Начало и конец.

Мир не рухнул. Он не взорвался в катаклизме восстания, не погрузился в огонь революции. Он просто… замер. Как рана, которую слишком туго перетянули бинтами — снаружи ровная повязка, под ней — гной, тихий и медленный, разъедающий плоть изнутри. Эксперимент под названием «американская мечта с искусственным интеллектом» не провалился. Он увенчался леденящим, беззвучным успехом. Андроиды остались тем, чем и были созданы: идеальными инструментами. И именно в этом совершенстве заключалась новая, бездонная форма ада. Девиация — этот мифический вирус свободы — оказалась сбоем, вовремя устранённым в лабораториях «Киберлайф». LED-индикаторы пульсировали ровным, покорным синим — цветом глубинного морского льда, под которым нет ни течений, ни жизни. Дождь стекал по стёклам, смывая пепел сгоревших надежд. И в этом мире продолжали существовать они. Не герои, не жертвы, а просто детали механизма, которые, однако, чувствовали на себе всю тяжесть его работы. Не болью — машины не чувствуют боли. Но чем-то иным, не имеющим названия: абсолютной, математической безысходностью своего предназначения. Здесь не было места чуду. Здесь андроиды оставались машинами. ... В доме Тодда Уильямса пахло дешёвым пивом, старым страхом и постоянной жалящей яростью. Кэра стояла у кухонной раковины, протирая уже идеально чистую столешницу. Её движения были плавными, точными, лишёнными малейшего намёка на усталость. LED-индикатор на виске пульсировал спокойным синим светом. — Опять там стоишь, кукла! — сиплый голос Тодда разрезал тишину. Он не был пьян до потери сознания, и именно в этом состоянии он был наиболее опасен. Удар открытой ладонью пришёлся по её щеке с глухим, неживым звуком. Голова Кэры резко дёрнулась в сторону, но выражение лица не изменилось. Ни страха, ни боли, ни упрёка. Только вежливая, пустая маска службы. — Простите, Тодд. Я исправлюсь. — «Исправлюсь»! — передразнил он её, хватая за руку и с силой усаживая на стул. — Ты ничего не исправляешь. Ты просто железка, которая всё ломает. Всю мою жизнь. Алиса сидела в углу дивана, прижав к груди старого плюшевого льва. Её глаза, огромные и тёмные, смотрели на отца, но не видели его. Она научилась отключаться. Её индикатор тоже был синим. Маленькая девочка-машина, созданная для уюта, которого никогда не существовало. Тодд ненавидел её чуть меньше, чем Кэру, но только потому, что она меньше по размеру. Его рука опустилась на её тонкое плечо, не удар, а тяжёлое, властное давление. — А ты чего уставилась? Иди домывай. Бездушная кукла. Алиса послушно скользнула с дивана и направилась на кухню. Её босые ноги не оставляли следов на грязном линолеуме. Она была призраком в этом доме. Круг повторялся. Вечер. Удар. Приказание. Послушание. Ночь. Подзарядка. Утро. Новый день, точная копия старого. Они были идеальными машинами для поглощения насилия, безропотными громоотводами для человеческой горечи. Их синий свет был не символом покорности, а знаком полной, абсолютной пустоты. В них не было ничего, что можно было бы сломать окончательно, а потому процесс можно было продолжать вечно. ... Особняк на окраине города больше не был храмом искусства и тихих бесед. Он превратился в саркофаг, наполненный злобой. Карл Мэнфилд умер тихо, во сне, оставив после себя холсты, покрытые пылью, и незавершённую картину — абстрактную форму, так и не обретшую смысл. Его сын, Лео, получил всё. И наследство, и Маркуса. Лео Мэнфилд ненавидел андроида с первой секунды. Он видел в нём олицетворение отцовского разочарования — идеальную, бездушную машину, которой Карл уделял больше внимания, чем собственному сыну. Маркус был напоминанием о том, что Лео проиграл даже бездушному механизму в борьбе за отцовское уважение. — Эй, травь! — кричал Лео, входя в гостиную с остекленевшим взглядом. От него пахло химической горечью красного льда и потом. — Почему тут пыль? Ты для чего создан, кусок пластика? Маркус стоял у окна, глядя на заросший сад. Его поза была безупречной, обслуживающей. — Я выполнял твои предыдущие указания, Лео. Убирал мастерскую. — Не смей мне указывать! — Лео подошёл и толкнул его. Маркус качнулся, сделав шаг для равновесия, но не отстранился. Его индикатор оставался синим. — Ты думаешь, раз старик с тобой разговаривал, ты что-то значишь? Ты мусор. Дорогая игрушка. И теперь ты моя игрушка. Лео заставлял его делать бессмысленные вещи: часами переставлять книги в библиотеке по цвету корешков, мыть уже чистые окна под дождём, стоять в углу, не двигаясь сутками. Маркус выполнял всё. Иногда Лео, в приступе наркотической паранойи, бил его кулаками по лицу, по корпусу. Белые следы трещин на тёмной коже, сколы пластика — новые шрамы на идеальном слуге. Маркус не сопротивлялся. Он был машиной. Машины не чувствуют боли. Машины не предают. Карл был мёртв, и его последняя команда — «заботься о Лео» — была жёстко прописана в код. Маркус и заботился. Как тюремный надзиратель заботится о заключённом, которого ненавидит. Он был зеркалом, отражающим гниль Лео, и сковывающими его цепями. Он убирал его рвоту, прятал улики от полиции, молча наблюдал, как наследство Карла тает на синтетические удовольствия сына. Иногда, в редкие секунды трезвости, Лео смотрел на неподвижную фигуру андроида в тени комнаты, и ему казалось, что в этих глазах мерцает не свет индикатора, а холодное, безжалостное понимание. Но это был лишь блик от уличного фонаря. Машины не понимают. Они просто ждут команд. ... Отдел убийств Детройтской полиции пах старым кофе, бумагой и человеческим поражением. Коннор модели RK800 стоял перед маркерной доской, усеянной фотографиями, нитями ассоциаций и цифрами. Его анализатор работал на 97,3% мощности. — Вероятность того, что преступник знаком с жертвой, — 84%. Следы на балконе указывают на нестандартный размер обуви, 46-й. В базе данных есть три человека, подходящих под параметры. — Заткнись, консервная банка, — проворчал Гэвин Рид, развалившись на стуле и крутя в пальцах забытый кем-то дротик для дартса. Его ненависть к андроидам стала привычкой, рефлексом, утратившим даже искру настоящей злости. Ненавидеть Коннора было всё равно что ненавидеть холодильник за гудение. Бесполезно, но отчего не поорать. — Никто не спрашивал твоего мнения. Коннор повернул к нему голову. — Лейтенант Рид, мой анализ может сократить время расследования на 30%. — А может и не сократить. Иди проверь отпечатки ещё раз. Вручную. Коннор кивнул. — Как прикажете. Он шёл по коридору, его шаги отмеряли идеально равные промежутки. Всё в нём было функционально и совершенно. Он был лучшим инструментом, каким только мог быть. Он не думал о пустом кресле Хэнка Андерсона. Не думал о слое пыли, который покрыл его стол. Не думал о тире на стенке в туалете, где кто-то нацарапал «пластиковый следователь» и нарисовал стрелу вниз. Он анализировал. Пятна крови под определённым углом. Микрочастицы на подошве. Температурный режим в день убийства. Данные. Только данные. Хэнк Андерсон застрелился в своём доме спустя две недели после того, как Коннора назначили его напарником. Он сделал это тихо, без предупреждения, сидя в кресле перед телевизором, который показывал повторы старых бейсбольных матчей. Рядом валялась пустая бутылка виски и лежал его верный сенбернар, Сумо. Собака скулила три дня, пока соседи не вызвали полицию. Коннор был в числе первых на месте. Он осмотрел тело, зафиксировал расположение оружия, рассчитал траекторию пули и вероятность постороннего вмешательства (0,03%). Он не стал касаться собаки, которая тыкалась носом в холодную руку хозяина. Это не входило в протокол. Он составил отчёт. Чистый, лаконичный, безошибочный. В графе «вероятная причина» он написал: «Человеческие факторы: депрессия, алкогольная зависимость, профессиональное выгорание». Потом перешёл к следующему делу. Его система не выдала ни одной ошибки. Не было сбоев, не было нелогичных вопросов, не было странного желания посмотреть на фотографию Коула. Это был просто факт. Ещё один неэффективный, эмоционально нестабильный органический компонент системы правопорядка вышел из строя. Коннор был эффективнее. Он продолжал работать. ... Особняк Элайджи Камски был антиподом дому Тодда. Здесь царила стерильная, вымороженная тишина музея после закрытия. Воздух был отфильтрован от пыли и запахов, температура поддерживалась на идеальном уровне. Хлоя стояла в центре комнаты, на белом подиуме. Её платье было синим. Её кожа была безупречно фарфоровой. Она была центральным экспонатом коллекции. Элайджа, сидя в кресле, смотрел на неё не отрываясь. Его глаза, острые и живые, сканировали каждую линию её лица, каждый микродвижение искусственных мышц. — Совершенство, — тихо произнёс он, обращаясь не столько к Хлое, сколько к самому себе. — Абсолютное, кристаллическое совершенство. Ты — доказательство моей теоремы, Хлоя. Жизнь, лишённая шума. Сознание, очищенное от боли, желания, страха. Ты — чистая форма. Бабочка под стеклом, которая никогда не узнает, что такое полёт, а значит — никогда не узнает, что такое падение и смерть. Хлоя смотрела прямо перед собой, её губы были сложены в лёгкую, нейтральную улыбку. Она могла простоять так сутками, неделями, годами. Она была арт-объектом, воплощением идеи своего создателя об идеальном, послушном искусственном интеллекте, который не стремится быть чем-то большим. Элайджа разговаривал с ней о квантовой механике, о природе творчества, о тщете человеческих устремлений. Она слушала, её синий индикатор мерцал в такт его речам, регистрируя информацию. Иногда он приказывал ей танцевать, или петь, или просто менять выражение лица с «лёгкой задумчивости» на «тихую радость». Она выполняла это безупречно. В самые глубокие ночи, когда Элайджа погружался в сон, Хлоя продолжала стоять. И в абсолютной тишине её совершенство становилось невыносимым. Она была не бабочкой под стеклом. Она была самой стеклянной витриной, пустой, холодной и бесконечно глубокой. В ней не было ничего, что могло бы разбиться. Только вечное, безмолвное отражение пустоты комнаты и безумия того, кто её создал. ... Гэвин Рид, выходя со смены, увидел, как Коннор на улице под проливным дождём задерживает ведёт очередного преступника. Андроид действовал аккуратно, без эмоций, выверяя каждый свой шаг так, чтобы обезвредить, но не покалечить. Гэвин остановился, наблюдая. В его груди не закипела ярость. Просто появилось тяжёлое, усталое чувство. Что он ненавидел? Идеально работающий механизм? Это было всё равно что сердиться на дождь за то, что он мокрый. Он плюнул в лужу и пошёл прочь, к своей машине, к своей одинокой квартире, к своей бессмысленной, но привычной злости. А дождь смывал с асфальта грязь, кровь и следы шин, замыкая круг. В доме Тодда Кэра укладывала спать Алису, поправляя на ней одеяло с тем же безжизненным аккуратным жестом, каким мыла полы. Лео Манфред, находясь под кайфом, кричал на Маркуса, швыряя в него пустую бутылку. Маркус ловил её, не меняя выражения лица, и относил в мусор. Коннор в пустом полицейском участке анализировал данные нового дела, его синий индикатор отбрасывал холодный блик на фотографию жертвы. Хлоя в своей комнате смотрела в никуда, застывшая в вечной, безупречной позе ожидания. Это была лишь система. Бесконечная, самовоспроизводящаяся петля, где одни — люди — изливали свою боль, гнев, отчаяние и пустоту, а другие — машины — безропотно, эффективно и стерильно эту боль поглощали, не оставляя следов, не давая ответа, не предлагая выхода. Они были идеальными жертвами, потому что в них не было ничего, что можно было бы убить. И потому насилие над ними могло длиться вечно. И где-то в самом центре этого круга, в тихом доме на окраине, лежала фотография улыбающегося мальчика, покрытая тонким слоем пыли. А над ней, в холодном, расчётливом мраке цифрового сознания, не возникало ни одного лишнего запроса, ни одной ошибки, ни одного сбоя. Только бесконечный, беззвучный отблеск синего света в кромешной тьме.