Заказной терракт

На следующий день после уроков Тони встретился с посредником. Встреча была быстрой и мрачной, в полутьме заброшенного цеха, где пахло ржавчиной и пылью. — Короче, заказчик — одна из шишек в КПСС, — сипло прошептал посредник, выдыхая струйку дыма. — Задача не для слабонервных. Нужно убрать сразу двух зайцев: наркодилера, который стал слишком шуметь, и… одного из руководителей ЦК. Они вместе в одной машине. Конвой. Тони молча кивнул, чувствуя, как холодок пробежал по спине. Работать против системы изнутри — игра со смертью в квадрате. — Колонна проедет по улице Горького 18 января, в 10:30. Твоя задача — сделать это чисто. Можно взрывчатку, можно снайперку — неважно. Главное, чтобы после тебя остались только тени и вопросы. Чтобы тебя не увидели, не вычислили и, само собой, не прихлопнули. Понял? Тони взял конверт с фотографиями, маршрутом и авансом. Бумага была на удивление толстой, официальной. Ирония судьбы: приказ на ликвидацию высокопоставленного партийца отпечатан, скорее всего, на той же машинке, что и его собственные похвальные грамоты. «ЦК борется с наркомафией, устраняя конкурентов и неудобных свидетелей разом», — мелькнула у него циничная мысль. Он прятал конверт во внутренний карман, когда посредник добавил, уже поворачиваясь к выходу: — И помни, парень. Если провалишься, они тебя не просто убьют. Тебя стирают с истории, как опечатку в секретном приказе. Будто тебя и не было. Дверь захлопнулась. Тони остался один, в гулкой тишине, держа в руках не просто заказ. Держа маленькую, идеально рассчитанную мину, которая должна разорвать самую сердцевину системы. И первый шаг к этому он сделал, только-только закрыв за собой школьный учебник по истории. На следующий день Тони завернул в тот самый хозяйственный магазин на окраине, где за прилавком уже много лет стояла мать Лёни — Тамара Ивановна. Место было особенное: здесь, меж банок с краской и катушек проволоки, знающие люди могли приобрести кое-что покрепче бытовой химии. Звякнул колокольчик над дверью. В небольшом помещении пахло олифой, пылью и спокойствием советской повседневности. — Привет, ребята, — кивнул Тони, сначала затянувшейся Тамаре Ивановне, а затем ее сыну Лёне, который что-то копался в ящиках с гвоздями на заднем плане. Тамара Ивановна смерила его взглядом, в котором читалась усталая мудрость человека, повидавшего всякое. Она вытерла руки о синий халат. — Тони. Редкий гость, — сказала она без улыбки. — Что тебе нужно? Опять кран починить? Тони приблизился к прилавку, понизив голос до доверительного, почти будничного тона, каким заказывают не сахар, а нечто более серьёзное. — Да по мелочи, Тамара Ивановна. Можно пачку «Беломора». И, пока я тут… несколько килограммов взрывчатки, если не затруднит. И СВД с бронебойными патронами. Для… хозяйственных нужд. Наступила тишина, нарушаемая лишь тиканьем старых часов на стене. Лёня замер с гвоздём в руке. Тамара Ивановна лишь тяжело вздохнула, будто он попросил не тротил, а очередную банку гвоздей, которая завалялась на верхней полке. — Взрывчатка нынче дорожает, золотце, — отозвалась она наконец, покосившись на календарь с видами Сочи. — А «Светку» тебе с оптикой или так? «Мне с оптикой, — небрежно бросил Тони, будто речь шла о выборе лупы для марок. — Чтобы на больших расстояниях… животных рассматривать. Редкие виды». Он встретился взглядом с Тамарой Ивановной. В её глазах мелькнуло что-то похожее на скучающее понимание. Охотник на редкие виды из ЦК, — казалось, промелькнуло у неё в голове. — Деньги у меня имеются, — добавил он, чтобы разрядить молчание, и положил на заляпанный краской прилавок две хрустящие, новенькие стодолларовые купюры. «Косаря». Зелёные портреты Франклина выглядели здесь вызывающе инородно, словно тропические бабочки, залетевшие в склад стройматериалов. Лёня присвистнул. Тамара Ивановна же лишь прикрыла их ладонью, быстрым и привычным движением. — С оптикой значит, — кивнула она, и деньги бесшумно исчезли в складках халата. — Для наблюдения. Понятно. Завтра к вечеру будет готово. Заходи, «юный натуралист». На следующий день, семнадцатого января, Тони вновь зашёл в магазин. Колокольчик прозвенел тем же унылым, привычным тембром. Всё было готово. Без лишних слов, Тамара Ивановна вынесла из подсобки два непрозрачных пакета. В одном лежала разобранная СВД с прицелом ночного видения — мёртвый стеклянный глаз. Рядом — коробки с бронебойными патронами. Второй пакет был тяжелее и мягче: несколько килограммов пластичной взрывчатки С4, завёрнутые, как неаппетитный фарш, и детонаторы, похожие на карандаши для смертельных чертежей. Тони молча взял пакеты. Их вес казался не физическим, а скорее моральным — тяжесть предстоящего выбора. — Удачи, — сухо, без интонации, бросила ему вслед Тамара Ивановна, когда он уже выходил. Не «счастливо», не «будь осторожен». Именно «удачи». В их общем деле это было единственно правильным пожеланием. А Тони, вернувшись домой, приступил к последним приготовлениям. В его комнате теперь витали запахи оружейной смазки и холодного металла. Он собрал СВД с сосредоточенностью хирурга. Одежда — тёмная, безликая. С4 он довёл до боевой готовности, вложив в пластичную массу детонатор — её холодное электронное сердце. В голове выстроился чёткий план. Он заложит заряд там, где тень от водонапорной башни ложится на асфальт. Бомба ляжет в утробу города и будет ждать. И вот конвой… чёрные «Волги». И момент, когда холодная сталь окажется ровно над горящим сердцем заряда. Бабах. Не взрыв — именно взлёт. Рык огня, разрывающий тишину. Сталь, превращающаяся в лепестки смертоносного цветка. «Мирные не пострадают», — отчеканил он про себя. Власть любит свои тайны. Улицу перекроют задолго до проезда кортежа — для «проезда важного лица». Они сами очистят для него полигон. Он убивал в вакууме, созданном системой для её же собственных людей. Заряд был готов. Винтовка — чиста и смертоносна. Оставалось только дождаться рассвета, когда серое январское небо нависнет над городом, и время начнёт свой неумолимый отсчёт до десяти часов тридцати минут. На следующий день, 18 января 1991 года, небо над городом висело низко и серо, словно промокшее ватное одеяло. Он отпросился с уроков, склонившись над партой и сжав виски пальцами. — Голова раскалывается, — выдавил он. Классная руководительница махнула рукой. — Иди, Тони. Выздоравливай. На старенькой «Яве» он петлял по закоулкам, пока не выехал к запланированной точке — старому пятиэтажному дому на соседней улице. Его заброшенный чердак был идеальной скрытой позицией. Перед ним открывалась идеальная картина. Прямая, как стрела, часть улицы Горького. И — мёртвая зона для наблюдателей из кортежа. Он разложил СВД. Часы показывали 9:47. И началось ожидание. Самая мучительная часть. Часы показывали 10:17. Внезапно, как по невидимой команде, жизнь на отрезке проспекта замерла. Внизу, у перекрёстка, два милиционера неспешно перекрыли движение красно-белыми щитами. Обыденность отступила, уступив место церемониальной пустоте. Улица Горького была перекрыта. Словно гигантская ладонь легла на горло города. Наступила тишина — неестественная, звенящая. Они сами создали этот вакуум. Тони прильнул к прицелу. Перекрёсток в его стекле был теперь чист и пуст, как мишень на стрельбище. В этой тишине перед бурей он слышал лишь ровный стук собственного сердца. В 10:35 на замерзшей ленте асфальта показалась процессия. Чёрные «Волги» плыли чинно, с незыблемой уверенностью. Тони пропустил головную машину. Его мир сузился до перекрестия прицела, поймавшего заднее стекло второй «Волги». Палец на спуске был холоднее льда. Выстрел — сухой, резкий хлопок. Крошечная звездочка на стекле, и резкий рывок машины в сторону. Одним выстрелом. Не давая шоку осесть, его палец нажал кнопку на детонаторе. Мир взорвался. Это был удар в грудную клетку города. Огненный кулом рванулся из-под асфальта, поглощая машины. Глухой, всесокрушающий БА-БАХ! От конвоя осталось только искорёженное, дымящееся адское пекло. Тони уже не смотрел. Он был в движении. Винтовка разобрана за тридцать секунд. По спланированному маршруту — во двор, к мотоциклу. Рёв «Явы» потонул в хаосе сирен и криков. Он растворился в паутине переулков, как призрак. Его и правда не заметили. Милиция металась у края огненного котла, но не искала парня на потрёпанном мотоцикле. Правительство узнало об инциденте только через два часа. Когда на место, оцепленное военными, приехали тёмно-синие «Волги» без номеров. Сотрудники КГБ вышли медленно. Их лица были каменными, но в глазах читалась холодная, бездонная ярость. Кто-то внутри системы нанёс удар. И охота только что началась. Через три дня, на пустынной проселочной дороге, из окна старого «Москвича» молча поставили на обочину два поношенных спортивных баула. В гараже, под светом одинокой лампочки, Тони расстегнул молнии. Внутри лежали не деньги. Это была материализованная тишина, цена за два загубленных мира. Пачки стодолларовых купюр, плотные, как кирпичи. Четыре с половиной миллиона долларов наличными. Он провёл ладонью по шершавой поверхности пачки. Этот бумажный монолит был тяжёл, холоден и бездушен. На него нельзя было купить покой. На него можно было купить лишь время, свободу и новое имя. Он захлопнул сумки. Гонорар лежал у его ног, но настоящая плата — внимание тех, кто приезжал на пепелище в тёмно-синих «Волгах», — только предстояло получить. Он купил себе будущее, но сделал его опасно коротким. Деньги были здесь. А долгая тень от улицы Горького тянулась уже за его спиной.