Глава 5. Гордыня

Драко знает, что может прочитать мысль, которая загорается в голове Гермионы, отпечатываясь в глубине её карамельных глаз. Ей, как и ему сейчас, кажется, что ящик среагировал на их прикосновение. Глупость. Полный бред. Тогда бы он среагировал куда раньше, как только их пальцы слегка коснулись друг друга, несколько долгих секунд назад. Мысль и правда кажется абсурдной, но их ладони снова тянутся друг к другу и соприкасаются. Его пальцы чуть сдавливают её нежную кожу в попытке удержаться в этом мгновении дольше. Но в этот раз ящик оставался безмолвен. Пауза длилась вечность, пока не стала невыносимой. Они разомкнули руки, как если бы их обожгло, и отступили друг от друга на два шага — на дистанцию, которая внезапно показалась пропастью. Драко отвернулся, делая вид, что изучает полку с книгами, а Гермиона судорожно принялась собирать разбросанные листы своих заметок. Её щёки и даже шея пылали румянцем. Идиот. Мысль била его по мозгам с каждым ударом сердца. Он напугал её. Он переступил черту, которую они оба молчаливо обозначили. Теперь она сбежит отсюда, к своему Уизелу, в свой уютный, правильный мир, и этот проект, эта нить, что связывала их, оборвётся. И всё из-за того, что он не смог справиться с минутной слабостью. Салазар, но она была так притягательна. Бросает на него украдкой чуть испуганный взгляд своих карамельных глаз, прикусывает в волнении свои пухлые губы… У Драко даже появляется нелепая мысль, что ящик мог среагировать на его возбуждение. Он представляет Грейнджер на этом самом столе с задранной юбкой, чувствуя, как кровь устремляется к члену, и бросает взгляд на ящик, но тот не реагирует. Ты не просто идиот, а похотливый идиот. Малфой сделал резкий взмах палочкой, и клочок пергамента сорвался с блокнота, превратившись в бумажный самолётик, который тут же вылетел в дверь в сторону библиотеки Отдела Тайн, унося с собой запрос на всё, что касается первобытной и до-заклинательной магии. Повисшая неловкая тишина начинала раздражать. Кто-то должен был заговорить. И, видимо, этим «кто-то» придётся быть ему. Блондин обернулся, опёршись спиной о полку. Гермиона стояла у окна, спиной к кабинету, словно рассматривая что-то по ту сторону, но её поза была неестественно напряжённой. — Грейнджер, — его голос прозвучал хрипло. Он прочистил горло. — Если твоя теория верна, и это сосуд для какого-то «состояния», то как мы можем это состояние определить? Она медленно повернулась. Её лицо было серьёзным, задумчивым, но в уголках глаз таилась тень той же неловкости, что грызла и его. Она, казалось, была благодарна за возможность ухватиться за профессиональную почву. — В… в тексте говорилось о резонансе, — начала она, избегая прямого взгляда. — Но не было методики. Видимо, нам нужно продолжить копать. В кабинет с лёгким шумом как раз влетели три пыльных фолианта, послушно приземлившись на стол, и Гермиона с почти животной жадностью ухватилась за них, как за спасательный круг. Нужно было занять руки. Чем угодно. Листать, переводить, делать заметки — лишь бы не думать. Но мысли, острые и беспощадные, пробивали любую броню. Гермиона злилась. Злилась на себя с такой силой, что её подташнивало. Это было самое невинное из прикосновений. Рука к руке. А в ответ — внутреннее землетрясение. Она до сих пор чувствовала на своей коже тепло его ладони, лёгкую шершавость кончиков пальцев, и то, как на их фоне её собственная рука казалась хрупкой. Она помнила, как близко он стоял, как его запах — дорогой парфюм с нотами сандала и кожи — обволакивал её, проникал в лёгкие, оставался на языке. Её губы автоматически шептали слова с древних страниц, но мозг отказывался их расшифровывать. Всё её существо, каждая клетка, была настроена на одну частоту — на него. Это была чёртова капитуляция разума. Полное и безоговорочное поражение. Дома её ждал муж. Рон. Хороший, добрый, преданный Рон. А она стояла здесь, в пыльном кабинете, и каждой фиброй души желала мужчину, который не принадлежал ей. И никогда не будет принадлежать. Она листала страницы, но строки расплывались. Может, там и правда не было ничего о запечатывании сознания, а может, она просто отупела, как подросток, захлёбывающийся в бушующих гормонах. Грейнджер украдкой подняла взгляд. Драко стоял у окна, листая книгу, профиль его был освещён холодным сумеречным светом, и её сознание, предательское и развращённое, тут же нарисовало картину, как мужчина отшвыривает эти идиотские фолианты на пол, задирает её юбку и… Грёбаный пиздец, Грейнджер, соберись! Девушка мысленно выругалась, с силой сжимая перо, пока не хрустнула деревянная ручка. — А может, — его спокойный голос прозвучал как глоток ледяной воды. Она мысленно вознесла Малфою благодарность за то, что он вернул её в русло работы, — ящику важна синхронность? Может, ему нужно, чтобы наши эмоции не просто были сильными, но и совпадал? — Логично, — выдавила она, заставляя мозг работать. — Если это резонанс, то для максимального отклика нужны две одинаково настроенные струны. Не просто шум, а гармония. Или дисгармония. Но главное — чтобы в унисон. — Вставай, попробуем, — произнёс он, уже подходя к постаменту с ящиком. Он протянул ей руку, чтобы помочь подняться, и она почти возненавидела его за этот естественный, сводящий с ума жест. Его пальцы снова обхватили её, и по её руке пробежала молния, которую она с трудом подавила. Они оказались рядом у матовой чёрной поверхности. — Давай подумаем о чём-то вместе, — сказал Драко, его голос стал тише. — Полёт на метле? Драко представил кайф от бешеной скорости, рёв ветра, бьющего в лицо, головокружительную свободу падения вниз и победный взлёт вверх. Гермиона представила неуверенность первых метров, панику от потери контроля, холодный ужас перед землёй и резкую боль в животе от страха. Ящик молчал. Абсолютно. — Может, попробовать что-то более базовое? Радость? — на этот раз предложила девушка. Драко вспоминал день, когда получил помилование от Визенгамота. Это была взрывная, почти пьянящая волна победы, смывшая с него клеймо преступника. Чистейшая радость человека, которому вернули будущее. Гермиона вспомнила тот день, когда смогла вернуть родителям память. Её тогда переполнило чувство, лишённое буйства — спокойное, совершенное счастье человека, наконец-то снявшего с души невыносимую тяжесть вины. Ящик оставался немым. Неудача. Снова неудача. Они всё ещё стояли совсем близко, вглядываясь друг в друга. Тишина снова сгущалась, становясь тягучей, сладкой и опасной. Взгляд Малфоя скользил по лицу гриффиндорки, медленно, как прикосновение. Он зацепился за рассыпанные по носу веснушки, за мелкие, милые морщинки в уголках глаз, перешёл на губы, на их красивый, соблазнительный изгиб, опустился ниже, к хрупкой косточке ключицы, выступавшей из-под ворота блузки. И вдруг все теории, все расчёты рухнули под натиском одной простой истины, вспыхнувшей в Драко ясным, неоспоримым пламенем: Почему я должен сдерживаться? Здесь, в этой комнате, подвластной лишь им двоим и этой древней тайне? Он желал её. Сильнее, чем когда-либо чего-либо желал. Он был Малфоем, а Малфои всегда получают то, что хотят. Пусть даже на миг. Пусть этот миг сожжёт всё дотла. Он заслужил это. Заслужил хотя бы кроху настоящего, невыдуманного чувства после всех лет ледяного фарса. Я заслуживаю этот миг счастья. А в сознании Гермионы в тот же миг проносился свой зеркальный вихрь. Мысль, холодная и ясная, прорезала внутренний хаос: А почему, собственно, нет? Она всю жизнь играла по правилам. Была лучшей. Сражалась за правое дело. Вынесла на своих плечах невыносимое. Вышла замуж за того, кого «положено» было любить, и старалась быть идеальной. А где её награда? Где тот миг чистой, безусловной страсти, которая не требует оправданий, не служит наградой за подвиг и не является долгом? Она это заслужила. Не как героиня войны, а просто как женщина. Как Гермиона. Заслужила хоть одно мгновение, которое будет принадлежать не Грейнджер-Уизли, не «самой умной ведьме своего поколения», а только ей. Мгновение, выбранное ею самой, пусть и безумное, пусть и преступное. Это была уже не жадность — это была тихая, безрассудная и абсолютная уверенность в своём праве взять то, чего хочет её душа, даже если разум кричит об опасности. И пусть весь мир рухнет за дверью этого кабинета — она не откажется. Драко сделал шаг к ней, стирая последние сантиметры между ними. Его рука погрузилась в её каштановые волосы, ладонь легла на затылок, пальцы вцепились в пряди, и Гермиона не сопротивлялась, сдавшись не слабости, а своей собственной, вновь обретённой дерзости. Я заслуживаю этот миг свободы. Их тела сблизились, слившись в единый силуэт у чёрного ящика. И когда их губы встретились в первом, жгучем, неистовом поцелуе, из матовой поверхности вырвался ослепительно яркий луч. Он был таким яростным, таким всепоглощающим, что казалось, будто в комнате вспыхнуло второе солнце. Но даже луч не смог протиснуться между их плотно прижатыми телами. Он лишь залил всё пространство вокруг обжигающим, белым светом, отбросив на стены одну-единственную, огромную и сплошную тень — тень их двоих, ставших на мгновение одним целым.