Любимое

Квазий Амонович был человек умный, сметливый и талантливый в сферах всякого рода искусств и математики — но необразованный. Совершенно. И от своей необразованности, как от жиру, бесился: что подсчет, бывший ему в начальных классах как два пальца об асфальт, что неуемная, поднимающая на дыбы загрубевший ум творческая сила, нонче справлялись ему туго. Туго: шли мыслительные процессы в созерцании особой прелести деревенского заката средины лета. Туго: текли цифры через заскорузлые пальцы при подсчете затраченной рабочей силы для отливки оцинкованного колена банной трубы семидесяти двух градусов. Уныло — смотрелся в зеркало ранним утром в зарябевшую отталкивающую нерусскую харю: пропойцы, рабочего и холостяка пятидесяти лет от роду; закопанного топора войны против самого себя. Соседи говаривали, дескать, завел себе от жалости к ним ли, жалости к себе ли, глуповатую долговязую проститутку. И двух детей. И все три разбежались, точно коты после зимы, едва одна хватанула банкира, а двум другим ударило по восемнадцать. Чуяли проницательные сердца, всё чуяли в натуре Квазия Амоновича. Кого любил, кого терпел, к чему смиренно притирался — всё то, что составляло человеческую мощь, пребывало в его постылом мозгу в зачаточном состоянии. — А чё, Вась, скоро уравнение решишь? — глумились соседи спозаранку, плетясь на сенокос. Васей звали оттого, что «Квазий — не по-нашему идет». — Скоро, — говорил Квазий. «Скоро», — говорил он себе всегда. Не понаслышке соседи знали: бывшие одноклассники, жены их, мужья, тетки бесконечные, двоюродные дети; далекие родственники. Не понаслышке знали, как Квазий Амонович по молодости мечтал о большем: в столице ихней поселиться. Поступить на слово такое красивое — квантовую механику. И зажить: счастливо, вольготно, на широкую ногу. Зорьками вечерними Вася — крепкий юнец и молодой повеса — лежал на тюке сена, смотрел, как из-за речки, точившей полотна полей, поднимался туман и думал: «Хайзенберг. Шрёдингер. Кот и уравнение неопределенности. Вот поступлю — заживу! Так-то и узнаю, кто они такие, эти Хайзенберг и Шрёдингер!» Очень уж нравились они ему. Вася, тогда не Квазий Амонович, ходил по проселочным укатанным дорогам, смеялся и повторял: — Хайзенберг! Шрёдингер! А у одного — кот, а у другого — неопределенность! Умора! И так они нравились ему — своею красотой, мелодичностью, звучанием. Другие имена, люди из иных вселенных. Бил кулаком в грудь, стоя посреди коровника, пламенно утверждал: диссертацию напишет по ним, уважаемым челом станет. И всю деревню прославит, всем покажет, какова хороша их Плоховка! Так-то! Квазий Амонович, вдовец и страстный любитель водки, взял оцинкованное колено банной трубы. Взял любимый учебник по квантовой физике Ландау — развалившийся переплет с двумя оставшимися страницами, найденный когда-то в райбиблиотеке, — и пошел. Он думал. Решал. Сопоставлял. Хайзенберг и Шрёдингер — его два солнца, два святых. Неизвестные инопришленцы из краев куда более далеких, чем столица. Он часто закрывал глаза и представлял лица этих святых. Тяга к высокому рисовала в голове картины из кабинета его класса: как рядом с таблицей гласных и согласных висел Пушкин — но теперь в загадочном ореоле физики, несший в себе идею неопределенности. А рядом помещался Гоголь — такой цветастый самодур, любитель кошек. И чудилось Квазию Амоновичу: как идут они. Хайзенберг и Шрёдингер, по проселочной дороге и смотрят с холма на поднимающийся туман и гонят коров на перегоне. Видел промерзлую аудиторию времен войны: как защищает перед ними, в ореоле физики и чеков закупок стройматериалов, диссертацию, доказывая новое уравнение в корпускулярно-волновом дуализме — красивыми, умными фразами, такими могучими и чужими. Такими, где ему светят огни столицы-Плоховки, а он, просто Вася, улыбается Плоховке-столице в ответ… Квазий Амонович подошел к реке с коленом банной трубы. Вдохнул в последний раз запах свежего навоза и прелой листвы. Покачнулся. И. Пнул трубой учебник Ландау. Квантовая механика с громким плеском упала в воду, булькнула и потонула. — Решил, — плюнул Квазий Амонович. — Наконец-то решил неопределенность. А затем пошел домой. Его ждала бутылка «Беленькой».