Конец

Пить. Хотелось пить. Я был на грани смерти. Нет, не так: я сам был гранью смерти. Когда все, что ты видел, чувствовал, чем жил, зачеркивая на календарике в коридоре числа с пометкой «сходить к врачу» и «не забыть купить хлеб», падает прямо на твоих глазах, ты теряешься. Мой разум и я, как две обособленные друг от друга части, находились в центре некогда оживленной городской площади. Название площади — не помню. Название города — не помню. Да это теперь уже и не важно. Отныне есть только сухие факты и выжженные области за спиной. Вылупленные наружу пласты асфальта торчали, иногда кусками, из земли. Серая крошка беспорядочно забивалась между пальцами босых ног. Куда подевались мои ботинки? Куда подевался я? За мной следили пустые глазницы окон. Бывшие новомодные многоэтажки, хрущевки — все они превратились в груду воспоминаний о былом торжестве и низости цивилизации, таращившиеся на меня унылыми глазами тьмы. Ей, тьме, как будто не хотелось находиться здесь: она, чуть ли не плача, провожала мою удаляющуюся фигуру, вселялась из одного окна в другое и зазывала меня к себе брошенным игрушечным медвежонком с голубой ленточкой и глазами-бусинками, упершимися в обугленную кожу оторванной детской ручки. Заглядевшись, я споткнулся о выпирающую металлическую балку. Пепел с нее вздрогнул и осыпался мне на голову, и я решил обратить внимание вверх. Оттуда, с серого неба, падали серые хлопья на серые панельки. Снег, наверное, был не так уж плох: он хотя бы был белым. Чистым и непорочным, а не безэмоционально серым, наполненным людскими страданиями. Неужели человечество, покорившее самые высокие горы и притронувшееся к глубочайшим загадкам вселенной, так просто умрет? Пуф — и нет нас. Нет личности, нет походов в Пятерочку поздней ночью за молоком, нет теплых объятий любимого человека, нет меня? Меня… нет? Я поднял взгляд на ладонь. С нее слезала кожа. Я был горящим от излучения зомби. Смерть наступит через Три Два Один.