Больница

На следующий день школа гудела, как потревоженный улей. Тони и Лёня, быстро переодевшись в раздевалке, вынырнули в шумный коридор перемены. К ним присоединилась Вероника. Воздух здесь, казалось, звенел от топота ног и обрывков разговоров. И вдруг среди этой серой, усталой толпы января 1992-го они увидели их — Дмитрия и Елизавету. Они стояли у окна, и утренний свет, скупо пробивавшийся сквозь морозные узоры, казалось, специально скользил по ним. Ребята были одеты так, словно шагнули не в школьный коридор, а с глянцевой картинки запретного журнала. Яркие логотипы Gucci на сумке Лизы и аккуратная строчка Louis Vuitton на куртке Дмитрия выглядели вызывающе, почти неприлично. Это была не просто одежда — это был привет из другого мира. Мира, где нет карточек на масло и очередей за хлебом. Конечно, такие вещи могли появиться только оттуда, «из-за бугра», где побывали их родители. Здесь, в промозглой реальности, это смотрелось чудом, которое трудно было потрогать. А рядом Тони заметил охрану. Двое крепких мужчин в скучных костюмах держались чуть поодаль, но взглядом буравили каждого, кто приближался к Дмитрию и Елизавете. Они были лишними в этой картине, как гвозди в хрустале. И сразу всё становилось ясно: родители не на шутку встревожены. Они боялись. Боялись того, что в 1992 году, когда люди озверели от пустых прилавков, за Gucci и Louis Vuitton могут убить или хотя бы раздеть посреди бела дня. Брендовая одежда на фоне всеобщей нищеты выглядела не просто роскошью — она выглядела вызовом. И охрана была единственной тонкой стеной между этим вызовом и голодной злобой толпы. Дмитрий с Елизаветой, сверкнув взглядами поверх чужих голов, наконец заметили Тони, Веронику и Лёню. Компания стояла чуть поодаль, и контраст между ними резал глаз похлеще ножа. Вероника и Тони были в джинсах — обычных, потертых, но своих. Сверху — свитера крупной вязки, на ногах — берцы. Тяжелые, грубые, на толстой ребристой подошве, будто готовые в любой момент притопнуть в такт какому-нибудь панк-року. У Тони подошва была особенно злой — тракторной, на полтора пальца. Такие в 92-м любили те, кто не хотел выглядеть «пижоном», но хотел казаться своим среди своих. Лёня же стоял особняком. На нем были «конверсы» — пусть потертые, но настоящие, — и спортивные штаны, которые тогда называли просто «треники». Вытянутые на коленях, может, штопаные, но удобные. В этой троице угадывалось три разных ответа на вопрос «как выживать и выглядеть»: девичий бунт в берцах Вероники, мальчишеская простота Лёни и тяжёлая, давящая стать Тони. Но Тони среди них выделялся особенно. Он выглядел не просто своим — он выглядел главой. И дело было даже не в одежде. Рост. Под два метра — в те годы, когда даже парни редко доставали макушкой до дверного косяка, Тони возвышался над толпой, как маяк. Его было видно издалека: сначала макушка с длинными белыми волосами, потом уже всё остальное. Волосы — отдельная история. Белые-белые, почти прозрачные, они струились по плечам, как северное сияние, и делали его похожим то ли на рок-звезду, то ли на языческого бога, случайно забредшего в школьный коридор. И довершали картину берцы. Те самые, с тракторной подошвой. Когда Тони шёл, казалось, что пол под ним чуть вздрагивал. В этой обуви, с этим ростом и этими волосами он не просто стоял в компании — он её держал. Один взгляд сверху вниз — и любой бы понял: здесь главный не тот, кто в Гуччи, а тот, кто может смотреть на всех свысока буквально. Дмитрий первым заметил их приближение. Он криво усмехнулся, ткнул локтем Елизавету и процедил достаточно громко, чтобы все вокруг услышали: — Смотрите, кто пришёл! Наша компания с маньяком во главе. Ну что, Тони, сколько людей на этой неделе убил? Елизавета хихикнула, прикрывая рот ладошкой, словно это была самая остроумная шутка на свете. В коридоре повисла пауза — та самая, когда воздух становится тягучим, как патока, и все ждут, что будет дальше. Тони остановился. Медленно, очень медленно перевёл взгляд своих холодных глаз на Дмитрия. Ростом он и так возвышался над ним, но сейчас, в этом напряжении, казалось, стал ещё выше. Длинные белые волосы колыхнулись, когда он чуть склонил голову набок, разглядывая Дмитрия, как энтомолог разглядывает булавку с наколотым жуком. — Какое-то коллекторское агентство, — ответил он ровно, почти ласково. — Тридцать восемь человек порешал. Всех за неуплату. Глаза Дмитрия на секунду испуганно моргнули — он не ожидал, что Тони подыграет, да ещё так страшно. А Тони уже смотрел сквозь него, будто тот пустое место. Вероника рядом хмыкнула, Лёня закашлялся, пряча улыбку. В воздухе снова запахло переменой, но теперь уже другой — той, где победитель определился без драки. Тони уже сделал пару шагов, но остановился. Усмешка тронула его губы — не злая, нет, скорее усталая, как у человека, который вынужден разгонять мух. — Мне за это денежку платят, Дима, — сказал он негромко, но в наступившей тишине коридора каждое слово падало отдельно, увесисто, как камни в воду. — А вот интересно мне другое. Тони сделал шаг к Дмитрию. Один шаг. Этого хватило, чтобы «золотой мальчик» инстинктивно подался назад. — Что ты можешь сделать сам? — Тони обвёл взглядом куртку Louis Vuitton, дорогие часы, холёное лицо. — Без помощи родителей. Без охраны, которая за твоей спиной прячется. А? Дмитрий открыл рот, но Тони ещё не закончил. — Ты даже учишься нормально не можешь. Спроси чего-нибудь — молчишь. Ответь — в трёх словах путаешься. На что ты вообще способен, кроме как папины доллары напяливать и языком трепать? В коридоре стало тихо. Так тихо, что было слышно, как где-то в раздевалке капает вода из крана. Елизавета перестала хихикать и смотрела теперь на свои туфли. А Тони уже потерял интерес к разговору — он просто развернулся и пошёл дальше, бросив напоследок через плечо: — Вот когда хоть что-то сделаешь своими руками — тогда и поговорим. А пока — посиди в своём Гуччи, покрасуйся. Вероника с Лёней молча двинулись за ним. А Дмитрий так и остался стоять посреди коридора — яркий, дорогой, но какой-то вдруг съёжившийся, будто из него выпустили воздух. --- После уроков Тони вышел из школы один — Вероника с Лёней задержались в раздевалке. Февральский воздух ударил в лицо колючей свежестью, снег поскрипывал под ногами. Тони уже свернул за угол, туда, где дорога ныряла в арку сталинского дома, когда услышал за спиной торопливые шаги. Обернуться не успел. Удар в ухо пришёлся сзади — резкий, слепящий, от которого в глазах вспыхнули белые искры. Тони качнулся, попытался ухватиться за стену, но второй удар — под дых — сложил его пополам. Кто-то бил по корпусу, быстро и зло, целя то в рёбра, то в живот. Тони узнал эти удары — дворовые, безжалостные, без единого слова. Он рухнул коленями в снег, потом завалился на бок. Сквозь мутную пелену увидел над собой Дмитрия — раскрасневшегося, с тяжелым дыханием, и Елизавету, которая стояла чуть поодаль, скрестив руки на груди. На её лице застыло брезгливое торжество. — Чё, маньяк, — выдохнул Дмитрий, пиная Тони в бедро, — теперь не так страшно? Где твоё коллекторское агентство? Где твои тридцать восемь? Тони молчал. Он лежал на спине, глядя в серое февральское небо, и считал про себя удары пульса в виске. Снег таял под щекой, затекал за воротник. Холодно. Обидно. Больно. — Пошли, — дёрнула Дмитрия за рукав Елизавета. — Хватит. Они уже отошли шагов на десять, когда тишину февральского вечера разорвало. Выстрел. Один. Гулкий, тяжёлый, он ударил по ушам, заметался между гаражами и стеной дома, многократно отражённый эхом. Где-то взвизгнула сигнализация, залаяла собака. Дмитрий замер на месте, как вкопанный. Краска схлынула с его лица мгновенно — даже в сумерках было видно, каким белым он стал. Елизавета вскрикнула тонко, по-звериному, и вцепилась в его руку. Выстрел пришёлся откуда-то со стороны гаражей. Дмитрий, ломанувшийся было прочь, споткнулся о какую-то арматуру, торчащую из сугроба. Он взмахнул руками, пытаясь удержать равновесие, но тело уже летело вниз. Падение вышло тяжёлым, неуклюжим — он рухнул на бок, и в тишине отчётливо хрустнуло. Дмитрий заорал, схватившись за лодыжку, и покатился по снегу. — Нога! Нога! — голос его срывался на визг. — Кажется, сломал! Елизавета замерла рядом, не зная, то ли бежать, то ли помогать. И в этот момент из-за гаражей вынырнули две фигуры. Лёня и Вероника. Они, видимо, услышали шум драки и рванули на звук — искать Тони. Вероника ахнула, увидев друга на снегу: разбитое лицо, кровь, неестественно подвернутая рука. Она рванула к нему, упала на колени рядом, зашептала что-то, ощупывая голову, проверяя, жив ли. — Тони! Тони, слышишь меня? А Лёня не побежал к Тони. Лёня увидел другое: биту, которую Дмитрий выронил при падении. Она валялась в снегу, чёрная, страшная, ещё хранящая тепло рук, которые ею только что били. Лёня поднял биту медленно, очень медленно. Дмитрий, корчась на снегу, поднял голову и побелел ещё сильнее, чем от выстрела. В глазах Лёни не было злости. Там была ледяная, спокойная решимость. — Не надо, — прохрипел Дмитрий, пытаясь отползти. — Пожалуйста... У меня папа... он вам такое устроит... — Заткнись, — оборвал его Лёня. Он шагнул ближе, занося биту. — Это за Тони. Первый удар пришёлся по здоровой ноге Дмитрия. Хруст прозвучал отвратительно, как ломающаяся ветка. Дмитрий взвыл и свернулся калачиком, захлёбываясь слезами и криком. Елизавета рванула бежать, но далеко не ушла — подвернула ногу на скользком снегу и рухнула лицом вниз. Лёня догнал её в три прыжка, и второй удар — уже по её ногам — прозвучал приговором. Елизавета завыла тонко, по-щенячьи, и затихла, только всхлипывала мелко-мелко. Лёня отбросил биту в сторону. Она ему больше не нужна. Он подошёл к Тони, помог Веронике поднять его. — Пошли, брат, — сказал он тихо. — Мы здесь. Тони с трудом поднялся, опираясь на друзей. Голова кружилась, рёбра ныли, но внутри разгоралось странное, почти злое торжество. Он перевёл взгляд на Веронику и вдруг заметил то, чего не видел раньше — у неё за поясом джинсов торчала рукоятка пистолета. — Это ты стреляла? — спросил он, кивая на оружие. Вероника усмехнулась, поправила куртку, прикрывая ствол. — А ты думал? Первый — холостой, для острастки, — она кивнула в сторону корчащихся на снегу Дмитрия и Елизаветы. — Чтоб не рыпались, пока мы бежали. А если б полезли — следующие были бы боевые. Лёня присвистнул. Тони смотрел на Веронику с новым, незнакомым раньше уважением. Выходит, это не Лёня их спас. Точнее, не только Лёня. Это Вероника своим выстрелом разогнала панику, заставила Дмитрия споткнуться, дала им время подойти. — Откуда у тебя? — спросил Тони хрипло. — У брата заняла, — пожала плечами Вероника. — Говорила же: в 92-м надо быть готовой ко всему. Они пошли втроём — Тони, опирающийся на друзей, оставлял за собой кровавый след на снегу. А за спиной, в темноте двора, остались двое. --- Они прошли шагов двадцать, когда Тони вдруг остановился. Вероника с Лёней, поддерживавшие его с двух сторон, почувствовали, как он резко обмяк, повис на их плечах тяжёлым грузом. — Тони? — Вероника заглянула ему в лицо и похолодела. Оно было белым как снег, даже белее. Губы посинели, а глаза смотрели куда-то сквозь неё, в пустоту. — Мне чего-то... нехорошо, — выдохнул Тони. Голос его звучал глухо, будто из глубокого колодца. — Голова кружится... и раскалывается просто... Зрение темнеет... Вероника... лучше вызови скорую. Прямо сейчас. Последние слова дались ему с трудом. Он ещё пытался держаться, но тело предавало — сотрясение, потеря крови, может быть, перелом основания черепа. Учитель ОБЖ, Иван Петрович, возвращался домой через дворы — короткой дорогой, которую знал ещё с советских времён. Он уже почти вышел к остановке, когда краем глаза заметил какое-то шевеление у гаражей. Сначала подумал: собаки, или пьяные, или просто показалось. Но что-то заставило его свернуть туда. Он увидел троих. Точнее, двоих стоящих и одного — на снегу. Парень с белыми волосами лежал неестественно, голова запрокинута, лицо белое даже в темноте. Второй парень тряс его за плечи и что-то орал. Рядом суетилась девчонка в берцах. Иван Петрович не стал подходить ближе — понял сразу: тут нужна не помощь, тут нужна скорая. И срочно. Он развернулся и, насколько позволяли возраст и одышка, побежал обратно в школу — она была ближе всего. В коридорах уже гасили свет, вахтёрша Надежда Петровна надевала пальто, собираясь домой. Иван Петрович влетел в вестибюль, чуть не сбив её с ног. — Где телефон? — выдохнул он, хватаясь за сердце. — В охране? Дай ключ, быстро! Надежда Петровна ахнула, но ключ достала — выучка старая, не задавать лишних вопросов, когда у людей такое лицо. Иван Петрович ворвался в комнату охраны, сорвал трубку с допотопного дискового аппарата, и, пока крутил диск, уже кричал в пустоту: — Вызывай скорую! Срочно! Там парню дважды по голове битой ударили! Дважды, понимаешь? Живо! ...Лёня уже потерял счёт времени. Казалось, прошла вечность — Тони дышал всё тише, лицо его приобрело страшный, восковой оттенок, и даже окрики уже не помогали. Лёня орал, хлопал по щекам, тряс за плечи, но друг уплывал куда-то в серую мглу. И вдруг — разрыв тишины. Сирена. Сначала далёкая, еле слышная, а через секунду — оглушительная, режущая уши, врывающаяся в тёмный двор, как ангел на колёсах. Из-за поворота вылетела старая «буханка» с красным крестом, визжа тормозами, разбрасывая снег. Дверца распахнулась, ещё до того как машина полностью остановилась. — Где пострадавший? — фельдшер — грузная женщина в замызганном халате — уже бежала к ним с саквояжем. Через минуту Тони уже лежал в машине, укрытый одеялом. Дверцы захлопнулись, сирена взвыла снова, и «буханка» исчезла в ночи. Лёня стоял на коленях в снегу и смотрел вслед. В голове билась одна мысль: успели. Успели! --- Тони прооперировали, когда он наконец пришёл в себя настолько, что смог подписать согласие. Две операции. Одна за другой. Первая — на лице. Хирурги собирали его заново, как мозаику: скулы, челюсть, переносица — всё было разбито ударами биты. Работали долго, почти пять часов. Когда заведующий отделением вышел в коридор к Анне и Борису, он устало улыбнулся: — Сделаем красивым. Будет выглядеть так, будто ничего и не было. Шрамы, конечно, останутся, но мелкие, почти незаметные. Со временем совсем сгладятся. Вторая операция была страшнее. Замена рёбер. Два ребра — левые, нижние — раздроблены в хлам. Осколки чудом не задели лёгкое, но собирать их было бессмысленно. Врачи поставили титановые пластины. Сказали: приживутся, если организм молодой и сильный. После операций Тони перевели в обычную палату. Правда, слово «обычная» тут мало подходило. Это было отделение для тех, кто выжил, но ещё не живёт. Кого поставили на ноги, но ходить пока нельзя. Капельницы стояли постоянно. Три раза в день — физраствор, глюкоза, антибиотики. Руки уже гудели от иголок, вены вздулись, но медсёстры говорили: потерпи, милый, надо. Кормили жидким — через трубочку. Челюсти ещё не могли жевать после операции на лице. Тони злился, сжимал кулаки, но молчал. Знал: если сорвётся, если сделает резкое движение — черепно-мозговая травма даст о себе знать. Голова кружилась даже когда он просто поворачивал шею. Врачи сказали строго: постельный режим. Абсолютный. Вставать нельзя совсем. Тони ненавидел эту беспомощность. Но терпел. Каждый день приходили Вероника и Лёня. Садились рядом, рассказывали новости, иногда просто молчали, держа за руку. Анна приносила бульон домашний — жидкий, но вкусный. Борис заходил реже, но когда заходил — садился на стул, смотрел на Тони долгим взглядом и говорил: — Держись, парень. Мы тебя отсюда заберём. Домой. Это слово — «домой» — согревало Тони сильнее любых грелок. --- Телефон в коридоре больницы зазвонил резко, будто выстрел. Вероника и Лёня, дежурившие у дверей реанимации третьи сутки, вздрогнули одновременно. Лёня снял трубку. — Слушаю. — Это Грязнов, — голос в трубке был хриплым, усталым. Участковый, который оформлял дело. — Вы с Тони друзья? — Да. — Тут такое дело, парни... Я покопал, запросил архивы. Родителей у Тони нет. В мае девяносто первого погибли. У Лёни перехватило дыхание. Он прислонился к стене, потому что пол вдруг ушёл из-под ног. — Авария. Машина ушла под лёд на замёрзшей реке. Тела нашли только через неделю. Тони тогда тринадцать было. После этого он в детдом не пошёл — сбежал, скитался по знакомым, по подвалам. Сам выживал. Вероника, видя побелевшее лицо Лёни, выхватила у него трубку. — А кто тогда... кто за ним сейчас приедет? Кто подпишет бумаги? — Девушка, я затем и звоню. Родителей нет. Опекунов нет. Вообще никого. Вы у него в друзьях значитесь, и... — он замялся. — В общем, либо вы сообщите своим родителям, и они займутся оформлением, либо... сами понимаете. Детдом. Вероника медленно опустилась на стул. Трубка выпала из рук, повисла на шнуре, раскачиваясь, как маятник. — Лёня, — сказала она тихо. — У него никого нет. Совсем. Лёня сел рядом. В голове не укладывалось: Тони, который всегда был самым сильным, самым высоким, самым главным, — Тони всё это время был один. Три года один, без родителей, без дома. — Мы не отдадим его ни в какой детдом, — сказала Вероника твёрдо. — Мои родители поймут. Примут. --- Квартира Вероники встретила их теплом и запахом пирожков. Мама, Анна, хлопотала на кухне, папа, Борис, читал газету в кресле. — Мам, пап, Тони в реанимации. Когда она рассказала всё — про биту, про больницу, про три дня и детдом, — родители переглянулись. — Мы знаем, что у него никого нет, — сказал Борис спокойно. — Я видел, как он в тот подъезд заходит. Квартира его родителей. Пустая уже два года. Соседи рассказывали: парень один живёт, никого не пускает, сам справляется. — И вы молчали? — Вероника не верила. — А что мы могли? — Анна развела руками. — Он же не просил помощи. Гордый. Сам выживал. Я иногда пирожков давала, говорила: «Веронике передай». А сама знала, что он их один съест. — Пап, — Вероника шагнула к отцу, — может, мы... может, вы... — Возьмём его? — закончил за неё Борис. — Под опеку? Вероника часто закивала. Борис посмотрел на жену. Анна уже вытирала слёзы фартуком. — Я только за, — тихо сказала она. — Парень столько один мучился. А мы... у нас и комната свободная есть. Отец подошёл к дочери, положил тяжёлую руку на плечо. — Завтра идём в опеку. Оформлять временное опекунство. А там — как Бог даст. Но чтобы ты знала: мы его не бросим. --- Часть 6. Пробуждение Реанимация гудела ровным, убаюкивающим гулом аппаратов. Пикали кардиомониторы, шипел кислород. Тони лежал на койке, опутанный проводами, как муха паутиной, — белый, неподвижный, чужой самому себе. Ночная смена устало перелистывала карты. Молодая медсестра Катя в сотый раз проверила капельницы, поправила одеяло, вздохнула и уже собралась уходить, когда... Палец. Тони пошевелил пальцем. Катя замерла. Решила, показалось. Но палец дёрнулся снова — слабо, едва заметно, но осознанно. — Очухался... — выдохнула она одними губами. А потом закричала на всю реанимацию: — Очухался! Он очнулся! Через секунду возле койки уже толпились врачи. Заведующий реанимацией, пожилой еврей с усталыми глазами, светил фонариком в зрачки Тони. Тони щурился, морщился, но смотрел — осмысленно, цепко, как будто возвращался из очень далёкого путешествия. — Ну, молодой человек, — голос врача дрогнул, — зачем же вы нас так пугали? Тони попытался улыбнуться разбитыми губами, но вышла только жалкая гримаса. Говорить он ещё не мог — трубка в горле мешала. Но глаза сказали всё: я вернулся. --- На следующий день в палату пришли Анна, Борис, Вероника и Лёня. Они остановились на пороге, увидев Тони — бледного, забинтованного, но живого. В этот момент вошёл доктор Павел Андреевич. — А вот и родственники, — сказал он бодро. — Я как раз хотел с вами поговорить. Состояние Тони тяжёлое, но не критическое. Операции прошли успешно. Главное, что я хочу вам сказать: он не останется инвалидом. Тони выздоровеет. Полностью. Он уже идёт на поправку. Вероника ахнула и прижала ладонь ко рту. Анна перекрестилась. Борис сжал челюсти. — Вы, я так понимаю, теперь его семья? — спросил доктор. Борис шагнул вперёд, положил тяжёлую руку на спинку кровати. — Семья, — сказал он твёрдо. — Считайте, что да. --- Осмотры у врачей тянулись бесконечной чередой. Уролог, травматолог, стоматолог, офтальмолог. Стоматолог оказался самым неожиданным. — Откройте рот, — скомандовала женщина в маске. — Шире. Ещё шире. Тони послушно открыл. Врач замерла с зеркальцем в руке. — Ой, — сказала она тихо. — У вас не просто зубы. У вас зубы такой заточки, что ими порезаться можно. Режущий край резцов не плоский, а заострённый. Почти как лезвие. И клыки длиннее обычного. — Это плохо? — насторожился Тони. — Да что вы! Это уникально! Зубы абсолютно здоровы, никакого кариеса. Просто форма нестандартная. Будьте осторожны, когда едите, не прикусывайте губы. А так — живите спокойно. Тони вышел задумчивый. Но Вероника, узнав, только засмеялась: — Тони, ты у меня теперь не просто совёнок, а зубастик! А потом был офтальмолог. — Читайте, — сказала пожилая женщина, указывая на таблицу. Тони прочитал все строчки. Даже самые мелкие. Врач удивлённо посмотрела на него. — У вас всегда было такое зрение? — Всегда. Я в темноте вообще вижу почти как днём. Врач выключила свет. Стало темно — хоть глаз выколи. — Видите что-нибудь? — Вижу, — спокойно ответил Тони. — Вы стоите у окна, руку на стул положили. На столе лежат ручка и очки. — Это невероятно, — выдохнула врач, включая свет. — У вас редчайшая особенность. Тапетум — особый слой сетчатки, который отражает свет и усиливает ночное зрение. Обычно это бывает у животных — кошек, сов. У людей — один случай на миллион. Ваши глаза — как у совы. Тони вышел из кабинета. Вероника ждала в коридоре. — Ну что? — Сказала, у меня глаза как у совы. Вероника приблизилась, всмотрелась в его глаза. — Красиво, — сказала она. — Очень красиво. Ты теперь мой совёнок. А потом Лёня, узнав про все особенности, только присвистнул: — Глаза совы, зубы акулы... Тони, ты у нас вообще человек или инопланетянин? — Сам не знаю, — усмехнулся Тони. --- В палате было тихо. Вероника сидела на стуле рядом с кроватью, перелистывала старый журнал, но не читала — просто смотрела на Тони. Он спал — сказывалась усталость после операций. И вдруг она заметила. Ногти. Они отросли — длинные, неровные, с заусенцами. Видно, что за всё время в больнице их ни разу не стригли. Вероника нахмурилась. Непорядок. Она тихонько встала, порылась в своей сумке. Нашлись маленькие ножнички и пилочка. И даже лак — чёрный, любимый. — Сделаю тебе маникюр, — шепнула она спящему Тони. — Настоящий. Она стригла осторожно, миллиметр за миллиметром. Потом подпиливала, придавая форму. Потом нанесла крем. А когда дошла до лака — засомневалась только на секунду. — А почему бы и нет? — прошептала она. — Мужик ты или где? Чёрный лак лёг ровно, красиво, брутально. Утром Тони проснулся, посмотрел на свои руки и замер. — Это что? — Маникюр, — гордо ответила Вероника. — Чтобы ты у меня красивым был. Тони смотрел на чёрные ногти, на аккуратные пальцы, на ровные кутикулы. И вдруг улыбнулся. — Спасибо, — сказал он тихо. — Никто никогда... мне такого не делал. Вероника чмокнула его в щёку. — Привыкай. Теперь я буду за тобой следить. --- В палату заглянула медсестра. — Тут это... Вам письмо, Тони. Тони удивлённо приподнял брови. Письмо? Кому в девяносто втором придёт в голову писать письма? Он разорвал конверт, вытащил тетрадный листок. Прочитал — и вдруг улыбнулся. — От Совы, — сказал он тихо. — От кого? — не понял Лёня. — Сова. Знакомый один. Тони начал читать вслух: «Привет, родной. Выздоравливай скорее. К сожалению, из-за работы сегодня не смог приехать к тебе. Но ещё кое-что хочу сообщить: милиции пришлось взяться за дело с Волконскими. Ведь их дети чуть тебя до могилы не довели. Так что не переживай — справедливость будет. Держись там. Твой Сова». В палате повисла тишина. — Волконские? — переспросил Борис. — Это те, чьи дети на тебя с битой напали? Тони кивнул. — Главное — дело завели. Значит, не отвертятся. Тони ещё раз перечитал письмо, сложил аккуратно и спрятал под подушку. Рядом с сердцем. На душе стало теплее. Сова не забыл. Милиция занялась делом. А главное — рядом те, кто не бросит. --- Часть 10. Нежданные гости День тянулся медленно. Тони лежал, разглядывая свои руки с чёрными ногтями, и думал о квартире. О той самой, где они жили с мамой и папой до того страшного мая. Сейчас она стояла пустая, холодная, чужая без них. Но своя. Единственное, что осталось. И вдруг дверь открылась без стука. Первыми вошли взрослые. Мужчина — грузный, в дорогом пальто, с золотой печаткой на пальце. За ним две женщины — худая, с поджатыми губами, и вторая, в норковой шубе. А следом, ковыляя на костылях, в палату ввалились Дмитрий и Елизавета. Тони замер. Руки под одеялом сжались в кулаки. — Значит, ты тот самый, из-за кого мои дети теперь на костылях? — голос дяди Саши звучал ровно, но в нём чувствовалась сталь. — Ваши дети на костылях потому, что напали на меня с битой, — ответил Тони тихо, но твёрдо. — Вдвоём. Со спины. Когда я уже лежал. — Он врёт! — взвизгнула Елизавета. — Заткнись, — оборвал её Тони даже не повышая голоса. И в его жёлтых глазах мелькнуло что-то такое, от чего Елизавета попятилась. Дядя Саша шагнул ближе. — Слушай сюда, парень. Я могу решить этот вопрос по-разному. Могу договориться, чтобы ты вышел отсюда и забыл, кто мы такие. А могу сделать так, что ты вообще никуда не выйдешь. Выбирай. Тони посмотрел на него. Долго. В упор. Потом перевёл взгляд на дядю Сашу, на тётю Любу, на тётю Надю. — Вы сейчас уйдёте, — сказал он тихо. — И будете думать, что я вам никто. Чужой мальчишка, которого можно запугать. Но по факту мы с вами родственники. Самые близкие. Вы — родной брат моей матери. Вы, — он кивнул тёткам, — её родные сёстры. В палате повисла мёртвая тишина. — Прошлый год. Бабушка. Помните? Вы приехали на похороны. Я тогда уже один был. Мама с папой полгода как погибли. И я думал — дурак! — думал, что вы приехали меня поддержать. А вы приехали чисто ради завещания. Бабушкину квартиру поделить хотели. И когда узнали, что она мне всё оставила, — даже на поминках не остались. Дядя Саша стоял неподвижно. Только желваки ходили под кожей. — А теперь ваши дети избивают меня битой, — продолжил Тони. — Чуть не убивают. И вы приходите меня запугивать? Семейные ценности, значит? Тишина стала невыносимой. Дядя Саша шагнул к кровати. Опустился на стул. — Прости, — сказал он хрипло. — Мы были... мы были неправы. Тони смотрел на него долго. — Поздно, — сказал он тихо. — Для извинений поздно. А теперь уходите. Все. Они вышли — громко, тяжело, с цоканьем костылей. Дверь закрылась тихо. Тони остался один. В груди саднило, но на душе было странно спокойно. Он сказал всё. --- Дверь открылась тихо. В палату ворвался запах — морозный, свежий, с лёгкой ноткой духов. Вероника стояла в дверях, раскрасневшаяся с мороза, с большим рюкзаком за плечами. — Привет, — улыбнулась она. — Привет, — Тони улыбнулся впервые за сегодня по-настоящему. Она вытащила из рюкзака книги. Целую стопку. «Три мушкетёра», «Двадцать тысяч лье под водой», «Дети капитана Гранта». — Ты что, библиотеку ограбила? — Нет, нашу школьную, — засмеялась Вероника. — Я подумала: тебе же скучно одному. А слушать-то можно! Она открыла книгу и начала читать. Голос её — чистый, звонкий — заполнил палату, прогоняя больничную тоску. — Слушай, — перебил её Тони. — А ты зачем это всё делаешь? Вероника подняла глаза от книги. — Затем, что ты мой парень, — сказала она просто. — Затем, что ты сейчас слабый, а я сильная. Затем, что когда я буду слабой, ты меня не бросишь. Так и живём. Она читала долго, пока не пришла строгая медсестра и не выгнала Веронику. — Завтра приду, — пообещала она. — Приходи, — кивнул Тони. --- Прошло время. Тони наконец научился ходить — сначала по палате, потом по коридору. А потом ему разрешили чай со сладким. Вероника пришла вечером, и они устроили настоящее чаепитие на его кровати. Чай, печенье, конфеты «Мишка на Севере», которые принёс Лёня. — Хорошо-то как, — выдохнул Тони. — Ты поправляешься, — улыбнулась Вероника. — Скоро совсем здоров будешь. — Скоро, — согласился Тони. — А потом... потом домой. — Домой, — эхом отозвалась Вероника. — К нам. Они пили чай, ели печенье, делили одну конфету на двоих. И смеялись. Просто так, от счастья. А потом Тони обнял её. Осторожно, чтобы не сдавливать заживающие рёбра. Обнял не сильно, совсем не сильно. Но Вероника чувствовала, сколько любви в этом слабом объятии. — Тони, — прошептала она. — Ты такой... такой милый. — Я не милый, — буркнул он. — Я страшный и ужасный. — Милый, — повторила Вероника упрямо. — Самый милый на свете. Даже с чёрным лаком. Даже с жёлтыми глазами. Даже слабый сейчас. Самый-самый. Она поцеловала его — легко, невесомо, в уголок губ. Тони закрыл глаза. В груди разлилось тепло. --- Время тянулось медленно, как больничная капельница, но всё-таки дотянулось до нужной точки. Февраль вступил в свои права — серый, промозглый, с колючим ветром с Невы. Но для Тони этот февраль был самым лучшим в жизни. Потому что его выписывали. Утро началось с того, что в палату влетела Вероника — с огромным пакетом в руках. — Собирайся, герой! Сегодня ты свободный человек! Тони сидел на кровати, уже одетый в свои вещи — джинсы, свитер, берцы. Впервые за долгие недели он чувствовал себя собой. Доктор Павел Андреевич протянул ему документы. — Вот ваша выписка. Наблюдаться у травматолога раз в месяц. Рёбра беречь. И главное, — он погрозил пальцем, — больше никаких драк. — Постараюсь, — улыбнулся Тони. Они вышли в коридор. Тони шёл медленно, но уверенно. Мимо проплывали знакомые двери, медсёстры улыбались, махали руками. — Пока, Тони! Выздоравливай! Не возвращайся! Выход из больницы распахнулся перед ними, и февральский воздух ударил в лицо — холодный, колючий, но такой живой! Тони глубоко вдохнул. — Чем пахнет? — спросила Вероника. — Жизнью, — ответил Тони. Анна и Борис ждали их в квартире. Стол был накрыт, пирог румянился в духовке, и пахло так вкусно, что у Тони закружилась голова — на этот раз от счастья. — Сынок! — Анна бросилась к нему, обняла, прижала к себе. — Живой, родной! — Живой, — прошептал Тони, обнимая её в ответ. — Спасибо вам. Борис пожал ему руку — крепко, по-мужски. — Молодец, парень. Выкарабкался. Теперь всё будет хорошо. Они сели за стол. Чай, пирог, разговоры, смех. Тони смотрел на них — на Веронику, которая сидела рядом и держала его за руку, на Лёню, который строил рожицы, на Анну с её вечной заботой, на сурового, но справедливого Бориса — и чувствовал, как внутри разливается тепло. У него снова была семья. Настоящая. Не по крови — по сердцу. За окном кружил февральский снег. А в квартире было тепло и светло. --- — Я вот о чём подумал, — сказал Тони за чаем. — Квартира родителей... она же по факту мне принадлежит. Я там прописан. Но за неё надо платить — за воду, за свет. — Правильный настрой, парень, — одобрил Борис. — Самому за себя отвечать — это по-мужски. — А что с квартирой хочешь сделать? — спросила Вероника. — Будешь там жить? Тони задумался. — Не знаю. Там всё... напоминает о родителях. Может, пока оставить как есть. А жить я хочу здесь. Если вы не против. — Конечно, не против! — всплеснула руками Анна. — Мы тебе комнату приготовили. Твою собственную. — Правда? — Тони удивился. — А ты думал, — усмехнулся Борис. — Ты теперь член семьи. --- На следующий день они поехали в старую квартиру Тони — забрать вещи. В прихожей пахло пылью и запустением. Тони включил свет, и все увидели жилище холостяка — минимум мебели, пустые стены, на подоконнике одинокий цветок. Вероника открыла шкаф и замерла. Там висело две рубашки, одна футболка, старый свитер и куртка. — Это всё? — выдохнула она. Анна заглянула в другой шкаф — там было ещё пустее. — Господи, — прошептала она. — У него вещей... как у котёнка. — Тони, — позвала Анна, — а где остальная одежда? — Это всё, — донеслось с кухни. — Я не особо заморачивался. Что было, то носил. Денег особо не было. Анна вышла в коридор и вдруг замерла. Тони стоял на кухне у подоконника. В руках у него была кружка с водой — он аккуратно, бережно поливал единственный цветок, который выжил здесь за всё время его отсутствия. — Ты чего? — тихо спросила Анна. Тони обернулся. — Цветок, — сказал он просто. — Мама посадила. За два года до того, как... ну, вы знаете. Она его очень любила. Говорила, что он ей удачу приносит. Когда их не стало, этот цветок — единственное, что осталось живое из того времени. Анна молчала. Смотрела на Тони — на его осторожные движения, на то, как он разговаривает с растением, как с живым существом, — и чувствовала, как к горлу подкатывает ком. Вечером, когда все вернулись домой, Тони ждал сюрприз. В его новой комнате, на подоконнике, стоял свежий горшок с ярко-зелёным, крепким цветком. — Это... мне? — растерялся Тони. — Тебе, — кивнула Анна. — Пусть у тебя будет свой. А тот, мамин, мы тоже сюда перевезём. Будут два цветка — память и новая жизнь. Тони стоял и смотрел. А потом обнял Анну — крепко, от души. — Спасибо, — прошептал он. Он подошёл к окну, потрогал новый цветок, потом перевёл взгляд на старый, который привёз с собой. — Ну что, — сказал он тихо. — Живите теперь вместе. Как одна семья. Вероника подошла сзади, обняла его за талию. — Как мы, — прошептала она. — Как мы, — согласился Тони. За окном кружил февральский снег. А на подоконнике, в лучах вечернего света, стояли два цветка — старый, выживший, и новый, только посаженный. Как память и надежда. Как прошлое и будущее. Как семья, которая у Тони наконец-то появилась. --- В тот вечер они долго сидели на кухне — Анна, Борис, Вероника, Лёня и Тони. Пили чай, ели пирог, смеялись и говорили обо всём на свете. А потом, когда все разошлись, Тони остался один в своей новой комнате. Он подошёл к окну, посмотрел на два цветка, на снег за стеклом, на отражение своих жёлтых глаз в тёмном окне. — Я справился, мам, — прошептал он. — Пап. Я выжил. И теперь у меня есть семья. Настоящая. Он лёг в кровать, укрылся одеялом и закрыл глаза. Впервые за долгие годы он засыпал спокойно. Зная, что завтра его разбудит не пиканье кардиомонитора и не холод пустой квартиры, а запах Анниных пирожков и голос Вероники. За окном кружил февральский снег. А в комнате было тепло и уютно. И тихо-тихо, как бывает только дома.