Глава 9

Город дышал предвкушением праздника — шумного, яркого и нарочито несерьезного. На главных улицах маглы дорезали кривые ухмылки на пузатых оранжевых тыквах, весело вычищая ложками липкую сладкую мякоть под громкий смех и поп-музыку из колонок. Повсюду шуршали пакеты из супермаркетов: люди скупали тонны шоколадных батончиков, леденцов в форме глаз и мармеладных червей. По тротуарам, толкаясь и споря, уже бегали стайки детей. Они торопливо примеряли дешевые полиэстеровые мантии, клеили на носы резиновые бородавки и хвастались друг перед другом пластиковыми ведерками для конфет. За стеклами кофейных витрин, густо разрисованных смываемой белой гуашью в виде паутины, бариста разливали тыквенный латте со взбитыми сливками. Обычный мир искрился безмятежностью. Для людей эта ночь была лишь карнавалом — веселым поводом легально притвориться кем-то жутковатым, подурачиться и стряхнуть с себя осеннюю хандру. Они смеялись над смертью и монстрами, потому что искренне не верили ни в тех, ни в других. Но стоило свернуть с залитых неоном проспектов в темные переулки, как праздничная суета мгновенно растворялась в тяжелой, звенящей тишине. В домах тех, в чьих жилах текла настоящая магия, подготовка выглядела совершенно иначе. Здесь не было места пластику, неоновым гирляндам и фальши. Ведьмы занавешивали окна плотными шторами, отсекая чужой смех, и открывали старые сундуки. Из них доставали ритуальные одежды цвета запекшейся крови и глубокого ночного неба — тяжелый шелк и шерсть, хранящие запах вековых трав. Вместо бутафорских свечей на батарейках маги отливали свечи вручную из темного, неочищенного воска, замешивая в него сушеную полынь, чертополох и щепотку кладбищенской земли для защиты. На ведьминских кухнях не пахло химозным мармеладом. Там, в абсолютном молчании, кипел густой сидр из диких лесных яблок, а в печах поднимался тяжелый подовый хлеб для мертвых. Маги не наряжались в чудовищ — они затачивали ритуальные ножи-атамы, очищали алтари и зажигали окуривающие травы. Дым струился по полу, оседая на лодыжках, пока ведьмы безмолвно вглядывались в темноту за стеклом. Они знали то, о чем маглы даже не догадывались: Завеса между мирами уже истончилась до предела, и гости изголодавшегося по теплу иного мира уже стояли на пороге. Для Северуса такие ночи стали ощущаться гораздо тяжелее после появления Элиана. Дни и ночи, когда магия ощущается острее и обретает более природную форму, раскрывали потенциал детей, которые ещё не научились контролировать магические выбросы, поэтому ему было необходимо тщательно следить за сыном, чтобы магия ненароком не навредила мальчику. Элиан всегда был спокойным младенцем. Для Северуса это, конечно, не имело значения, ведь, кроме своего сына, с другими младенцами он не был знаком, а Иллиана не переставая нахваливала Элиана, сравнивая его с детьми кузенов и дальних родственников, которых ей по несчастью пришлось терпеть во время невыносимых семейных встреч, устроенных лишь для грязной игры на публику. Да вот только спокойствие малыша словно испарилось за последние несколько дней до Самайна. Чтобы нечисть не проникла в дом, Северус обвешал все окна и двери амулетами с выгравированными рунами для защиты от духов и прочих. Маленький кулон светился не переставая. Снейп ещё не решился изучить его, ведь он был последним подарком для Элиана от его непутевой матери, как считал Северус. И вот как он отошёл, так сразу начался плач Элиана. Подходя к колыбели, он осторожно взял своего детёныша и начал качать, медленно похлопывая по спине, шептал ему на ухо тихие слова песни, которую услышал в поместье Мальсиберов от Иллианы, которая запросто могла успокоить Элиана. Северус был ей благодарен за помощь в уходе за младенцем, но иногда ревновал своего сына, считая, что именно он должен быть самым близким для своего малыша, но тут же пытался изгнать эти мысли и сразу чувствовал себя неблагодарным. Постепенно Элиан успокоился, и Северус уложил его в колыбель обратно и отошёл к окну. Самайн был особенным среди всех магических ночей. В этот день земля пахла прелой, мертвой листвой, сыростью и торфом. К этому примешивался едкий, горький дым от костров, в которых сжигали кости и сухой сор. Ветер звучал по-другому — он казался утробным воем. Деревья стояли голыми и скрипели, словно суставы мертвецов. Обычные человеческие звуки (шаги, смех) казались приглушенными, будто мир накрыли плотным саваном. Солнце в этот день садилось стремительно, оставляя после себя грязный, багрово-серый закат. Единственный свет — это неровное, дергающееся пламя свечей и факелов, которое выхватывало из темноты уродливые тени.

***

— Люди думают, что Хэллоуин — это пластиковые ведра для конфет и копеечный грим. Глупцы. Они забыли, что эта ночь пахнет не карамелью, а сырой землей разрытых могил и кровью жертвенного скота. — профессор истории магии продолжил — Самайн никогда не был праздником. Это была ночь выживания. Время, когда наши предки гасили домашние очаги, чтобы стать невидимыми для тех, кто приходит из тумана. Они надевали на лица жуткие маски из черепов и шкур, молясь лишь об одном: чтобы голодные духи, скользящие по улицам, приняли их за мертвецов и прошли мимо. — Рекс обвёл взглядом студентов, которым уже нетерпелось быстрее закончить урок — Сегодня Завеса снова порвана. И Тьма, которая ждала целый год, делает свой первый вдох. Прозвенел звонок осведомив об окончании урока, осчастливив скучающих студентов, которые чуть не дремали. Профессор дал им задание написать доклад о кельтском Самайне и в конце добавить своё мнение насчёт праздника. Студенты быстро разбежались кто куда, так как это был последний урок за сегодня и многие спешили готовиться к этой ночи, когда природная магия обретает форму и открывает свои врата другому миру. Десятки учеников, переругиваясь и смеясь, потрошили огромные магические корнеплоды, которые выкопали в сумерках. — Эй, аккуратней с соком, он ядовитый! — крикнул кто-то рядом с камином. Студенты вырезали на толстой кожуре жуткие, оскаленные рожицы. Стоило пустить внутрь плода каплю магии, как сквозь прорези глаз начинало сочиться ядовито-зеленое, пульсирующее свечение. Старосты раздавали пучки сухой омелы и кости лесных птиц, заставляя каждого плести венки на двери спален. Подростки смеялись, толкали друг друга локтями и шептались о том, как после полуночи прокрадутся в подземелья, чтобы погадать на зеркалах. Для них приближение Самайна было пьянящим, опасным приключением.

***

Беспокойство мучило Марлин весь день, живот скручивало в узелок от неприятного чувства, которое было сложно описать. У неё было липкое ощущение, что за ней наблюдают из каждой подворотни или из-за каждого дерева. Пространство казалось обитаемым, даже когда вокруг никого не было. Она списала всё на атмосферу праздника. Сегодня вся семья собралась для семейной трапезы. С утра началась готовка к празднику. Двор был украшен тыквами и талисманами. Дома, на кухне, кипела жизнь. Её мама всегда серьёзно относилась к этой ночи, когда они были беззащитны перед потусторонним миром, и эту привычку миссис Маккинон привила и дочери. В доме запах свежего хлеба смешивался со старой бумагой. Марлин помогала матери на кухне замешивать ритуальный тёмный хлеб с мёдом и маком. Отец в это время доставал из сундука старые семейные реликвии. Они натягивали над камином шерстяную нить, после чего каждый член семьи привязывал к ней памятную вещь или записку, посвящённую ушедшим бабушкам и дедушкам. Вечерняя трапеза прошла по-семейному уютно. Закончив убирать за столом, Марлин прошла на второй этаж к своей комнате по скрипучей лестнице. Поднимаясь, внизу раздался стук в дверь. Кажется, местные детишки пришли за сладостями. В комнате она обнаружила письмо от Эллен. Вновь это липкое чувство страха пробрало мурашками тело Марлин. Не успела она вскрыть письмо, как внизу раздались истошные крики. Вздрогнув, она поспешила в гостиную. Первое, что бросилось в глаза, — тела её родителей на полу, по-видимому, уже неживые. Не успела Марлин опомниться, как её тело с оглушительным грохотом пало вниз по лестнице. Из открытых дверей выл ветер, словно горюя, окна открылись настежь, впуская холод и мрак.

***

В поместье Мальсиберов готовились по самым верным традициям древности. Дом был украшен, а на кухне домовые эльфы готовили угощения для духов и гостей из потустороннего мира. Подальше от двора Деон преподносил в жертву скот, проводя ритуал очищения, сжигая в костре кости козы. В этом году он запретил своей жене участвовать в жертвоприношениях для Самайна: учитывая её положение, было опасно ей находиться на улице, где разгуливала нечисть. Вместо этого Иллиана, чтобы защитить жилые комнаты от духов, которые хлынут в мир ночью, своими руками создавала защитные амулеты. Венки были сплетены из сухой полыни, омелы, рябины и мелких костей птиц. В процессе на каждый узел она вплетала заговор — узелковую магию. На каждый узел наговаривала защитное заклинание. Перед тем как зажечь новый Огонь, эльфы полностью вычистили старый пепел, скопившийся за год. В магическом мире этот пепел хранит остатки чужих эмоций, заклинаний и тайн. Выметали пепел специальными метлами из ведьминого помела (кустарника). Ведь пепел нельзя просто выбросить — его нужно развеять по ветру, шепча то, о чём маг сожалеет. Деон и Иллиана непосредственно участвовали в процессе. Им показалось, что летящий серый ветер на секунду принял образ силуэтов, которые хранило их старое поместье. Невольно Иллиана погладила свой живот, вспоминая времена, когда Самайн встречала в детстве. В большом доме мать и отец готовились серьёзно, а ей объясняли важность Самайна: когда маги отпускают осень и встречают зиму, когда нужно отпускать прошлое и готовиться к встрече с будущим. Ностальгия пробрала её, окутывая теплотой. Словно чувствуя эмоции матери, плод в животе тоже зашевелился. В этот день Деон читал заговор на шале, который он плёл сам ради Иллианы, и помазал её жиром животного, которого принёс в жертву. Несмотря на скупость эмоций, он всегда проявлял чуткость по отношению к Лиане, которая ярко проявлялась в такие моменты. Деон задумался о своих действиях за всё время, когда они были вместе. Со школы они оба знали, что будут вместе по договорённости семьи. Сначала Деон относился к Иллиане равнодушно, но со временем они стали лучшими друзьями, после чего это перетекло в тихую любовь. Иллиана была идеальной женой, воспитанной в лучших традициях как леди. Прекрасная хозяйка, кроткая, никогда не перечила ему, всегда была готова ему помочь. Но когда Деон вступил в ряды Пожирателей и принял метку от Тёмного Лорда, Иллиана была в ужасе и зла на него. Деон сначала пожалел, что подвёл эту милую девушку, которая стала его опорой, после понял, какую большую ошибку он совершил, подчинившись полукровке. Он уже не помнил, когда впервые начал сомневаться. Возможно, в тот миг, когда впервые увидел кровь на собственных руках. Возможно, когда крики перестали тревожить совесть и превратились в привычный фон очередного задания. А может быть, сегодня — когда жена дрожащими от счастья руками вложила его ладонь себе на живот и тихо сказала, что у них будет ребёнок. Именно тогда всё рухнуло. Когда-то ему казалось, что он вступает в ряды избранных. Что они изменят мир, очистят его от несправедливости, вернут древним родам заслуженное величие. Он искренне верил в речи Тёмного Лорда, в его обещания, в его уверенность. Они звучали как революция. Но революции не пахнут сыростью подвалов. Не заканчиваются связанными маглами, которые никогда никому не причиняли вреда. Не требуют убивать женщин, стариков и детей лишь потому, что в их жилах течёт «неправильная» кровь. Не превращают человека в мясника, который привыкает к чужим мольбам быстрее, чем к собственному отражению в зеркале. Он слишком поздно понял, что все красивые слова были лишь оболочкой. Тёмный Лорд вовсе не был великим освободителем. Не был пророком новой эпохи. За маской величия скрывался всего лишь полукровка, настолько одержимый собственной ненавистью и жаждой власти, что давно перестал различать цель и средство. Человек, запутавшийся в собственных чудовищных желаниях настолько глубоко, что решил утянуть за собой весь магический мир. И самое страшное заключалось в том, что он заставил других поверить, будто его безумие — это великое предназначение. Теперь Деон видел лишь одно: их дело не строило новый мир. Оно строило горы трупов. Каждый шаг к победе был вымощен пытками, предательством и бессмысленными убийствами. Всё, что они называли борьбой за чистоту крови, давно превратилось в оправдание жестокости. Он ненавидел себя за то, что понял это так поздно. Перед глазами всё чаще возникало лицо его Лианы. Её улыбка. Её вера в него. И ребёнок… ещё не родившийся, но уже существовавший. Маленькая жизнь, которая ничего не знала ни о Метке, ни о Тёмном Лорде, ни о войне. Именно с того дня, как он узнал о беременности, мысли начали работать совсем иначе. Не о карьере среди Пожирателей, не о расположении Лорда и уж точно не о новых заданиях. А о побеге. О том, как сорвать с предплечья проклятую Метку, будто вместе с клеймом можно было содрать собственные грехи. Но Метка была не просто магией. Она была цепью. Тёмный Лорд имел глаза и уши повсюду. Среди чистокровных семей, в Министерстве, в лавках Косого переулка, в трактирах, где люди считали разговоры безопасными. Любой неверный шаг мог стать последним не только для него, но и для тех, кого он любил. Сбежать было почти невозможно. Исчезнуть — ещё труднее. Он понимал: если Лорд хотя бы заподозрит измену, сначала умрёт он сам. Потом Иллиана. Потом ребёнок, которому ещё даже не дали имени. От этой мысли внутри всё холодело. Он больше не мечтал о славе. Не хотел власти. Не искал признания. Он хотел лишь одного — чтобы его сын или дочь никогда не увидели Чёрную Метку над домом. Но чем дольше он размышлял, тем яснее становилось: простого бегства недостаточно. Пока Тёмный Лорд жив, он будет находить своих врагов. Пока существует эта война, ни один уголок Британии не станет безопасным. Можно скрываться месяцами, годами… но однажды за дверью всё равно раздастся знакомый стук. Значит, выход только один. Остановить его. Пока ещё не поздно. Пока кровь окончательно не затопила страну. Пока ещё остаётся хоть малейший шанс, что его ребёнок родится в мире, где имя Волан-де-Морта будет лишь страшным воспоминанием, а не законом, по которому людям приходится жить. Мысли всё больше пожирали разум Деона. В этот момент предплечье, где находилась метка, начало неприятно зудеть, словно горело изнутри. Что-то было не так.

***

Тридцать первого октября Годрикова Впадина утопала в холодном осеннем тумане. Для маглов это был вечер Хэллоуина. Узкие улочки наполнились детским смехом, светом вырезанных тыкв и шелестом опавших листьев. Маленькие ведьмы, скелеты и привидения в дешевых костюмах бегали от дома к дому, выпрашивая сладости, а взрослые улыбались, наблюдая за этим шумным праздником. Они не знали, что задолго до появления Хэллоуина эта ночь носила другое имя. Самайн. Ночь, когда, по древним поверьям, грань между миром живых и тем, что лежит за его пределами, становилась тоньше паутины. Когда старые заклинания отзывались легче обычного, а тишина осенней земли казалась наполненной чем-то чужим и древним. Большинство людей давно перестали верить подобным легендам. Но легенды редко исчезают бесследно. В нескольких улицах от праздничной суеты по пустой дороге медленно шёл высокий человек в чёрной мантии. Его шаги были неспешными. Каждый метр пути был частью неизбежности. Холодный ветер трепал края мантии, поднимая с дороги сухие листья. За живыми изгородями слышался детский смех, звенели дверные звонки, кто-то желал соседям счастливого Хэллоуина. Он не обращал на это внимания. Сегодняшняя ночь была выбрана не случайно. В мире существовали даты, наполненные человеческими воспоминаниями, а существовали такие, которые словно впитывали в себя саму историю. Самайн относился ко вторым. За века вокруг него возникло бесчисленное множество легенд, и каждая из них оставляла след в коллективной памяти волшебников и маглов. Магия тоже помнила. Именно поэтому он пришёл сегодня. Дом на окраине деревни уже виднелся сквозь туман. Старый коттедж выглядел удивительно мирным. В его окнах горел тёплый свет, а возле крыльца ветер раскачивал голые ветви яблони. Тишина. Почти домашний уют. Со стороны невозможно было догадаться, что именно здесь через несколько минут судьба магического мира изменится навсегда. В доме Поттеров царил уют. Огонь в камине мягко потрескивал, разбрасывая по гостиной золотистые отблески. За окнами сгущался осенний туман, но внутри было тепло и спокойно. На ковре, среди деревянных кубиков, плюшевого зайца и маленькой игрушечной метлы, сидел Гарри. Он с серьёзным видом пытался поставить один кубик на другой, но неуклюже задевал ладошкой всю башню, и та с весёлым стуком рассыпалась по полу. Мальчик звонко рассмеялся. — Ну конечно, мистер Поттер, — улыбнулась Лили, — архитектура — явно не твоё призвание. Джеймс, сидевший на диване, рассмеялся в ответ. — Не слушай маму, Гарри. Настоящие гриффиндорцы сначала рушат, а потом героически строят заново. Он легко подхватил сына на руки и закружил по комнате. Гарри счастливо засмеялся, цепляясь маленькими пальцами за отцовскую мантию. — Видишь? Уже летает лучше, чем я в его возрасте, — с гордостью произнёс Джеймс. — Не сомневаюсь, — покачала головой Лили. — И это меня совсем не успокаивает. Они рассмеялись. Гарри широко зевнул, потёр кулачком глаза и тихонько захныкал. — Похоже, кто-то устал, — ласково сказала Лили, забирая сына из рук Джеймса. — Попробую уложить его. — Она поцеловала мужа в щёку и медленно поднялась по лестнице. В детской было темно и тихо. Лили осторожно уложила Гарри в кроватку, поправила одеяло и провела ладонью по его растрёпанным волосам. Мальчик продолжал тихонько хныкать. — Тише, мой хороший... мама рядом... Она негромко напевала колыбельную, пока дыхание Гарри постепенно не стало ровнее. Именно тогда её охватило странное чувство. Лили замолчала. Что-то было не так. Без всякой причины по спине пробежал холод. Огонёк ночника едва заметно дрогнул. Лили медленно повернула голову к окну. Туман за стеклом казался слишком густым, неподвижным. Она попыталась убедить себя, что просто устала. Внизу было тихо. Настолько тихо, что она отчётливо услышала негромкий стук во входную дверь. — Странно... — пробормотал Джеймс, поднимаясь с дивана. Он даже не насторожился. Наверное, кто-то из соседей. Или запоздалые дети, решившие заглянуть за сладостями. Выходя в прихожую, он машинально снял мантию и бросил взгляд на диван. Его волшебная палочка осталась лежать между диванных подушек. «Сейчас вернусь», — мелькнуло у него в голове. Он подошёл к двери и, не подозревая ничего дурного, повернул ручку. Дверь медленно распахнулась. На пороге стояла высокая фигура в чёрной мантии. Холод ворвался в дом раньше, чем Джеймс успел осознать, кого видит перед собой. Мир словно замер. — Лили... — выдохнул он. И уже во весь голос закричал: — Лили, бери Гарри и беги! Он инстинктивно бросился назад, к дивану, где осталась палочка. Но было поздно. Зелёная вспышка озарила прихожую. Заклятие ударило в грудь Джеймса раньше, чем его пальцы коснулись рукояти палочки. Он замер. В глазах на мгновение вспыхнуло отражение изумрудного света. Потом ноги подкосились. Бездыханное тело тяжело рухнуло на пол гостиной, рядом с рассыпанными деревянными кубиками и маленькой игрушечной метлой Гарри. Детский смех, ещё несколько секунд назад наполнявший дом, сменился звенящей, неестественной тишиной. Не задержав даже взгляда на убитом, Тёмный Лорд переступил через тело Джеймса и медленно направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Каждый его шаг гулким эхом отдавался в притихшем доме. Там, наверху, его ждала последняя дверь. Шаги на лестнице приближались. Тяжёлые, размеренные и неотвратимые. Каждый удар подошвы о деревянные ступени звучал так, словно сама ночь отсчитывала последние мгновения. Лили метнулась к детской кроватке и опустилась перед сыном на колени. Руки дрожали, но, подхватив Гарри, она прижала его к себе с такой силой, будто хотела заслонить собственным сердцем. Мальчик тихо всхлипывал, испуганный внезапным холодом. Зеленоватые отблески вспыхивали на стенах, проникая сквозь щели между половицами, а оконные стекла стремительно покрывались узорами инея. Лили прижалась лбом к тёплому лбу сына. — Гарри... послушай меня, мой маленький... — прошептала она, захлёбываясь слезами. — Мама тебя любит. Папа тебя любит. Очень... очень сильно. За дверью раздался негромкий щелчок. Ручка медленно повернулась. Лили продолжала говорить, не сводя взгляда с сына. — Ты должен жить... Слышишь? Ты будешь жить. И что бы ни случилось... не бойся. Я всегда буду рядом. Дверь детской сорвалась с петель и с оглушительным грохотом рухнула внутрь комнаты. В проеме возникла высокая фигура в черной мантии. Воздух вокруг нее дрожал от темной магии. Комната стремительно теряла тепло. Даже пламя свечи стало почти бесцветным. Лили осторожно положила Гарри обратно в кроватку. Затем поднялась. И раскинула руки, закрывая собой сына. — Отойди. Она молча покачала головой. — Отойди. В ответ — лишь слезы на щеках. — Последний раз. Отойди. — Нет. Это слово прозвучало тихо. Но тверже любого заклинания. В этот миг мир словно задержал дыхание. За тонкой тканью привычной реальности, там, где человеческий взгляд уже не мог различить ни времени, ни пространства, возникло Нечто. Не человек и не призрак, не скелет в саване. Лишь высокая фигура, сотканная из абсолютной тьмы, похожая скорее на разрыв в самой ткани мироздания, чем на живое существо. Она не имела лица, но само ее присутствие ощущалось древнее звезд и старше памяти. Безмолвный свидетель, перед которым когда-нибудь склонится всякая жизнь. Она не приближалась,а лишь смотрела. Зеленое сияние сорвалось с кончика палочки. — Авада Кедавра! Луч ударил Лили прямо в грудь.Она не вскрикнула.Лишь едва заметно вздрогнула, продолжая смотреть на Гарри. И в то самое мгновение, когда жизнь покидала ее тело, произошло невозможное. Воздух вокруг кроватки дрогнул. Любовь, которой было отдано все без остатка, обрела форму. Невидимая преграда вспыхнула мягким золотисто-багровым светом, словно раскаленное стекло, прозрачное и живое. Она не была заклинанием. Не принадлежала ни одной известной миру магии. Она была выбором. Жизнь — за жизнь. Тело Лили медленно опустилось на пол, но сияние не исчезло. Оно осталось рядом с Гарри. На одно неуловимое мгновение безмолвная Тень словно склонила голову перед совершившейся жертвой. Темный волшебник перевел палочку на ребенка. Еще одна зеленая вспышка прорезала комнату. Луч ударил в невидимый барьер. И реальность содрогнулась. Раздался звук, похожий одновременно на расколовшуюся горную породу и на звон гигантского колокола. Казалось, сама ткань мира треснула, не выдержав столкновения двух непримиримых сил. Защитный свет не рассеялся. Он принял удар. Зеленое пламя исказилось, свернулось само в себя, словно поток, натолкнувшийся на непреодолимую преграду. В этот миг даже безмолвная Тень остановилась. Будто впервые за бесчисленные века увидела нечто, выходящее за пределы привычного порядка. Луч дрогнул. Развернулся. И с сокрушительной силой устремился обратно. Ослепительная вспышка поглотила комнату. Взрыв магической отдачи разнес часть стены и крыши. Щепки, штукатурка и клочья детских обоев взметнулись в воздух. Крошечный осколок обратного удара полоснул Гарри по лбу. Кожа лопнула. По лицу потекла тонкая струйка крови, оставляя на лбу рваный шрам, напоминающий молнию. Комнату наполнил пронзительный, нечеловеческий крик. Темная магия вырвалась наружу бушующим вихрем. А затем... Наступила тишина. Лишь плач младенца нарушал ее. Кровь медленно стекала по его виску, смешиваясь со слезами. Рядом неподвижно лежала Лили, все еще словно заслоняя собой сына. За разбитым окном продолжал кружиться холодный осенний туман. А где-то далеко, за пределами разрушенного дома, магловские дети по-прежнему смеялись, собирая сладости в ночь Хэллоуина, не подозревая, что в этот миг история изменила свое течение.