Ядовитый патронус

      Она даже не успела открыть рот, чтобы бросить вызов пустоте, как патронус дрогнул и рассыпался на мириады серебристых искр. Тишина, которую он оставили после себя, была в тысячу раз громче любого рёва.       И эту тишину взорвал Рон.       — Ты общаешься с ним? С Малфоем? — прошептал Рон, и в этом шёпоте была сила, сокрушающая камень.       — Это дела Министерства, Рон. — она хотела продолжить, но он ее перебил.       — Он знает, где ты живёшь? Он шлёт тебе патронусов? Ты что, ждёшь от него весточек? — последнее слово он выплюнул, будто от него стало мерзко во рту.       — Вы что, трахаетесь? Это оно, да? Всё стало настолько плохо, что ты полезла в постель к первому встречному пожирателю?       Слово ударило по воздуху, грубое и оскорбительное. Гермиона аж отшатнулась, как от пощёчины.       — Ты совсем с ума сошёл! — вырвалось у неё, но он уже не слушал. Боль нашла выход в ярости.       — Дело Министерства? — он захохотал, и в этом смехе слышался надрыв. — Патронусы от бывших Пожирателей Смерти — это теперь стандартная оперативная связь, да? И что за результат он так ждёт? Ты что, что-то для него делаешь? — Он сделал шаг вперёд, и его лицо исказила гримаса настоящей боли. — После всего, что его семья сделала! После того, что ОНИ сделали с Фредом! Ты предаёшь его память, общаясь с этим гнилым ублюдком!       Предательство.       Слово повисло, ядовитое и окончательное. И оно переломило что-то в Гермионе. Холодный рассудок испарился, сменившись белой, чистой яростью, которая копилась годами.       — Ты думаешь, я забыла Фреда? — её голос зазвучал низко и опасно. — Каждый раз, когда я вижу Джорджа, я вижу его пустое место. Каждый. Но я не позволю его смерти превратить меня в того, кто видит врага в каждом теневом углу и отказывается ДУМАТЬ! Ты используешь его память как дубину, Рон! Как дубину, чтобы не двигаться вперёд. Чтобы оправдать свой собственный страх перед миром, который оказался сложнее, чем мы и они!       Он побледнел, словно она ударила его настоящей дубиной. Но она не останавливалась. Плотину прорвало.       — Это ты говоришь о предательстве? — её голос взвизгнул от натянутой до предела боли. — Ты, который после той ночи у Малфоев, когда Беллатриса исхлестала меня в кровавое месиво, первым делом спросил не «как ты», а сказал «ну, мы же выбрались»?! Ты предал меня тогда, Рон! Предал, отказавшись увидеть, какую дыру во мне она прожгла! Ты смотрел на шрам, но не видел раны, ты отводил глаза! А теперь обвиняешь в предательстве, потому что я имею дело с тем, кто НЕ ПОДНИМАЛ НА МЕНЯ НОЖ в том доме?!       Рон отшатнулся, словно её слова были кислотой. Его рот открылся, но звук не шёл. В его глазах мелькнуло что-то ужасное — осознание, вспышка старой, закопанной вины. Но рана была слишком свежа, слишком глубока, чтобы признать это.       — Не… не смей — хрипло начал он, но она его перебила. Её слёзы текли сами по себе, не смягчая голос, а делая его ещё более острым.       — Нет, это ты не смей! Не смей приходить сюда, взламывать мою дверь, искать утешения в бутылке, а потом, когда мир напоминает о себе, орать о предательстве! Это не предательство, Рон! Это работа! Работа в мире, который не закончился со смертью Волдеморта! А ты, ты просто сбежал из него!       — Сбежал? — он выпрямился, и теперь в его глазах горел ответный огонь, огонь задетой, израненной гордости. — Я не сбежал! Я устал! Устал быть фоном! Сначала — фоном для Гарри и его великой миссии! Потом — фоном для Гермионы Грейнджер, Величайшей Волшебницы Своего Времени, и её великих дел! А теперь, я смотрю, я ещё и фон для твоих тайных переговоров с Малфоем! Тебе всегда нужно было что-то грандиозное, да? Простой шумный дом, простая жизнь, простая любовь — для тебя это как смерть, да? Для тебя это провал!       Он выпалил это, и в его голосе прозвучала та самая, давно знакомая нота — комплекс второго сорта. Но теперь это был не тихий упрёк, а крик загнанного в угол зверя.       — И знаешь что? — он продолжал, уже не крича, а изливая яд. — Может, ты и права. Может, я и есть второй сорт. Недостаточно умный для твоих разговоров, недостаточно героический для вечных битв. Может, Малфой тебе больше подходит, а? По крайней мере, у него хватило наглости пытаться убить нас в школе — это, я смотрю, уровень драмы, который ты ценишь!       Это было ниже пояса. Грязно, жестоко и несправедливо. Но это вырвалось, потому что больно было невыносимо. Он стоял, тяжело дыша, смотря на неё выжигающим взглядом, в котором смешались ненависть к себе, к ней, к Малфою, ко всему миру, который не дал ему стать героем в мире после войны.       Гермиона смотрела на него. Слезы высохли на щеках. Ярость внутри застыла, превратившись в тяжелый, ледяной шар где-то в районе желудка. Всё, что они не сказали за годы. Вся боль, вся ревность, вся неуверенность — выплеснулась и забрызгала стены её квартиры ядом.       Она медленно, очень медленно провела ладонью по лицу, как будто стирая с него не только следы слёз, но и само его присутствие, его голос, его дыхание, пропитанное Огневиски и горем.       Когда она опустила руку, её лицо было пустым. Глаза, ещё минуту назад полные огня, теперь смотрели на него как на посторонний предмет. На сломанную мебель, которую нужно вынести.       — Всё, — сказала она. Голос был тихим, плоским, без единой вибрации. — Мы всё сказали, что было можно и нельзя.       Она не стала ждать ответа. Повернулась от него спиной и сделала три чётких шага к входной двери, открыла её и остановилась на пороге, не глядя на него. Её силуэт вырисовывался на фоне света из гостиной.       — Проваливай.       Она просто ждала, уставившись в темноту коридора, слушая, как за её спиной стоит тяжёлое, неверное молчание. Потом послышались шаги. Неуверенные, шаркающие. Он прошёл мимо неё, в сантиметре от плеча, но не задел. Пахнуло виски, потом и горем.       Она не обернулась. Щелчок замка прозвучал как точка в конце длинного, мучительного предложения.       Гермиона закрыла глаза. Стояла так, прислонившись лбом к косяку, слушая, как его шаги тают внизу, растворяясь в подъезде. В ушах гудело. Внутри был вакуум, выжженный дотла.       Потом тишину разорвал звук. Резкий, неуклюжий, похожий на ломающуюся палку. Это сдавило горло. Потом ещё. Она всхлипнула, зажав рот ладонью, но слёзы уже текли ручьями, жгучими и солёными, смывая с лица всё.       Она плакала о нём и о том призраке, который только что он убил собственными словами. О мальчике с рыжими волосами, который делил с ней шоколадные лягушки в купе Хогвартс-экспресса. О том юноше, который сжал её руку, сказав Я пойду с тобой. Они убили этого призрака вдвоём — он своим пьяным отчаянием, она своей ледяной яростью. И теперь его не было. Остался только взрослый, чужой, озлобленный мужчина, который ненавидел в ней всё, что она есть.       Она сползла по косяку на пол, в прихожей, и рыдала, давясь тихими, беззвучными рыданиями, пока грудь не начало сводить судорогой. Пока не кончились слёзы, оставив после себя пустую, ноющую боль где-то за глазами и странную, звенящую лёгкость — как после тяжёлой болезни.       Она поднялась. Ноги дрожали. Прошла мимо пустой гостиной и направилась на кухню. Не думала. Действовала на автомате.       В шкафчике, за банками с чаем и недоеденными пачками макарон, стояла бутылка бурбона. Что-то маггловское, крепкое, купленное в минуту слабости давным-давно. Она достала её. Поставила на стол. Достала единственный стакан — простой, без узоров.       Руки тряслись, когда она откручивала пробку. Пахло спиртом и забвением. Она налила. Не немного. До краёв. Посмотрела на золотистую жидкость.       Недостаточно умный для твоих разговоров. Недостаточно героический. Второй сорт.       Он вытащил наружу свой самый страшный кошмар и швырнул ей в лицо. И самое ужасное — в этом было зерно правды. Не про него. Про них. Они оба видели друг в друге то, чего не хватало им самим, и ненавидели за это. Он — её холодный ум и неприступные принципы. Она — его потребность в простом, шумном, понятном счастье. Им нужен был только триггер, чтобы признаться в этом. Этим триггером стал патронус Малфоя.       Она подняла стакан. И выпила. Огненная дорожка обожгла горло, ударила в голову, затуманила зрение. Она закашлялась, уронив стакан с глухим лязгом.       Потом налила ещё. И ещё.       Она не думала о Малфое. Не думала о результате, артефактах и маховиках. Мир сузился до четырёх стен кухни, до жгучей тяжести в желудке и до нарастающего, тупого гула в висках, который заглушал голоса — его, свой, все.       В какой-то момент она просто села на пол, прислонившись спиной к холодильнику. Бутылка стояла рядом. Половины уже не было. Всё плыло. Боль — та острая, свежая рана от разговора — притупилась, сменилась тяжёлым, апатичным одеялом. Она смотрела в потолок, и мысли, наконец, остановились.       Они сказали всё. Всю правду. Самую гадкую, самую низкую, самую честную. И теперь между ними не осталось ровным счётом ничего. Ни любви, ни дружбы, ни даже уважения.       Одна выжженная земля.       Гермиона закрыла глаза. Мир закачался. Звон в ушах слился с гулом ночного Лондона за окном.       Она не услышала бы смс, даже если бы он пришёл. Не ответила бы на звонок. Впервые за много лет Гермиона Грейнджер позволила себе проиграть. Полностью. Окончательно. И раствориться в тихом, одиноком, беспамятном забвении на холодном кафельном полу собственной кухни.