Визит

На следующий день утро началось не с ароматного кофе, а с резкого трезвона домашнего телефона. Звонили родители Вероники. Их взволнованные голоса сообщили: они уже едут на электричке, чтобы срочно забрать дочь и отправиться всем вместе к бабушке. Тем временем друзья Вероники превратились в настоящую домашнюю бригаду, готовя её квартиру к встрече с родными. Ровно в два часа дня, словно по расписанию, на пороге появились родители Вероники. Однако их планы мгновенно перечеркнул Тони (полное имя — Энтони), который с таким радушием обрушился на гостей, что те, смущённо улыбаясь, согласились задержаться. Вместе с родителями приехала и бабушка. Пока чайник закипал, они решили осмотреть квартиру, и для людей, чья юность прошла в СССР, это стало испытанием. На полках лежали зарубежные журналы и кассеты, на стенах кричали плакаты Queen и «Кино». Бабушке Вероники захотелось сорвать эти плакаты и начать нотацию. Но постепенно они начали понимать, кто живёт в этой квартире. Парень четырнадцати лет. Альбинос. Его облик был поразителен: волосы цвета льняного молока, ниспадавшие до плеч, и полупрозрачная кожа, сквозь которую угадывались голубоватые прожилки. Но больше всего цепляли глаза — не жёлтые, как часто думают, а тёплого янтарного оттенка, как разбавленный мёд, с розоватой обводкой вокруг зрачков. В них светился ум и какая-то древняя, не по годам, усталость. Он был удивительно добрым и общительным. Глядя на него, было невозможно поверить, что его родителей не стало в День Победы — 9 мая 1990 года. Одет он был в выгоревшие чёрные джинсы и просторную толстовку с капюшоном. — Тони, а почему у тебя такие волосы? Совсем белые... — спросили они. Он тряхнул прядью, и солнечный луч, упавший в окно, зажёг в его прядях серебристое сияние, словно иней. — Альбинизм. От рождения. Солнце мне вообще не друг, — он усмехнулся, — а волосы эти стригу, но они упрямые. Брить налысо — не моё, как-то... чужой в зеркале становишься. Он помолчал и добавил тише: — Я один живу уже почти год. Сам себе всё делаю. Родители Вероники указали на его толстовку: — А это… что за одежда у тебя такая… странная? — Это мне друг дарил. Главное, что удобно. Голос бабушки резко врезался в разговор: — А форма школьная у тебя где, милок, приготовлена? Через неделю в школу. Идти-то в чём собрался? Тони опустил глаза. — Ту, которая была, уже не носить. А новую… сейчас не до того. Всё дорого, ничего нет. И кому она теперь нужна? — Он инстинктивно поправил капюшон, будто пытаясь спрятаться. — Вот и ношу, что есть. Тони принёс щедрое угощение к чаю, но бабушка спросила о горячем. Он, засучив рукава с Вероникой, приготовил ужин. Взрослые были поражены его самостоятельностью. После трапезы, в тишине, Тони взял гитару. Он начал играть. Когда он закатал рукава, чтобы зажать баррэ, все увидели не только порезы. На его бледной, почти фарфоровой коже рук любые отметины — и старые шрамы, и свежие порезы — проступали с пугающей, графической чёткостью, как чернильные линии на пергаменте. На таком фоне они казались ещё более умышленными и трагичными. Взрослые, обменявшись взглядами, решили сделать вид, будто ничего не заметили. А потом наступило время уезжать. Тони обнял Веронику и передал ей сумку с подарками и свой конвертик со сбережениями. И они уехали в деревню, где Вероника получила сполна за свой побег. Её каникулы превратились в трудовую повинность, а подарки друзей были отобраны.