Часть 6. На коньках.

Прошла ещё неделя. Тихая, упорная, лишённая прежних вспышек ярости. Майк приходил, они делали упражнения. Он стал внимательнее — следил, чтобы она не перенапрягалась, подкладывал подушку под спину, если видел, что она устала. Он почти не грубил. Это новое, осторожное поведение сбивало Оди с толку больше, чем его крики. Однажды, разминая её ступню, Уиллер спросил, не глядя в глаза: — А что ты любила больше всего? На льду. Не прыжки или оценки. А просто так. Оди задумалась. Её пальцы на руках теребили край одеяла. — Чувство полёта, — тихо сказала она. — Когда раскручиваешься в прыжке, мир исчезает. Остаётся только музыка внутри и эта… невесомость. А ещё — скольжение. Длинные дуги по краю катка, когда кажешься себе быстрой и свободной, как птица. Майк кивнул, как будто запоминал. Больше они об этом не говорили. А потом наступил тот день. Уиллер пришёл не с пустыми руками. За его спиной болтался объёмистый спортивный рюкзак. — Собирайся теплее, — сказал он, не входя дальше прихожей. — Поедем. — К врачу? — насторожилась Оди. — Нет. Куда лучше. Хоккеист отказался объяснять дальше. Интригованная и слегка встревоженная, Оди надела свою самую тёплую одежду. Майк перенёс её вниз, уложил коляску в багажник одолженной у друга машины и повёз за город. Они ехали молча, но напряжение было иным — не враждебным, а почти предвкушающим. За окном мелькали заснеженные поля, тёмные леса. Наконец, парень свернул на грунтовку, ведущую к небольшому лесному озеру. Оно было известно среди местных — чистый лёд, никого зимой. Автомобиль остановился на опушке. Озеро лежало перед ними, как огромное зеркало, вставленное в оправу из инея и сосен. Лёд был идеально гладким, без единой трещинки, отражая бледное зимнее солнце. Тишина стояла абсолютная, звонкая. — Зачем мы здесь? — прошептала Оди, и в её голосе прозвучало что-то, от чего у Майка сжалось сердце. Не страх, а почти благоговение. Не отвечая, Уиллер вытащил из багажника коляску, помог ей устроиться, а потом вскрыл молнию своего рюкзака. Оттуда он извлёк две пары коньков. Одни — её старые, профессиональные, с длинным, изящным лезвием, которые, как потом признался, выпросил у её тренера по фигурному катанию. Другие — его хоккейные, массивные, с ботинками, потертыми в кровь. Оди замерла, уставившись на коньки. Потом медленно подняла на Майка широко раскрытые глаза. В них было столько потрясения, надежды и ужаса, что он поспешил заговорить. — Ты сказала, что скучаешь по льду. По чувству скольжения. — Майк говорил неуверенно, подбирая слова. — Я не могу дать тебе полёт. Но скольжение… Может, смогу. Если хочешь. Джейн не могла говорить. Она только кивала, быстрыми, короткими кивками, а слёзы уже текли по её лицу, но это были не слёзы отчаяния. Он видел разницу. Хоккеист опустился перед ней на колени на снег, достал её коньки. Снял с её ног тёплые ботинки и толстые носки. Её ступни были бледными и холодными. Он принялся аккуратно, с неожиданной нежностью, надевать их, затягивать шнурки. Его большие пальцы протирали лезвия от случайного снега. Он делал это с такой концентрацией, будто готовил к выходу на лёд самого ценного игрока. — Готово? — спросил Майк, поднимая взгляд. Оди снова кивнула, сжимая ручки коляски так, что костяшки побелели. Он встал, надел свои коньки, потом подошёл к ней. — Держись крепко. Уиллер взял её и поднял. Она обвила его шею. Кареглазый отнёс её на лёд, поставил на лезвия, но не отпускал, полностью принимая её вес на себя. Её ноги в коньках беспомощно скользили в разные стороны. — Я тебя держу, — тихо сказал он. — Расслабься. Просто… почувствуй лёд. И поехал. Медленно, осторожно, как буксир, везущий хрупкий корабль. Сначала просто по прямой. Лезвия её коньков шипели по идеальному льду, оставляя едва заметные параллельные линии рядом с грубыми следами его хоккейных коньков. Джейн сначала была скована, вся — ожидание падения. Но потом… Потом она подняла голову. Вдохнула полной грудью морозный воздух. И закрыла глаза. — Да, — выдохнула она. — О, Боже, да. Это был не крик, а молитва. Майк почувствовал, как напряжение спадает с её плеч, как она чуть смещает вес, доверяясь ему. Уиллер повернул, начал делать широкий круг по озеру. Ветер свистел у них в ушах, солнце слепило глаза, отражаясь от белоснежного безмолвия вокруг. — Быстрее? — Да! Хоккеист увеличил скорость. Теперь они летели, и её волосы развевались у него из-под шапки, щекоча щёку. Она засмеялась. Тихий, срывающийся, давно забытый звук. Майк никогда не слышал, чтобы она смеялась. Это был лучший звук на свете. Парень катался с ней, пока его руки и спина не заныли от непривычной нагрузки. Они сделали бесчисленное количество кругов. Иногда Майк отпускал одну руку, и Оди, держась за него, вытягивала свободную руку в сторону, как делала когда-то в своих программах. Её лицо сияло. Она была живой. По-настоящему живой впервые за много месяцев. Наконец, он замедлился, почти остановился. — Слушай, — сказал Майк, переводя дыхание. — Я попробую… держать тебя только за руки. Ты просто попробуй… мыслительно… оттолкнуться. Хоть на сантиметр. Просто представь. Он развернул её лицом к себе, взял обе её руки в свои. Они стояли посреди бескрайнего льда, как две одинокие фигуры в хрустальном шаре. — Я… я не смогу, — прошептала она, но в её глазах горел азарт. — Просто попробуй. Ничего страшного, если не получится. Я не уроню. Оди закусила губу, сосредоточилась. Она смотрела вниз, на свои коньки, впившиеся в лёд. Всё её тело напряглось в попытке послать команду, которая уже долго времени не доходила до цели. Майк видел, как дрожат её губы, как на лбу выступает испарина, несмотря на мороз. Ничего не произошло. Оди попробовала ещё раз. И ещё. Лицо её пылало от усилия. Но ноги лежали мёртвым грузом. Напряжение спало, сменившись горьким разочарованием. Она опустила голову. — Видишь? Ничего. Пустота. — Не пустота, — возразил Майк твёрдо. — Ты пыталась. Ты действительно пыталась. Впервые. Это уже что-то. Джейн подняла на него глаза, полные слёз. Но сейчас это были слёзы не от боли, а от чего-то другого. От того, что он увидел её попытку. Признал её. — Спасибо, — сказала девушка так тихо, что он почти не расслышал. — Спасибо за это. Уиллер просто кивнул, снова взял её на буксир и повёз к берегу. Обратный путь в машине был молчаливым, но это было мирное, уставшее молчание. Когда они вернулись в её квартиру, уже смеркалось. Хоккеист помог ей переодеться в домашнее, разогрел суп. Они ели на кухне, и Оди не переставала улыбаться — маленькой, счастливой, чуть растерянной улыбкой. — Это был лучший день с того времени как я перестала ходить, — призналась Оди, отодвигая тарелку. — Да? — он удивился. — Мы же ничего не добились. В смысле… ноги. — Мы добились гораздо большего, — Джейн посмотрела на него. — Ты вернул мне кусочек себя. Который я думала, что потеряла навсегда. Майк не нашёлся, что ответить. Он чувствовал себя странно — не героем, а скорее… на нужном месте. Впервые за долгое время. Парень помыл посуду. Когда выходил из кухни, Оди уже дремала в кресле, укутавшись в плед, с улыбкой на губах. Он осторожно разбудил её. — Иди в кровать. Вымоталась. — Мм-хм, — Хоппер послушно позволила отвезти себя в спальню и помочь лечь. Парень уже собирался уходить, когда она окликнула его: — Майк? — Да? — Ты… можешь остаться? Ненадолго? — девушка смотрела куда-то в сторону, смущённая своей просьбой. — Просто… после такого дня возвращаться в пустую квартиру… как-то сразу тяжело. Тот замер. Остаться? Спать здесь? Это пересекало какую-то новую, невидимую границу. — Я… на диване, — неожиданно для себя сказал Майк. — Если не против. — Не против, — Оди улыбнулась, и в её глазах отразилось облегчение. Он вышел, прикрыл дверь. Погасил свет в гостиной. Устроился на диване, который был слишком короток для его роста. Снаружи завывал ветер. Из-за двери в спальню доносилось её ровное дыхание. Майк лежал в темноте и думал. Думал о её смехе на льду. О том, как её лицо преобразилось. Думал не о процентах и не о хоккее. Думал о том, что сегодня он сделал что-то хорошее. Просто так. И это чувство — тёплое, непривычное — было гораздо ценнее, чем адреналин после забитой шайбы.