сбежала из журналистики к патологоанатомам. После этого ее шутки стали странными и непонятными, но, вроде бы, все еще смешными. Параллельно рассказывает Чанелю и Жизель про свою командировку, про Сю Минхао и его убийства: хочется во всех подробностях, но знает, что они не любят этого – Жизель в основном пишет статьи про спорт, Чанель только редактирует, но тексты Кан не любит, даже несмотря на то, что детали она не рассказывает, фотографии публиковать запрещено. Сыльги немного помешана, но ей это прощают. Не прощают другим: – Сю Минхао больной, – говорит Жизель. У нее речь яркая, как кровь, и страх белизной плещется на щеках. Сыльги знает, что Учинага Эри, которую половина редакции с любовью называет Жизель, как балет, никогда не станет жертвой серийного убийцы, но ни разу не смогла избавить ее от этого страха. – Через пару дней его отведут на казнь, – говорит Сыльги, вспоминая равнодушие Сю Минхао к своей скорой смерти и его неоднозначные слова. У нее даже в какой-то момент появилось ощущение, что он сможет избежать смертной казни. Планировал ли он убить себя? Жаль, он не спросила Сю Минхао об этом. – Мне обещали прислать на кассете видео с его расстрелом. Я закончила. – протягивает Чанелю готовый макет и по привычке предлагает ему выйти покурить. Блять. Накидывает пальто на плечи и выходит на улицу. По-осеннему душно, словно листьями глотку забили, тучи давят на голову метеозависимостью; Сыльги долго ищет в карманах забытую в отеле "Queendom" зажигалку, сжимая зубами сигарету, прежде чем ее спасают. Ну, просто божье благословение. Кан смотрит, как загорается конец сигареты (и света) и поднимает глаза. Перед ней она. В том же пальто, с такой же помадой, красно-пепельные волосы теперь украшает бант, шею стягивает ожерелье с жемчугом, руки в кружевных темных перчатках, сжимают знакомую зажигалку с ангелами. Кажется, выражение их лица стало злее или это дым искажает изображение. И глаза: они практически черные. – Если куришь, почему не берешь с собой зажигалку, невеста? Или хотя бы спички, хотя сейчас это, видимо, уже немодно. Надо же, снова встретились. Сыльги практически забыла про нее и про свое первое впечатление; жизнь, оказывается, такая одинаковая. Сеул впервые кажется настолько маленьким – уместится на ладони и разобьется, если не быть аккуратной. – Мы не успели в прошлый раз познакомиться. – она поддает ладонь, (когда они знакомись с Сынван, та положила на нее мятную конфеты, Енсоп случайно слишком сильно сдавил пальцы, потому что чаще берет ножи, чем пожимает руки, Жизель поцеловала кольцо, как принцессе, Вону не тактильный, обошелся кивком головы и полуулыбкой, Чанель слишком тактильный и сжал ее в объятиях), – Кан Сыльги. – Бэ Джухен, – не протягивает руку ни для пожатия, ни для поцелуя. – но Айрин привычнее. – Красиво. – говорит Сыльги. Сжимает ладонь в кулак и прячет ее в карман, смущенно улыбаясь, – И Айрин, и Джухен. И ты особенно. Айрин выглядит бездушной. Встает рядом, оболокачиваясь о стену, снова не смотрит на Кан. Сыльги могло бы показаться, что ей совершенно безразлично их знакомство, если бы не учитывала, что Джухен сама подошла к ней и во второй раз помогла с зажигалкой. – Давно пора создать места для курения, – отстранено говорит Айрин. Диалог не складывается: Сыльги не отвечает на вопросы Айрин, Айрин игнорирует комплименты Сыльги. Кан молча курит и часто кидает взгляд на Бэ Джухен. Почему они снова встретились? Почему сейчас оказались рядом друг с другом? Судьба, сбой в реальности, божественный замысел – не имеет значения, Сыльги пока все устраивает. Если они так и продолжают случайно сталкиваться, может, получится стать ближе, чем просто незнакомки. Становится холоднее – губы колет иглами и инеем; о чем-то задумывается и пропускает момент, когда пепел начинает обжигать язык. Кан быстро тушит сигарету, но уходить не торопится. Верить в судьбу и знаки, как и в бога, очень здорово, но ненадежно. Верить в Айрин? Красиво, но пока не более. Джухен отрывается от стены и собирается уходить. – Подожди, – просит Сыльги. – Дашь мне свой номер? – Нет, – резко отвечает она, – мы теперь часто будем видеться. – Правда? Довериться ей? – Правда. /// Кафе разрывается от шума: из двух колонок играет джаз, на небольшой сцене парень стирает пальцы в кровь струнами, слева кричат абсурдные тосты, справа пытаются разнять драку. Свет гирлянды сжигает глазные яблоки. Пахнет жаренным мясом и кровью (животной или людской), алкоголем, дымом, гнилью и жемчугом. В представлении Сыльги, так мог бы выглядеть дешевая версия ада. Сынван делает заказ на троих, пока Вону рассматривает фотографии, сделанные Сыльги на его фотоаппарат и не всерьез ругает ее за постановку кадра и работу со светом. – Знал бы, какой дилетантке доверяю фотоаппарат, ни за что бы не дал, – говорит он. – Но ты знал, – Сыльги тянет слова и лимонад из трубочки (Енсоп постарался обрадовать ее и поддать любимый напиток сразу же). – Да, – поражено соглашается Чон. – Это что, место преступления? – спрашивает Сынван, тоже склоняясь над фотоаппаратом. – Его точная копия, – отвечает Кан, – снимок, конечно, не разрешили публиковать, как и статью в целом, но оставлю на память. – Странные у тебя коллекции, – Вону вынимает заполненную фотопленку и отдает Сыльги. Она ничего не отвечает, но зато Сынван весь вечер не закрывает рот. Расписывает свое последнее вскрытие, рассказывает про знакомство с Йери, которая точно должна понравится Кан, пересказывает сюжет нового фильма с Киану Ривзом и Аль Пачино вместо отзыва; Вону тяжело вздыхает и говорит, что может не тратить деньги на билет. Сынван много оправдывается и затыкается только когда рядом с ними падает их самый любимый официант в этом кафе, который отлынивает от работы. – Енсоп, тебе не понизят зарплату за такое? – спрашивает Кан, закидывая руку на спинку стула Бен. – Нет, конечно, – он придвигает к себе тарелку и забирает у Сыльги палочки, – я сказал, что сегодня пришла моя подруга, с которой я долго не виделся и меня сразу же отпустили. На пять минут.– обнимает ее за плечи и незаметно оставляет в кармане кофты кофейные конфеты. – Какую из трех подруг, с которой ты давно не виделся, ты имел в виду? – уточняет Сынван. Вону толкает ее в плечо. Енсоп громко смеется, плохо шутит и портит имидж кафе: "слышал, минджон утонула? да, она была очень глубока в своих мыслях". Сыльги желает утопиться ему, чтобы он перестал читать сборники отстойных анекдотов и лучше прочитал бы Томаса Манна или, может, Оскара Уайльда. "И начал бы ходить в библиотеку вместо работы; Енсоп, заткнись". Он такой придурок, Сыльги порой интересно, почему они вообще дружат и насколько долго еще это продлится. Вспоминает, что купила ему ракушку в городе, где нет моря, и не может заново придумать причину не дарить ее. Мир перед глазами начинает биться в конвульсиях и слишком быстро обратно приходит в себя. От духоты слезятся глаза и пересыхает горло. Кан оттягивает ткань кофты на шее и просит Енсопа принести воды. Становится не по себе – по горлу словно резким движением проводят кинжалом. Сыльги кажется, что она чувствует на себе чей-то взгляд, но не видит ни одного человека, который бы обращал на нее внимание. Всем наплевать на Кан Сыльги – уткнувшись в банки с пивом, сосредоточенные на музыке и разговорах, забытые на окраине города, какая им всем разница, что и кто их сейчас окружает? Она нервно крутит железный браслет на руке. Больно зажимает им кожу, но не приходит в себя: иррациональность давит на голову, кажется, что перед глазами начинает плыть, хотя выпила она немного; осознание собственного существования больно отзывается в костях. Она вся сжимается в клубок паутины и не может дышать от пробирающего кожу мороза. Ей холодно? Ɛ. Наутро Сыльги видит, что ее голова цветет. В зеркале отражается испачканный мыслями сюрреализм. Она бьет кулаком себя в висок и пытается избавиться от сумасшествия. Кожа лопается, и вместо крови по лицу растекается бензин. Это не больно, нет, но видать себя такой отвратительно: лицо в трещинах, грудная клеть вскрыта – из нее вылетают мотыльки, вместо шеи – пружина. Она сейчас не человек и даже не его подобие. Выглядит, как современная скульптура, не из камня и неживая. И не мертвая – что-то между; инфернальная. Телефонный звон разрывает барабанные перепонки. Наверное, от такого может пойти кровь и лишиться слуха. Сыльги зажимает уши и пытается стерпеть взрыв барабанных перепонок. Отражение улыбается и продолжает цвести; оно скоро станет деревом с черным стволом и красными листьями. Она оборачивается и ничего перед собой не видит – по комнатам патокой разливается туман. Сыльги идет на ощупь, не чувствуя под ногами пола и слишком ясно осознавая, что это не ее дом. Телефон звонит все ближе. Она протягивает руку, сначала находит провод, потом сам аппарат, поднимает трубку: – Сю Минхао? Звук и помехи на той стороне напоминают цунами. – Это Бен Енсоп, – голос почти не слышно, и Сыльги вдавливает телефон в ухо, – я утонул. Но лучше бы она этого не делала. – Что?.. Что-то за спиной громко падает на пол, рассеивая туман под ногами. Сыльги долго рассматривает катану без ножен, которая обычно висит на стене и только что не избавила Кан от головы, никак не может вспомнить, откуда она у нее и кто такой Бен Енсоп. 4. ...Сыльги слушает новости об утопленнике, найденном сегодня утром в Чуннанчхоне. Личность еще не определили, документов с собой не было, в возрасте от двадцати пяти до тридцати лет, одет в домашнюю одежду: сознание самостоятельно вырисовывает растянутую футболку с принтом Sinawe. Все это знакомо. Ведущая красивая и взволнованная, вместо рта у нее шрам и алмазы заменяют глазные яблоки. Сыльги видит, что она не сочувствует и не сопереживает, когда просит связаться с полицией Сеула, если у кого-то есть любая информация о трупе. Кан забывает подносить ко рту тлеющую сигарету – руки дрожат от холода, рукава кофты все еще мокрые. В груди лопается разочарование, неспособное заставить ее плакать. Ебанный бог, не сохранивший его в живых. Сегодня Сыльги никому не молится. Через час она опаздывает на работу и решает не идти туда. Направляется сразу в морг: забывает расчесать запутанные волосы, натягивает на себя мятые юбку и футболку, сверху накидывает пальто с мокрыми полами и рукавами (кажется, шел дождь?). Ветер пробирается к ребрам, и ничего от холода не спасает. Кан себя не жалеет, потому что ему ночью в воде было хуже. Что он чувствовал, когда не мог дышать? Ему разрывало легкие? Надо было спросить. Сынван выглядит убитой и впервые скорбящей по мертвецу, который оказался у нее на столе. Молча подводит ее к трупу и убирает ткань с синего лица. Он выглядит страшно, как будто долго болел или страдал, и немного все так же красиво. Сыльги знает, что некоторые трупы выглядит так, будто все еще живы, Кан хочет, чтобы он выглядел так же. Наклоняется к его лицу – еще никогда не была так близко к смерти, даже когда упала на железнодорожные пути. Если он сейчас откроет глаза, бог или богиня будут на нее смотреть? Кто из них? – Как ты узнала, что Енсоп умер? – Он сам мне рассказал, – отвечает Сыльги и больше ничего не уточняет; Сынван и не просит. Странности случаются. В предчувствия сложно верить, но все священные писания говорят о необычных людях, у которых есть связь с богом или способность не умереть в прихотливой божественной хуйне. Если слышать и слушать мертвых – дар свыше, значит Сыльги обязана его принять. Сынван уходит в свой кабинет (сейчас Сон проведет вскрытие и узнает, что у Енсопа внутри: есть ли там раскрошенные ракушки; чужие лица, которые он для чего-то хранит (господи, хранил) в памяти, даже зная, что они больше не встретятся или догадываясь, что он их придумал; касатки, о которых Бен постоянно говорил, или иной мир, в который верил только он. А можно Сыльги присутствовать на вскрытии?). Кан берет телефон, садится на пол, достает сигарету, набирая наизусть номер Чон Вону – его надо попросить заказать гроб. И место на кладбище. И еще позвонить родственникам, если они есть. Сыльги почему-то не может вспомнить. Чон отвечает со второго раза: голос сдавленный. – Ты знаешь, что Енсопа нашли сегодня утром в Чуннанчхоне? – Сынван сказала, – тихо отвечает Вону с помехами. Сыльги приходится вслушиваться, чтобы понимать, что он говорит. Напоминает утренние звонки, в которых молчат. Сегодня их, кстати, не было, или она их не услышала, слишком была занята новостями и Енсопом. – Ты разберешься с гробом? Они примерно час обсуждают похороны, но чаще молчат. У Кан глаза все еще сухие, внутри не больно, но как-то слишком не по себе. Как-то пусто – кого-то не достает. В висках слабо стучит сердце; словно не ее. Сынван заходит в кабинет с какими-то бумагами, бросает на Сыльги ничего не выражающий взгляд и просит вернуться домой: ей нужно побыть одной. Кан не возражает, потому что знает, что Сынван не любит, когда кто-то видит ее слезы или отвратительное состояние – она раскланивается на глазах, не успевая зашивать распоротые швы, и ничего не может с этим поделать.. Кан возвращает на стол телефон и на прощание целует ее в висок. /// Когда Сыльги возвращается, то видит рядом со своей дверью Айрин. И почему-то не удивляется, словно ждала ее. Она сегодня выглядит краше всех цветов, красивее всех богинь и лучше самых известных натурщиц на полотнах. На секунду она кажется Сыльги нереальной, выдуманной, галлюцинацией. – Что ты здесь делаешь? – Ты же помнишь... Да, помню про твое обещание видеться чаще, но это не объясняет твое появление перед моим домом. Айрин замирает. Напоминает что-то неживое и никогда не жившее. Долго смотрит на Кан, улыбается каким-то своим мыслям, и, кажется, Сыльги впервые видит ее не равнодушной. Хочется протереть глаза, чтобы точно убедиться в том, что Кан пока в своем уме и, если не получится, то выколоть их и вставить в пустые глазницы жемчужины, чтобы казаться красивее. – Я приходила к тебе на работу, но тебя там не было, – продолжает Айрин, забыв о чем говорила до этого, – не волнуйся, тебя не особо ищут и думают, что ты работаешь дома. У тебя что-то случилось? С чего бы, думает Сыльги, у меня должно что-то случится. Она опускает взгляд, видит развязанные шнурки на ботинках и сжатые до крови ладони в кулаки. Совершенно ничего не случилось, хотя смерть друга тоже событие. Они даже отпразднуют его бутылкой соджу и черной одеждой. Сыльги проходит к двери, распахивает ее и приглашает Айрин к себе. – Зайдешь? Я налью тебе чай. Конфет нет. Она заглядывает вовнутрь, что-то рассматривает и в итоге качает головой. Протягивает Кан папку с записями, берет ее руку в свою, когда Сыльги никак не реагирует, и вкладывает папку в ладонь. Сегодня Айрин очень странная, практически не прохода на ту, которую Кан встречала до этого. – Твоя квартира похожа на ад. – Что? Почему она так странно говорит? Что это было: комплимент? угроза? Почему она так улыбается, словно хочет разбить о голову Сыльги реальность и вывернуть ее наизнанку. Кан не боится, но становится не по себе. По ногам протекает холодная густая тьма и хочет утащить ее вниз: интересно, что там? Кан, наверное, понравится. Сыльги наконец-то разглядывает в Айрин что-то смертельное и разлогающееся. Что-то очень особенное в ее красоте – зловещее. На мгновение кажется, что свет мигает красным. Почему она улыбается? – У тебя что-то хорошее произошло? – спрашивает Сыльги. – Да, очень. Я бы хотела, чтобы ты, невеста, опубликовала эту статью. – поясняет она, – Сама ее написала. Можешь не торопиться, знаю, что у тебя много работы и трагедий. Когда будет время, обрати на нее внимание. Она все время будет актуальной. Кажется, мне сказали, что лучше всего ее опубликовать через месяц или полтора. Сыльги практически не понимает ее, но задумываться об этом не хочется. Неосознанно пожимает Айрин руку, хотя никогда и ни с кем так не делала, прощается с ней и захлопывает дверь. Не прислушивается к шагам, проходит в комнату, роняет папку на пол, себя – на не застеленную постель. И понимает, что ничего не чувствует. 5. Сыльги крепко прижимает к уху телефон, потому что кажется, что можно разобрать слова или голос (она все чаще уверена в том, что звонит Сю Минхао. сколько осталось времени до его казни? время не песочные часы но оно так незаметно струилось сквозь пальцы что сыльги забыла зайти на почту и забрать запись с казнью сю минхао уже мертв, он не может ей звонить но енсоп звонил но енсоп тогда еще не был мертв откуда ей знать это был сон), но слышит только шум в коридоре и ее имя. Джой вернулась. /// Она выглядит счастливой. Сыльги не всматривается в ее лицо и не задает ни одного вопроса. Хочется испортить ее радостное настроение, ее жизнь, возможно, была бы способна даже на преступление (скорее в религиозном смысле, а не уголовном). Кан уже не пугают такие мысли: либо потому что привыкла к ним, либо слишком много общалась с убийцами и, по сравнению с ними, ее мысли примет абсолютно любой бог. В ее голове не происходит ничего страшного, ничего мерзкого, после чего хочется отмыться и изолироваться. Она немного злая, но все люди такие: ангелы только на небе, добрые духи только в мифологии. У Джой трескается лицо – невозможно так много и широко улыбаться, но у нее получается. Раздражает. Что такого хорошего постоянно происходит в ее жизни? Сыльги ей назло начинает курить – Джой ненавидит дым от сигарет и запах табака, но ничего ей не говорит. Такая праведная мученица, неужели так сильно хочет божьей милости или одобрения окружающих. Кан не вслушивается в ее бесконечную радостную болтовню, и только когда Джой спрашивает, что у нее нового, отвечает: – Мой друг утонул. Завтра похороны. Ее как будто ударили наотмашь. Кан удовлетворенно злорадствует. Она бы сейчас с таким же удовольствием утопила ее или скинула с крыши. Кровь была бы Джой к лицу; как и вздутые легкие. Если Джой неожиданно лопнет, взорвется, как мертвый кит, что от нее останется? Блестки, солнечная пыль, эпителиальные ткани, из которых она шьет себе платья и корсеты улыбок Которая сейчас сползает с лица, тает сладкой конфетой во рту, которая сводит зубы или с ума. Сейчас она кажется такой несчастной, словно это ее друг умер. Невозможно так сочувствовать другим людям. Невозможно так проживать эмоции. Что она, ангел? Сыльги оставляет ей тетрадь со своими записями и уходит, не дожидаясь, когда вечно счастливая Джой, с которой никогда ничего плохого не случается, придет в себя и подберет слова для соболезнования и материализации горя. К черту соболезнования, они Сыльги не нужны. Тем более от Джой. К черту Джой, она ей тоже могла бы быть не нужна, если бы Сыльги не была бездарной. Сыльги бы, возможно, вообще никто не нужен. /// Есть ощущение, что Сыльги здесь чужая. Лишняя. Посторонняя. Она никогда не знала, что у Енсопа так много друзей и знакомых, и теперь не может перестать думать о том, насколько они были близки друг с другом. Была ли Кан просто постоянной посетительницей, которую Бен любил обслуживать? Сколько раз они встречались вне кафе? Было ли такое вообще? Почему-то сейчас, смотря на его фотографию, она не может ничего вспомнить, даже их последний совместный вечер. Когда это было? Пару дней назад, но она так много проживала его смерть, что, кажется, он умирал слишком долго и давно. Сыльги с удивлением замечает, что плачет. Пальцы как будто испачкалась в мазуте. Она принимает салфетку из рук Чон Вону и клянется богом Ямой, что больше никогда не покажет на похоронах свои чувства – ей кажется это все таким сентиментальным и иррациональным. Енсоп уже умер, о чем плакать? Больше ничего не потеряно. У нее внутри как будто взболтали новогодний стеклянный шар и перемешали в нем чувства, мысли, снег, осколки изумрудов и сожаления. Ей одновременно хочется показать всему миру, что он был ее другом и в то же время спрятаться, чтобы никто никогда не узнал, какого ей (но, честно, Сыльги никак: она хотела расстроить Джой, немного разочарована в себе, а смерть теперь вызывает только интерес вместо грусти). Сынван усаживает Кан за свой стол и, как и обещала, знакомит с Йери, той самой подругой, о которых говорят тихо, немного с сожалением и совершенно по секрету, – она практически сразу нравится Сыльги: такая внимательная к ней и только к ней; не плачет, не драматизирует, не убивается по человеку, которого почти не знала. Абсурд, но она как будто не сильно расстроена, даже улыбается Кан (не так, как это делает Джой; Йери выглядит намного искренней, внутри у нее не плещется все живое и доброе, как светлячки-однодневки; она не вызывает приступов тошноты и неоправданного счастья из-за ничего). Ведет себя так, словно просто умер какой-то человек, такое в мире происходит каждый день. Наверное, так оно и есть. Наверное, Сыльги тоже стоит забить – в ее жизни это не первая и не последняя смерть. Она представляет себе сцену из самого дешевого западного фильма, который крутят ночью и на который ходят точно не для того, чтобы посмотреть картину; сцена похорон в нем картонная, гроб искусственный, но труп настоящий и почти разложившийся. Даже немного жаль, что Енсопа кремировали (так иронично, издевательство над утопленником. Сыльги слышала, что тонуть и гореть одновременно – самая ужасная смерть. наверное, какой-то серийный убийца на интервью поделился своим любимым и сокровенным). Сон Сынван прерывает ее мысли, потянув за рукав рубашки, впившейся в кожу, и заставляя наклониться к ней. – Енсопа убили, – волнительно и трогательно шепчет она ей на ухо. – Кто это мог быть? Убили. Бен Енсопа. Убили. Оставили синяки на шее, но не отпечатки – вода все смысла. Видели, как он задыхается, не может вынырнуть и постепенно перестает сопротивляться. Он был жалким и прекрасным в лунном истлевшем свете. Кан трясет, и она совершает самое глупое – сбегает. Всю жизнь интересоваться убийцами, но все равно ощущать их, как что-то далекое и нереальное. Ей постоянно казалось, что с ней этого никогда не случится. И, честно, она так сожалела об этом (Хвансонского потрошителя поймали пару лет назад и Сю Минхао уже казнили). Она не успевает обуться и бежит по улице босиком, разбивая пятки в мясо. Останавливается, только когда дышать больше становится невозможно – заворачивает за угол и пытается не сжечь легкие, которые разрывает праздничными петардами. Ступни кровоточат. Это больно, но Сыльги не обращает внимания, потому что ее распирает. Не от страха, а от веселья. Господи, ее друга убили, ха-ха-ха, если это серийный убийца, Кан хочет быть следующей. Сыльги знает, что Сынван не нужен ответ, но все равно размышляет об этом. Она сама придет к нему и попросит убить себя. И если она выживет, то обязательно станет лучше Джой. Тогда она точно не сможет описать убийство так же, как это сделает Сыльги. Не сможет стать лучше. Сыльги останется, Сыльги запомнят, она будет объедаться славой и искать нового убийцу, чтобы стать его жертвой. Если это сумасшествие, то Кан оно нравится. Сыльги захлебывается смехом и резко обрывает его, когда видит, что Йери нашла ее и протягивает забытую на похоронах обувь. Внутри что-то обрушивается, и ей становится отвратительно от себя и своих мыслей. 6. На следующий день Сыльги смотрит, как убивают Сю Минхао, молится Аиду, думает о жертвоприношения и что справедливости, наверное, нет. Сю Минхао не заслужил такой легкой смерти. Он не хотел жить и поэтому не нужно было его убивать. Если бы Кан умела рисовать, то изобразила его красивое лицо с несчастными глазами и повесила в назидание всем. Назвала бы портрет "самый мерзкий убийца" не потому, что совершал отвратительные вещи, а потому что раскаивался в них. Становится интересно, что бы он мог сказать богу, если встретить его? Наверное, зависит от того, кого именно он встретит. Сыльги бы начала читать все молитвы, которые знает, и не отрицать каждое свое пригрешение – она ими гордиться, потому что верит, что так может доказать, что она самый живой человек, неспособный быть идеальным. Сю Минхао, наверное, вел себя, как и с ней. Молчал, ни с чем не соглашаясь и ничего не отрицая. И потом бы рассказал всю свою историю. 7. Сегодня Сыльги ненавидит Пак Чанеля. Он впервые настолько раздражающий: дохуя болтливый и хвастливый. Самый молодой репортер с повышенной премией, так старался работать и перерабатывать. Сыльги совсем немного завидует – челюсть болит от сжатых зубов. Почему не я? Почему всегда кто-угодно, но не я? – Да, рада за тебя, – говорит она ему, почти не разжимая губ, но могла бы разбить нос. Он не написал ни одной статьи, так какого черта. Почему Сыльги так плоха? Почему только у нее никогда ничего не получается? Пока Чанель получает премии, она получает выговоры за неудачные и слишком провокационные заголовки статей. "Кан, может тебе сменить работу?". Блять. – Я пойду покурить, – зачем-то предупреждает она, потому что Чанель уже забывает про нее и рассказывает о своей премии Жизель. На улице ветрено: жемчужное крошево недовольства разлетается на деревья, с развешанными на них органами, и разбитые машины. Солнце не греет, Кан этого и не хочет. Она не успевает зажечь сигарету – ее уже забирают из губ и выбрасывают в урну. Дыхание на секунду застывает, грудь покрывается ледяной коркой и это ощущается искусственной, но приятной смертью – с ней такое впервые. – Ты сегодня злая, – спокойно замечает Айрин. Сейчас в ней нет прошлой веселости, глаза привычно черные и стеклянные. Внутри них плещеься тьма – если бы она была загадкой, Кан хотелось бы ее разгадать. Небольшая детективная игра, глупое развлечение, но почему-то она позволяет себе такую мысль. Сыльги даже не удивляется их встрече; она каждый раз подсознательно надеется, что они столкнутся здесь или в любом другом месте Сеула, даже если Кан там бывает впервые. Ей даже хотелось бы встретиться с Айрин на похоронах Енсопа, но осознает эту мысль только сейчас. Она ведь действительно ее там ждала. Ждала Айрин, когда выходила из квартиры Джой за день до похорон. Ждала Айрин рядом с моргом, в котором работает Сынван. Что это, одержимость? – Только что узнала, что мой друг в тысячу раз лучше меня, – отвечает Сыльги и очень надеется, что Айрин не захочет развивать эту тему дальше. Метафоричная кровожадность царапает горло и ей совсем немного хочется убить Чанеля. И, возможно, она могла бы признаться в этом ей. – Что ты здесь делаешь? – Жду тебя. – Давно? У Сыльги зудят кости. Взгляд Айрин щекочет взволнованное сердце и вместе с этим растлевает его. Раздевает, оставляя ядро и вскрывая червоточину. Если бы Кан сейчас пустила себе кровь, она была бы черной. – Дольше, чем ты можешь себе представить, – отвечает она. – Не хочешь как-нибудь погулять со мной? – спрашивает Айрин и Сыльги готова расцеловать ей руки за ее равнодушие к чужой жизни. – Пойдем сейчас. Ты свободна? – Я почти всегда свободна, невеста. Поднявшийся ветер сносит голову. Айрин птица из страз, у которой в клюве зажат чужой человеческий глаз – Сыльги так зажимает сигарету в зубах, пока ждет, чтобы для нее достали зажигалку с ангелами. – Я могу называть тебя Бэ Джухен? – Пока нет. – Можно покурить? – У тебя закончились сигареты. Разве? Сыльги раскрывает пачку и видит в ней только старую зажигалку, которую ей когда-то давно подарил Чанель, когда только бросил курить. Теперь она выбрасывает смятую пачку вместе с этой зажигалкой. – Зайдем в магазин, – говорит Кан, направляясь к выходу и цепляя за рукав Айрин (она же не отрежет ей за это пальцы?), – Ты любишь пиво? – Ты хочешь пива посреди рабочего дня? – Айрин мягко освобождает руку и добровольно направляется за Сыльги, отставая на пару шагов. – Мой рабочий день только что закончился. Про исследование спутника Юпитера напишу дома. Мне там лучше думается. – Вдохновение? – уточняет Айрин. Сыльги долго не отвечает: они заходят в круглосуточный, покупают пачку виноградных Esse, новую зажигалку с дурацкой надписью и два шоколадных батончика. Первую сигарету Кан отдает Айрин на удачу – древняя традиция, даже не может вспомнить, когда она появилась и кто это начал. Кажется, что-то со школы, когда Чон Вону раздавал всем сигареты, которые случайно попали к нему (он из настолько хорошей семьи, что так ни разу и не пробовал курить и наркотики). – Вдохновения не существует, – наконец-то формулирует мысли Сыльги, – так талантливые люди называют момент, когда идеи и мысли начинаются преобразовываться в слова. Мне описывали это, как экстаз, откровение или оргазм. У меня такого не бывает. Я люблю писать, но делаю это безобразно. – Считаешь, что у тебя нет таланта? – Я знаю это. Сыльги показывает Айрин кафе, в котором раньше работал Енсоп и говорит, что больше никогда не посетит его, как бы не любила. Поэтому они заходят в кафе, в котором никогда не были, садятся у окна и заказывают пиво. Айрин рассматривает копии картин Россети на стенах, Сыльги стучит пальцами по столу, пересчитывает салфетки, сигареты в пачке, посетителей и птиц на проводах. Кафе полупустое и можно разглядеть, как по стенам ползут щупальца пороков и услышать, как в новой музыке теперь нет мелодии, но есть скрипы, ломки потерявшего связь радио, расстроенные музыкальные инструменты и крики сумасшедших. Новое искусство вместо восхищения вызывает беспокойство о художественной ценности: если Сыльги вместо листа бумаги будет писать на нотной тетради, ее поймут? Нужно ли ей, чтобы не поняли? – Если бы у тебя был талант, что бы ты сделала? – прерывает молчание Айрин. – Избавилась от Джой, – Сыльги слишком часто думала об этом, и ответ шипит на языке, ждет, когда сможет вырваться, – девушка, с которой мы пишем книгу, – поясняет она, – потому что прекрасно справилась бы без нее. – Книгу про маньяков? – Айрин ставит локти на стол и наклоняется к Кан. – Ты же интересуешься ими. – Да. Но я бы сказала, что мне скорее интересна насильственная смерть. – Смерть, – повторяет Айрин и проговаривает по буквам, – с м е р т ь. Мое любимое слово. Значит, тебе интересно, что будет после нее? Ад занимает твои мысли? – Ад – твое любимое место? – язвит Кан и тут же прикусывает щеку, – Ты назвала мою квартиру адом. Приходи в гости, и больше не отказывайся от приглашения. – Постараюсь. – Мне неинтересен ад, – признается Сыльги и, кажется, расстраивает этим Айрин, – может, немного. Мне больше хочется верить в перерождение души. – Ты веришь и в ад, и в перерождение? – хмурится Айрин. – Точнее ищу во что верить. У Айрин ненормально горят глаза, как две пасти в никуда; в них пустота заполняется оторванными руками богини Кали и лживыми языками пророков. Насилие к насилию, любовь к любви, словно жертвоприношение. – Веришь во всех богов? Понимаешь, кого ищешь? – Айрин накрывает ладони Сыльги. Аномальная тактильность – никогда такой не была. – Того, кого буду во всем винить и благодарить. Трясет или Сыльги, или весь мир. В глазах белеет, снаружи молния бьет в телебашню. Кан смотрит в окно, за которым должен гореть Сеул, но видит снег. 8. Сыльги, словно маленький ребенок, впервые увидевший снег, выходит на улицу и протягивает руку, ловит снежинки-аномалии, обжигающие кожу, они кривые, запоминают покосившиеся кресты и дым божественных благовоний. Падающий снег – вирусные мотыльки, поймать на язык и умереть от яда в желудке. Сыльги оборачивается к исчезнувшему кафе и не успевает остановиться: – Айрин, смотри. Но Айрин уже нет. Такое уже было. Айрин пропадает каждый раз. Отель "Queendom" пропал, стоило повернуться к нему спиной. Сюр без единого реализма. Сыльги подходит к пустующему месту, вспоминая выжженные кратеры. Поворачивает за угол, чтобы вернуться, и наталкивается на тупик, изрисованный изображением Анубиса. Сзади взрывается гнойник и зарывает выход. Сыльги ходит по порочному кругу, выбивает кирпичи из стены, не чувствуя боли, и точно осознавая, что никогда больше Анубис не услышит ее молитв. Людей нет. Таят на глазах, расплываются в смешанные между цветами и монстрами образы, превращаются в деревья и скульптуры и так они все действительно выглядят лучше. Сыльги знает, что превратилась бы кокон с паразитами внутри. Знает, что Айрин стала бы бабочкой с разбрызганной кровью вместо крыльев. Знает, что здесь ее нет, но очень хочет найти. Вместо снега падает пепел, выжигает глаза и оставляет шрамы на месте дороги домой. /// Сыльги почему-то просыпается заплаканной. Трель телефона разрывает квартиру. Пройти к нему невозможно – она постоянно натыкается на стены. И когда наконец-то поднимает трубку, Чанель говорит, что умирает. 9. У Сыльги горят легкие, когда она взбирается на пятый этаж и врезается в Жизель. Перед глазами плывет, она не угадывает силуэт, но вместе с бьющимся в ушах сердцем слышит ее задушенный голос: – Как ты так быстро здесь оказалась? – Жизель сдавливает плечи до хруста в пальцах, фаланги пробивают кожу и темноту утра, через которое видно любимые кошмары, но не счастливую смерть. – Я не могла дозвониться тебе. – Где Чанель? – шепчет Сыльги, и это все, на что хватает сил. – Он упал. Вышел из окна. Сыльги срывается вниз, подворачивая ноги и затянув Жизель с собой. Чанель напоминает разбитую банку с вареньем. Рядом увядшая клумба складывается в волчий букет для похорон. Сыльги склоняется над ним, утонув в луже крови, видит расколотый череп и раскрытые глаза. Видит в них торжествующий страх, предсмертную агонию не от боли и чью-то ненависть. Чанель не мог сам умереть, ему помогли шагнуть в не успевшую захлопнуться пасть. Жизель за углом сдавленно рыдает в колени и тихо зовет к себе Сыльги. Она не чувствует отчаяния и горя, только непонимание. Чанель, кто это был? Кто тебя убил? Кан проводит рукой по его мокрым от крови волосам и целует в трещину затылке. Садится напротив Жизель, накрывая ее руки своими и тоже обнимая за колени. – Прекращай плакать, – просит она, приближаясь к ее лицу, – позвони его родственникам и вызови полицию. Меня на похороны не зови, я не приду. – Почему? – не поднимая глаз, спрашивает Жизель. – Мне хватило, – Сыльги на прощание стирает с лица Жизель слезы и делится несколькими своими сигаретами. Она не курит, но на всякий случай; для некурящих сойдет, они сладкие, и если сосредоточиться на вкусе и эффекте, то на вкус табака можно забить. Кан отходит недалеко. Зажигает сигарету и долго смотрит, как Жизель не встает с холодного асфальта, рвет губы, выбрасывает помятые сигареты и зарывается острыми ладонями в запутанные волосы. Кто-то успел вызвать полицию – сирены рвут барабанные перепонки. Сыльги напишет об этой статью. Сука. Что за проклятье. 10. Сегодня утром ей снова никто не отвечает. Но Сыльги все еще надеется, что ей звонит Сю Минхао. Пусть отвечает с того света, даже если его там не существует. На работе никто ни с кем не общается. Жизель не пришла. Над ними висит фотография Пак Чанеля с черной лентой. Его стол пуст и никто не знает, кто забрал все вещи. Сыльги не хочет работать. Стучит по столу ручкой и безразлично смотрит перед собой. Думает о безумных глазах Чанеля. Визуализирует смерть и пули. Сю Минхао рассказывал, что играл со своими друзьями в русскую рулетку, потому что это весело. Сыльги, видимо, неосознанно тоже в нее играет и пока что выигрывает. Когда пуля прилетит ей в голову? В середине дня звонит Сынван и говорит, что, кажется, к ней снова привезли ее друга. – Пак Чанель показалось мне знакомым именем, – говорит она, – мне жаль, что с тобой такое происходит. Я хотела пригласить тебя сегодня вечером к себе в гости вместе с Йери, но теперь, понимаю, что не стоит. – Ничего, – говорит Сыльги, – не волнуйся, я приду. И прежде чем прийти к Сынван, она заходит в ближайшую церковь. Покупает свечку для упокоя Чанеля и мысленно извиняется за то, что не бросила курить вместе с ним. Сыльги зажимает сигарету между зубов, наклоняется к горящей свече, которую только что поставила, закуривает. Слышит чей-то возмущенный шепот, показывает в его сторону средний палец. Отъебитесь, бога ради. На выходе ее просят больше не приходить в их церковь, Сыльги восхищается радикальности, мерзко улыбается и признается, что больше и не собиралась. А бог больше не нужен. Он не справляется. /// Сынван разливает всем чай, раскладывает в тарелки рис с овощами и мясом (пытаясь незаметно подкложить Кан больше, но оно все равно) конфеты поровну и наливая по половине стакана соджу, и Сыльги немного раздражает такое внимание. Она не просит ни сочувствия, ни жалости. Она видела мерзкие убийства и самые жестокие самоубийства с разбитыми о стены головами, засунутыми в рот голые провода и раслоенные ржавыми прутьями вены. Помнит, как кто-то однажды пытался повеситься на собственных кишках и подавиться откусанным у себя языком. – Так значит, ты писательница? – спрашивает Йери. Сыльги хочется придать себе значимости в новых глазах, чтобы они сияли восхищением при одной мысли о Кан, в не отражали вселенскую растерянность. – Пытаюсь ей быть. – О чем пишешь? – Йери складывает подбородок на руках и вперяет заинтересованный взгляд в нее – Сыльги он нравится. Не хочется ее разочаровывать тем, что она совершенно не умеет писать. – Об убийце. – отвечает Сыльги, осторожно скашивая глаза на Сынван, – Недавно казнили Сю Минхао. Я общалась с ним и взяла за основу его историю. Сынван закрывает ей рот правой рукой, на которой Сыльги замечает новое кольцо, и улыбается Йери. Кан этого не видит, но знает, что Сон хочет отрезать ее язык, покрытый язвами и вытащить из черепа те части мозга, которые отвечают за извращенную фантазию и любовь не к тем, к кому надо (почему-то любимых убийц Сыльги находит намного быстрее, чем любимых богов; стоит ли начать молиться маньякам?). – Приятного аппетита. – желает она, садится рядом с Сыльги и накрывает ее ладонь своей. Другой рукой достает из кармана три билета, – И я купила нам проход на оркестровый концерт. В пятницу в семь, жду вас обеих. – Она протягивает билеты и выглядит очень гордой собой. Сыльги не помнит любовь Сынван к классической музыке, но узнает, что ее любит Йери, догадывается о том, что Сон неравнодушна к Йери. Так старается ради нее, для чего же здесь Сыльги? Просто для прикрытия? Если это так, то Кан не ожидала такой позорной трусости. И такой низости, как романтическая любовь к человеку. Сыльги всматривается в лицо Сынван и чувствует отвращение. Разбиться бы ей об такое омерзение, чтобы на теле не осталось ни одного живого места, пусть только сердце бьется и очень сильно болит. Кан уходит первой, забирая с собой билет и ключи от морга. /// Она снимает с него белую ткань вместо савана, раскладывая рябь по всем стенам. Тело выглядит ужасно, как из мясорубки, но Сыльги плевать на это. Она рассматривает каждую незажившую рану и кажется, что видит искренность в такой беспомощной позе. Чанель больше не человек, не создание божье или дьявольское, теперь он кусок гниющего мяса. Кан открывает его забитые туманом глаза и видит все тот же ужас, вглядывается в дно и осознает свою ошибку: это не чья-то ненависть во взгляде, а ненависть к кому-то. Сыльги знает, что Чанеля убили, но никогда не сможет найти убийцу. Все знают, что Бен Енсоп утонул не сам, но убийца на человеческом суде останется безнаказанным. Такая несправедливость, что Сю Минхао поймали из-за одной ошибки, а кто-то так и останется проживать в лучшем из всех миров, потому что лишил себя бога. Мог ли Чанеля и Енсопа убить один человек? Кан потом разберется с этим. Она раскрывает пакеты с формалином и ставит рядом, натягивает на нефтяные пальцы перчатки и склоняется к лицу Пака. Знает, как можно выдавить глаза, но хочет аккуратно достать их, не пользуясь скальпели, потому что не умеет. Резким движением пробивается вовнутрь и сжимает глазное яблоко. Как же Чанелю повезло, что он больше не чувствует боли и что ему теперь не нужны глаза. Что-то внутри рвется и теперь глаз потерянной луной застывает на ладони. Сыльги тоже не больно. Она складывает оба глаза в пакет с формалином, возвращает ткань на место и покидает морг – слишком часто она начала здесь бывать; плохая тенденция. /// Утром в новостях бардак: у ведущей красные глаза и трясущиеся руки. Кан почти ничего не слышит, читает по бледным губам о новом взрыве на вокзале. С липким наслаждением узнает про осквернение трупа и смотрит на глазные яблоки – живописно. Сю Минхао очень глупо отказался от мысли хранить у себя органы своих жертв – Сыльги ощущает власть. В будущем обязательно построит себе трон из костей своих родителей; рты будут по ночам петь колыбельные, руки – надевать маски и помогать притворяться хорошей. Эти же заботливые руки задушат ее в самое неподходящее время. Сынван начинает звонить слишком часто и слишком рано. Сыльги поднимает трубку и не ждет ничего хорошего. Глаза Пак Чанеля смотрят на нее с ненавистью, ключи от дома потерялись. – Видела новости? – с перебоем спрашивает Сон. – Все еще смотрю. Тишина звенит от чужой ярости: молчание раздает Сыльги самые тяжелые оплеухи и распускает по щекам оливковые деревья. Она вырывает их с кровью и сжимает в ладони. В затылок бьется птица чужого разочарования и разбивает клюв. Теперь они обе не любят друг друга, как же Сынван повезло, что хоть с кем-то у нее все взаимно. – Зачем ты это сделала? – О чем ты? – Сыльги опирается лопатками об стену и видит, как по телевизору показывают самый грустный спектакль про тяжело больных и яро верующих в вечную жизнь. Если изобретут лекарство от смерти, Кан от него откажется. – Ты догадалась, что мне все известно и продолжаешь врать. – Сынван как будто ломается и Сыльги это веселит, – Я могла понять твой интерес к убийствам, но это? Он твой друг, Сыльги, как ты вообще смогла это сделать? – Кан не отвечает, мысли заняты представлением о том, как у Сынван ломаются по очереди все кости, – Можешь не отвечать. Просто верни мне ключи. И билет. – Встретимся на перекрестке рядом с кинотеатром "Cosmic" в шесть. Сыльги кладет трубку на место и возвращается к телевизору. Выключает его из розетки, поднимает (раньше он казался тяжелее) и швыряет об стену. Как его легко разбить, оказывается, Кан на месте производителя задумалась бы над качеством. Экран трескается и рассыпается, как искаженное зеркало. Разбитый телевизор выплевывает внутренности: в проводах запутываются радиолампы, трансформатор сгорает от любопытства и взорвавшихся дросселей. Это новое искусство – квинтэссенция декаданса? Бог в таком месте точно умер. /// Сынван смотрит на нее затравленно и убито. Кан через дорогу видит, как Сон мечтает вырвать ей заплесневевшие гланды и сгнившие лимфоузлы (говорят, что из воспаленных можно делать лампочки для гирлянд), замечает, что перчаток на ней нет, как и хирургической точности, наверное, Кан будет очень больно. Как жаль, что она все еще жива. Они останавливаются на светофоре и больше не пересекаются проклятыми глазами. Сыльги собирается закурить, но сигареты выпадает из ослабевших пальцев – Сынван делает шаг вперед и ее сносит вишневой ауди, с кровью сливаться будет. Кан с резкой болью поворачивает голову к месту, куда откинуло неестественно вывернутое [наизнанку] тело: кости шипами прокалывают тело, лицо остается на капоте, правое запястье – под колесом. В ауди врезается еще две машины, третья – в толпу на остановке. Глотать становится больно – кто рвется наружу? Она наклоняется и поднимает с мокрого асфальта последнюю сигарету. Сыльги закрывает рот, все думают, что в испуге, но она старается не смеяться. В глазах мельтешит, кажется, что это снег. Машины тормозят, люди кричат, сбегаются к аварии и издали уже слышны сирены, эстетизация хаоса вырывает с корнями провода, вяжет ими банты на шеях и связывает оторванные конечности. Сыльги сжимает кулаки в карманах: в них ключи от морга и два билета на оркестр. Молча покидает перекресток, оставляя за спиной вурдалачий ужин и пробиваясь сквозь заинтересованную в зрелищах толпу. Радуйся, Хель. 11. Джой закусывает губу, откладывая записи Сыльги и неуверенно поднимает на нее взгляд. О чем-то долго думает – Кан знает, что ей это не понравится, и сжимает кулаки, чтобы справиться с соблазном случайно вырвать Джой язык. – Настолько ужасно написано, что тебе сказать нечего? – помогает Сыльги. – Да. Нет. – Точнее, – грубо перебивает Кан. – Я не хочу это писать, – отрезает Джой. Слова как плоскогубцы, обрезающие вдохновение и вырывающие из нее желание стать кем-то значимым, – Это омерзительно. Для чего ты создала это? С какой целью? Ты не показываешь убийцу ужасным человеком, ты сочувствуешь ему. – Сю Минхао я тоже сочувствую. – Сыльги! – Джой впивается ногтями в ее плечи до больных краснеющих полумесяцев, – Он убивал людей! Почему ты его жертвам не сочувствуешь? – Они сейчас в раю, – ровным голосом произносит Кан, сбрасывая с себя чужие руки, – и проживают там лучшие жизни. Или уже переродились. – Они эти жизни не прожили так, как хотели, зачем им другие? – А ты всегда так сильно цепляешься за этот мир и свое существование в нем? – стоит, наверное, прикусить язык, потому что из всех знакомых Сыльги Джой пока что самая счастливая и живая. Очень жаль, быть запуганной до смерти или похороненной заживо ей бы подошло. – Да, – никогда еще она не была такой ядовитой и кучачей, подставить руку и ее не будет, – зачем мир, в котором убийц возводят в культ. Пойду повешусь на своей добродетели. – Тебе не помешает. Джой складывает исписанные Кан листы и больно припечатывает к груди. Давай, радость, прямо к сердцу, оно всегда будет занято кем-угодно (маньяками, дьяволами, богами, змеями, мечтающими стать драконами, как ты мечтаешь стать кем-то значимым для всех подряд), но никогда – тобой. – Будь проклята, Джой. Сыльги мерзко ухмыляется, злится, отрекается от нее и хлопает дверью с желанием, чтобы потолок упал на чужую слишком ангельскую голову. Айрин склоняет голову, пронизывая взглядом насквозь, как копьем, и глаза в тусклом свете у нее сияют красным. – Я скоро уверую в то, что ты являешься сверхъестественным существом. Что ты здесь делаешь? – хмурится Кан, подходя к своей квартире. – Пришла к тебе в гости. Ты же звала, – она показывает пакет с двумя бутылками вина, конфетами и коробкой в красивой упаковке. – Ты говорила у тебя нет конфет. И я узнала, что твой близкий коллега умер. Не повезло тебе. – Угу, – Сыльги открывает дверь, пропуская Айрин вперед: она на секунду останавливается, снова осматривая квартиру, ничего кроме катаны на стене и разбитого телевизора здесь нет, даже все статуэтки Кан выбросила перед поездкой к Сю Минхао. – Вчера моя подруга, с которой мы поссорились, шагнула под машину у меня на глазах. – Разве это было на случайностью? – Это было намерение. – Сыльги ставит пакет Айрин на стол, вскрывает бутылки, кипятит чайник и достает конфеты. – Довела ее? – Нет, – Кан хочется верить в свою невинность, но получается плохо: она знает, что вызывала у Сынван отвращение, но слабо понимает причину самоубийства. Может, оно связано не только с ней, но и с Йери? – Мы должны были сегодня вечером пойти слушать оркестр. – У тебя остались билеты? – Да. Сыльги ставит на стол по две чашки каждой: в одну Айрин разливает вино, в другой Кан заваривает чай. Конфеты шоколадные и дорогие, она ни разу не позволяла их себе купить. Коробка-подарок привлекает слишком много внимания, вытесняя любые мысли о Сынван или Джой. Она хочет раскрыть ее, но Айрин накрывает ее ладони (какая она холодная, господи, как труп) и просит сделать это позже. – Хочешь пойти с нами? – неожиданно даже для себя спрашивает Кан. – Билет Сынван пропадает. – Почему не пригласишь Джой? Вы с ней знакомы дольше и ближе, чем со мной. – Я ненавижу Джой. Цунами горячими солеными волнами накатывает резко и неожиданно – Сыльги сносит. Она роняет чашку с кипятком (красивую и единственную, купленную на первую зарплату в секонд хенде; вся исписана живописью минхва, грани покрыты бело-розовыми лилиями), обжигает пальцы и царапает линии на ладонях. Кан заторможенно смотрит, как кружка разлетается по полу. Жаль, красивая была. Айрин опускается рядом, но не для того, чтобы помочь собрать осколки; приближается до ужаса близко и от ее дыхания на щеке расползается изморозь. – Ты завидуешь ей, – шепчет она Сыльги на ухо, проводя большим пальцем по позвоночнику. Давит на кости, словно хочет их раскрошить, – ее мастерству, ты же не можешь писать так же. Замолчи. – Я видела твои работы, невеста, – продолжает Айрин, растирая в пальцах фарфоровое крошево (напоминает вырванные с корнем молочные зубы) до крови, – книги пишутся для того, чтобы их читали, но твои я бы сжигала. Заткнись. – Не злись, Сыльги, – она проводит кровавыми пальцами по ее шее, чувствует зашкаливающий пульс: по двенадцатибальной шкале у нее тринадцать, – ты пишешь не плохо и не страшно. Всего лишь об ебанутых вещах и людях. Почему тебе нравилось общаться с Сю Минхао больше, чем с Чон Вону? Сыльги перестает трясти. Она испуганно смотрит на Айрин: Кан никогда не решалась оформить в мысли это странное чувство, откуда ей об этом известно? – Он интереснее обычных людей. В его голове творится что-то ненормальное. – признается она. – В твоей порой тоже. Напиши про себя. Напиши пьесу, после которой захочется выколоть глаза; напиши трагедию про себя, это же так печально, когда нет таланта, а любовь к себе, как к обычному человеку не устраивает; напиши комедию, твоя жизнь такая смешная в последнее время, четыре смерти, и сколько будет еще; напиши про себя самый ужасный роман, отвратительный и мерзкий, может, тогда кто-то полюбит тебя такую, какая ты на самом деле? 12. Йери сегодня похожа на лилию и на самую прекрасную скорбь (как у Марии; почему она каждый раз плачет? Сыльги не может себя заставить так же грустить из-за смерти Сынван). Выглядит напуганной, когда смотрит на Айрин, покрытую кружевными тканями – так красива и так бездушна. Кан приглядывается и видит у Йери на шее красный след, рисует в создании висельницу, задушенную собственным нимбом. Она привычно и мягко улыбается, обращает много внимания на Сыльги и спрашивает, где она поранила руки. Нелепая ситуация, Йери, представляешь; и после Айрин предложила мне написать этими руками о своей трагедии. Нет, не об этой, конечно. Нет, не про Сынван. Про себя. И, думаю, она права, каждая жизнь – трагедия и несуразица, недостойная, на самом деле, внимания. – Как ты? – спрашивает она у Йери. И получает ответ: – Хорошо. Она улыбается так же, как на похоронах Енсопа. Без наигранности и наивности, без сияния в глазах – ведет себя так, словно в мире умер очередной человек, но та, которая стала ей близка. Если бы умерла Сыльги, она бы так же грустила или пошла на концерт, не вспомнив о ней? Кан цепляет пальцами нитки на бинтах и лейкопластырях, раздирает корку до крови и последующих шрамов, пугает этим Йери, которая, оказывается до обмороков боится вида крови. Какая противоположность: Сыльги до обмороков любит вид крови. И сегодня Кан впервые знакомится с Йери: она ничего о ней не знает, какая у нее фамилия, сколько лет, где работает, как познакомилась с Сынван (кстати, когда похороны? Сыльги, наверное, не приглашают). Йери впервые обретает прошлое, в котором она закончила музыкальную школу и юридический факультет, но гордостью родителей так и не стала, потому что, господи блять, выбрала организацию художественных выставок и любовь к девушкам; Сыльги впервые видит в Йери многогранность, она как волк в овечьей шкуре; ягненок под личиной человека – разве не чудесно использует чужую смерть, чтобы показать свою святость? Кан почти влюбляется в эту наигранную добродетель. Сложно не полюбить что-то лживое и искусственное, потому что оно слишком сильно стремится к идеалу; сложнее в настоящим – оно слишком правдиво и несовершенно. Зал медленно погружается во тьму и почему-то становится спокойнее. Она закрывается руками от света, скользящего по сцене и инструментам, по черным блестящим платьям виолончелисток и неприметным смокингам флейтистов. Кан впервые слышит знаменитый Сеульский симфонический оркестр, исполняющий программу Рахманинова. Музыка напоминает звериную пасть, нежно смыкающую челюсти на шее, скрипки из костей играют туман под ногтями, клавиши рояля – снег над головой, валторны – сплющенные внутренности и нескладывающиеся в слова буквы. Метафора вампиризма заглатывает черной дырой сознание, расплескивая из него смородиновый сок вместе с критикой. Если бы Сыльги могла формулировать романы так же, как грязь в груди вместо чувств, Джой была бы ей довольна? Гордилась бы ей? Зачитывалась написанным Сыльги? Чей-то полуслышный стон прерывает музыкальную глухоту в сознании. Сбоку смазанные и резкие движения отвлекают даже в темноте. Глаза хочется выколоть, когда она пытается понять, что Йери делает. Кан на всякий случай спрашивает, что с ней, но Айрин закрывает Сыльги рот и просит слушать музыку – она напоминает приют для бездомных и юродивых и рыбьи кости в кошачьей миске. Кан сюда больше не вернется. Ей хочется достать плеер и закрыть уши наушниками. Это не современное искусство, тогда почему у нее не получается его воспринимать? Бессмертная классика умирает в ее глазах от дисгармонии, ноты выстраиваются в скелет голодного слона, обтянутый серой кожей, взрываются барабанные установки и перепонки. Йери зажимает себе уши и Кан кажется, что у нее руки испачканы в крови. Айрин сдерживает ее за плечи, впиваясь в голую кожу, не дает возможности пошевелиться. Рот покрывается льдом – Сыльги хочется кричать и рвать глотку. Хочется тоже закрыть уши и глаза, но Айрин заставляет ее слушать "Остров мертвых" Рахманинова и смотреть, как Йери поломанными пальцами цепляется за волосы, вжимается в кресло, и когда музыка начинает затихать и все менее звучит, как божественное зло, роняет кукольные руки и голову. Хочется спросить Айрин, зачем она это делает, но горло сдавливает так, словно на нем хранится чужая рука – это больно. Во тьме кроется истина, из которой писатели черпают вдохновение, монахи – проповеди, убийцы – мотивы. Воображение дорисовывает то, чего не должно; оно богато, кровожадно и плотоядно. Мертвая Йери – это страх, желание или наваждение? Это почти сказка про любовь, в которой не жили ни долго, ни счастливо, но, наверное, встретятся в тоскливом месте, в котором о людях уже не помнят (часто ли Сыльги вспоминает Енсопа и Чанеля? вспоминает ли вообще?). Когда включают свет, Йери уже не дышит. Сыльги долго всматривается в ее лицо с покорно закрытыми глазами, вдыхает смерть, тянет к ней руку, но боится коснуться, отшатывается и врезается в Айрин: в ее глазах удовольствие смешивается с червивой любовью. – Она мертва, Сыльги. "Мысли материальны" – это об этом? – Давай уйдем, – шепчет Кан, – с Йери разберутся. Блять, думает Сыльги, почему снова смерть, какого черта с ней все это происходит, что вообще произошло. Айрин тянет ее к выходу, пробивается сквозь людей-деревьев, которые не знают, что в зале умер человек, что она так и осталась там сидеть, что все аплодировали искусству про смерть, когда она уже была мертва. ƖƐ. – Очень грубое исполнение этого произведения. – не обращая ни на кого внимания, говорит Айрин. – Или, может, Рахманинов на тот момент был без вдохновения. Сыльги, ты хочешь быть талантливой? – Да, – на автомате отвечает она. Ветер на улице пробирается во внутренние карманы пальто и щекочет кости. Сыльги раскрывает новую пачку сигарет, отдает первую Айрин на удачу, вторую зажимает зубами и ждет, когда зажигалка с ангелами подожжет ее. Туман облизывает ноги шершавым языком, как дикий зверь – напоминает казнь. Мысли в голове не приходят в порядок или беспорядок, их вовсе нет, святая пустота сбивает дыхание. Монотонно выдыхает дым –напоминает ритуал. – Каждый раз, когда пользуются этой зажигалкой, в аду сгорает один грешник без шанса на искупление. – Понятно, – сдавленно и равнодушно отвечает Кан. Перед глазами люди ловят такси и ни о чем не догадываются. – Ты красивая. – Айрин проводит руками по ее лицу, разворачивает его к себе, заставляя посмотреть на себя. – И плачешь? Сыльги не понимает ее. Касается пальцами щеки и чувствует тепло на них. Тушь, наверное, размазалась. Слишком темно, чтобы что-то разглядеть, и фонарь над ними только что перегорел. Ступени мокрые от недавнего дождя, но поскользнуться она не боится – потому что уже упала; еще немного и ракшаси разорвут ее плоть для пира. – Что это было? – шепчет Сыльги. Знает, что Айрин не может ответить на этот вопрос, но она находит что сказать: – Она боялась. Мне нравятся такие сердца. – Я не об этом тебя спросила, – Кан не анализирует, не вдумывается в слова Айрин и поэтому от них ей не становится страшно. Понимает, что только что (да и наверное с самого начала) ей становится безразлична смерть Йери. Немного жаль, но кого она в целом потеряла? Айрин становится к Сыльги еще ближе, забирает из прокуренных пальцев сигарету и роняет на мокрый асфальт. – Больше тех, кто боится, – шепчет Айрин ей на ухо, – я люблю тех, кто в отчаянии. Невзначай касается ее онемевших губ и что-то толкает Сыльги вперед, как в пропасть: она целует Айрин и чувствует, как между зубом шипучкой лопаются проклятия, кожа плавится и расползается, губы колет иглами и инеем. Айрин как будто игнорирует ее – Кан чувствует, как чужая улыбка расползается в мерзкую усмешку. Она словно поцеловала статую. Невероятно красивую, но абсолютно ничего не чувствующую. Айрин отталкивает ее от себя и не дает упасть, сжимает руку так сильно, что кажется, на локте останется цветущий синяк. Сыльги не чувствует ни эйфории, ни разочарования. Внутри пусто и сыро, словно все органы вынули на продажу, а она так и осталась живой или живущей. – Можешь называть меня Бэ Джухен, – говорит Айрин, отпуская ее, – тебе же понравилось это имя. Над головой в этот момент распускается проход в чистилище, от которого потеряны ключи. Ее взгляда заставляет по позвоночнику струиться мороз и водопады ядовитого вина. Кажется, Сыльги влюбляется; совершенно не в ангела и не в бога или богиню. Тогда... Кто она?