Часть 4. Прогулка в декабрьской тишине.

Через два дня тренер Тейлор прислал Майку сухое смс: «Прогулки. Свежий воздух. Минимум 40 минут в день. Движение стимулирует кровообращение и волю. Врач Хоппер согласен». Майк сжал телефон так, что треснул чехол. Теперь он ещё и сиделка для прогулок. Он написал Оди: «Завтра в одиннадцать. Гулять. Будь готова». Ответ пришёл почти мгновенно: «Окей. Куда?» Он тупо уставился на экран. Куда? В его мире были только маршруты от дома до спорткомплекса и обратно. «В парк», — отписал он наугад. На следующее утро он застал её уже одетой. На ней была тёплая куртка с меховым капюшоном, свалянная из шерсти ярко-синяя шапка и толстые варежки. Она выглядела как студентка, собравшаяся на лекцию, а не как инвалид. Эта нормальность снова вызвала у Майка странное раздражение. — Ты это… как спустишься? — неуклюже спросил он, глядя на узкую лестничную клетку. В лифте табличка «Не работает». — Задом, — просто ответила Оди. — По ступенькам. По одной. Это долго. Если ты не против помочь… обычно Макс или соседка меня просто… переносят. И коляску отдельно. Мысль о том, чтобы взять её на руки, вызвала у Майка панический спазм. Это было слишком интимно, слишком по-настоящему. — Нельзя проще? — пробормотал он. — Нет, — она смотрела на него прямо, без упрёка. — Или так, или мы гуляем на балконе. Он провёл рукой по лицу, вздохнул. «Хоккей, — напомнил он себе. — Всё ради хоккея». — Ладно. Как это делается? — Подожди секунду. — Она застегнула на ногах специальные ремни, фиксирующие ступни на подставках. — Чтобы не болтались. А теперь… встань спереди. Я возьму тебя за шею, а ты возьмёшь меня под коленями. Как на руках. Только, пожалуйста, крепко. Майк подошёл, чувствуя себя полным идиотом. Он наклонился. Она осторожно обвила его шею руками. Её дыхание было тёплым и близким. Уиллер поддел её под колени и поднял. Она была невесомой, как пушинка, но в этом была какая-то жуткая, обманчивая лёгкость. Майк боялся сжать сильнее, чтобы не сделать больно, и боялся ослабить хватку, чтобы не уронить. — Всё хорошо, — тихо сказала Хоппер ему почти в ухо. — Я держусь. Парео спустился по лестнице, стараясь не смотреть в её лицо. Потом вернулся за коляской, сложил её и вынес. Процесс посадки обратно в коляску на улице был ещё более неловким, но они справились. Когда она, наконец, устроилась, поправляя шапку, Майк увидел, что она покраснела. От напряжения или от смущения, он не знал. Сам он чувствовал, как уши горят огнём. Парк был близко. Декабрьский воздух был колючим и чистым. Снег скрипел под колёсами её коляски и его ботинками. Они ехали по расчищенной аллее мимо голых, припорошенных инеем деревьев. Вокруг было почти безлюдно. Тишину нарушал только далёкий смех детей с горки. Первые десять минут они молчали. Майк катил коляску, уставившись в спину её куртки. Он чувствовал себя водителем дурацкого экипажа. — Здесь красиво, — наконец нарушила тишину Оди. — Я раньше часто тут бегала. По утрам. Прямо по этой аллее. — Мм-хм, — промычал Майк в ответ. — Тебе нравится зима? Ну, кроме хоккея? — Зима — это сезон. Для хоккея. Больше ничего. — А я обожаю первые снегопады, — она говорила мягко, будто боялась спугнуть хрупкое перемирие. — И запах мороза. И то, как всё становится тихим. — Пока кто-нибудь не начнёт орать на льду, — огрызнулся он. Она замолчала. Он тут же пожалел о своей резкости, но извиняться не стал. Они проехали ещё немного. — Расскажи про свой последний матч, — снова попробовала она. — Тот, после которого… ну, ты знаешь. Его сжало внутри. «Мазила». Удар по щеке тренера. — Нечего рассказывать. Играли плохо. Я играл хуже всех. — Не верю, — она обернулась, чтобы посмотреть на него через плечо. — Тейлор не стал бы возиться с тобой, если бы ты был плох. Он бы просто выгнал. Её логика была обескураживающе простой и точной. Майк не нашёлся, что ответить. — Он говорит, у тебя талант, но голова не на месте, — продолжала она, глядя вперёд на дорожку. — Что ты играешь один против всех, даже против своих. — Он тебе это сказал? — удивился Майк. — Нет. Я догадалась. По тому, как ты делаешь упражнения. Ты же и со мной так же — один против моих ног, против боли, против врачей. Как будто это матч, который нужно выиграть любой ценой. Её слова попали прямо в цель. Он остановился, перестав толкать коляску. — А как иначе? — его голос снова зазвенел сталью. — Другого способа нет! Сидеть и ныть, как некоторые? Жалеть себя? Это ни к чему не приведёт! Уиллер увидел, как её плечи напряглись. Оди не обернулась. — Я не ныла, — очень тихо сказала Джейн. — Я просто устала. От боли. От пустоты. От того, что все хотят от меня «желания», но никто не спрашивает, откуда его взять, если всё, что ты любил, отняли. — А тебя кто-нибудь спрашивал, хочу ли я быть тут, твоей бесплатной сиделкой?! — вырвалось у него. Все его обиды, злость, страх за будущее хлынули наружу. — Меня поставили перед фактом! Или ты, или никакого хоккея! И ты сидишь и философствуешь про снег и желания! Да заткнись ты уже! Майк кричал. Его голос раскатился по заснеженному парку, спугнув пару ворон. И тут же он увидел, как она сгорбилась, как будто от удара. Как её варежка потянулась к лицу и замерла. Как её плечи начали мелко-мелко дрожать. Он обошел сбоку и увидел. По её бледным, раскрасневшимся от мороза щекам катились слёзы. Она плакала беззвучно, просто закрыв лицо руками, и от этого было в тысячу раз хуже. Паника, острая и тошная, сменила ярость. Он накосячил. Опять. Уиллер сделал больно тому, кто и так сломан. И не просто кому-то — а ей. Единственному человеку, который сейчас был его пропуском обратно в жизнь. «Нет, — пронеслось в голове. — Не поэтому». Майк опустился на корточки рядом с коляской, не касаясь её. — Оди… Эй. — Его голос сорвался. — Я… чёрт. Прости. Я не хотел… Я просто… Она опустила руки. Её глаза, полные слёз, были огромными и бездонно-печальными. — Ты хотел, — прошептала Джейн. — Ты всегда хочешь выплеснуть свою злость. И я — самый удобный вариант. Потому что не дам сдачи. Не убегу. — Это неправда, — слабо возразил Майк, но в её словах была горькая правда. — Правда, — Хоппер вытерла лицо варежкой, сделала глубокий, прерывистый вдох. — Но я прощаю. Потому что ты прав в одном. Нытьё ни к чему не ведёт. И… ты здесь. Несмотря ни на что. Даже если тебя заставили. Майк не знал, что сказать. Он чувствовал себя последним подонком. Уиллер поднялся. — Пойдём дальше? — тихо предложил. Оди кивнула. Они снова двинулись по аллее. Теперь он катил коляску медленнее, осторожнее обходя неровности. — Про матч… — начал он, глядя прямо перед собой. — Мы проиграли «Бурям» 1:4. Единственную шайбу забил я, но это не считалось. Я полез в драку, потому что один тип назвал меня мазилой. А потом… задел тренера. Всё. — Почему он назвал тебя мазилой? — Потому что я не забил пустой гол с трёх метров. И потому что я играл один. Все они… они просто не успевают. Не понимают. Джейн слушала молча. — Знаешь, в фигурном катании тоже есть командные соревнования, — сказала она после паузы. — Но когда ты один на льду, под всеми прожекторами, самое страшное — это не упасть. А самое одинокое — это встать после падения и улыбаться, когда внутри всё разбито. Может, и в хоккее так же? Ты один забиваешь, и один падаешь. И несёшь всё на себе. Майк смотрел на её прямую спину. Хоппер понимала. По-настоящему понимала. Не как тренер, который видел статистику, и не как партнёр по команде, который видел только свою выгоду. А как человек, который тоже знал цену падению и цене одиночества на публике. — Может быть, — хрипло согласился хоккеист. Они доехали до конца парка и развернулись. На обратном пути они уже не молчали. Оди рассказывала, как училась первому тройному прыжку, как бабушка шила ей платья для выступлений. Он, скрипя зубами, делился историями о тренировочных лагерях и дурацких традициях команды. Когда они снова оказались у её подъезда и Майк, уже с меньшей неловкостью, перенёс её и коляску наверх, в квартире пахло уже не только тоской, но и холодным зимним воздухом, который они принесли с собой. — Спасибо за прогулку, — сказала Оди, снимая шапку. Её волосы рассыпались по плечам. — И… за извинение. — Да ладно, — Уиллер потупился, снова чувствуя неловкость. — Завтра снова упражнения. В девять. — Жду, — Джейн улыбнулась. Слабо, но искренне. И на этот раз улыбка достигла её глаз, сделав их чуть менее печальными. Майк вышел на улицу. Мороз щипал щёки. Он засунул руки в карманы и пошёл, глядя под ноги. В голове стучала одна мысль: «Она простила. Почему?» И ещё одна, более тревожная: когда он кричал «заткнись», его бесила не только её речь. Его бесило то, что её тихий голос, её попытки достучаться, задевали что-то глубоко внутри, что он годами старательно замораживал, как лёд на поверхности озера. А сегодня он дал трещину.