7

Глава 7: Искушение светом Слухи о «Идущей Пустоте» достигли самых укреплённых покоев Момона. Отчёты были отрывочными и безумными: целые поселения, стираемые с карты без взрыва, без огня, просто... превращающиеся в ничего. С каждым таким донесением изысканные черты Момона искажала не злоба, а холодная, растущая тревога. Он создал монстра, которого не мог контролировать. Более того — монстр целенаправленно шёл на него, пожирая его мир по кускам. На одном из своих извращённых «вечеров», когда гости уже разъехались, а Луму в полубессознательном состоянии унесли слуги, к Момону подошёл Зерекс, демон-алхимик, его давний спонсор и соучастник многих тёмных дел. «Момон, друг мой, — начал Зерекс, попивая густое, как смола, вино. — Зрелище, конечно, увлекательное. Унизить ангела, да ещё и бывшего фаворита Хана... это искусно. Но я не понимаю твоей стратегии.» Момон поднял бровь. «Стратегии?» «Ты пытаешься потушить её свет. Сломать. Превратить в тряпку. Но зачем?» Зерекс жестом указал в сторону, куда унесли Лумy. «В ней — ключ к той самой силе, что сейчас стирает твои владения в пыль. Хан обрёл свою новую мощь, потеряв её свет. Представь, что было бы, если бы ты этот свет... присвоил. Если бы её лунная сила горела не для него, а для тебя. Ты стал бы не мишенью для этого... этого явления. Ты стал бы его властелином. Сильнее, чем Хан когда-либо был.» Момон замер, бокал застыл на полпути к губам. Мысль была настолько очевидной, что он, увлечённый садизмом и властью, её упустил. Он хотел сломать то, что связывало Хана и Луму. Но что, если не сломать, а переориентировать? Он отложил бокал. В его глазах зажглась новая, хищная искра — не жажда унижения, а жажда абсолютного обладания. «Ты прав, Зерекс, — прошептал он. — Я был слеп, гоняясь за тенью. Нужно не гасить свет. Нужно зажечь его... для себя.» Но как? Сила Лумы была глубоко травмирована, загнана внутрь, и связана она была с Ханом на каком-то фундаментальном уровне. Принудить её магически работать на него силой было невозможно — это дало бы лишь бледную тень. Нужно было что-то тоньше. Что-то, что проникло бы в саму суть её ангельской природы. И тогда он вспомнил. Лилит. Не демоницу. Суккуба древней крови, чья сила заключалась не в соблазне плоти, а в соблазне души. Она умела ткать иллюзии не внешние, а внутренние — пробуждать в сердцах нужные чувства, заставлять видеть в отвратительном — желанное, в мучителе — спасителя. Её дар был опасен и точен, как отравленная игла. Её называли «Швеёй Сердец». И она была должна Момону огромный долг. Сцена: Новый вид пытки. Луму привели не в зал для представлений, а в небольшую, уютно обставленную комнату, напоминавшую будуар. Здесь пахло цветами и дорогим ладаном. Её вымыли, одели в красивое, не унизительное платье из серебристой ткани, намеренно напоминавшей её потерянный свет. Ошейник сняли. Вместо него на шею повесили лёгкий кулон с розовым кварцем. Лума отрешённо позволяла делать с собой всё, что угодно. Она уже не ждала ничего, кроме новой формы боли. В комнату вошла Лилит. Она выглядела не демонически, а... идеально. Её красота была спокойной, материнской, излучающей тепло и понимание. У неё не было крыльев, лишь мягкое сияние вокруг силуэта. «Оставьте нас, — тихо сказала Лилит слугам. Её голос был похож на колыбельную.** Когда дверь закрылась, она подошла к Лумe, которая сидела, уставясь в пол. «Бедное дитя, — прошептала суккуб, и в её голосе звучала такая неподдельная жалость, что Лума невольно вздрогнула. — Что они с тобой сделали...» Лилит не прикасалась к ней. Она села напротив и начала говорить. Говорить о покое. О безопасности. О том, как можно спрятаться от боли не в пустоте, а в сильных, надёжных объятиях. Она рассказывала истории о защитниках, о тех, кто приносил порядок в хаос, кто строил красоту из руин. И незаметно, тончайшими мазками, она начала вплетать в эти образы... черты Момона. Не того Момона, который мучил её. А Момона-архитектора, строителя миров. Момона-покровителя, который забрал её из лап дикого, неконтролируемого зверя (Хана). Который, хоть и сурово, но очищает её от пагубной связи, готовя к новой, светлой судьбе. В её рассказах боль превращалась в «необходимое очищение», насилие — в «строгое перевоспитание», а сам Момон представал строгим, но справедливым спасителем, единственным, кто увидел в ней ценность, когда все другие (включая Хана) хотели лишь воспользоваться или уничтожить. Это была не грубая магия гипноза. Это была виртуозная психохирургия. Лилит находила самые глубокие, невысказанные потребности травмированной души Лумы — потребность в безопасности, в порядке, в значении своих страданий — и предлагала им извращённое, но соблазнительное объяснение. И в центр этого нового нарратива ставила Момона. Сеансы повторялись день за днём. Физическое насилие прекратилось. Вместо него была «забота»: вкусная еда, мягкая постель, прогулки по охраняемому саду под присмотром Лилит. И постоянный, настойчивый переписывание реальности в её сознании. Луме было невыносимо тяжело. Магия Лилит боролась с её последней крепостью — с той самой верой в Хана. Иногда по ночам, когда чары слабели, она в ужасе ловила себя на мысли, что образ Момона в её голове не вызывает прежнего омерзения. Что в рассказах Лилит была какая-то извращённая логика. Это было страшнее побоев. И однажды, когда Лилит с особой нежностью рассказывала, как Момон «сберёг её от окончательного уничтожения темным пламенем», положив руку ей на плечо, Лума почувствовала. Глубоко внутри, под грудой льда и боли, дрогнул её лунный свет. Не вспыхнул. Просто дрогнул. Как будто откликаясь не на истинную любовь, а на иллюзию безопасности, которую так мастерски вплела Лилит. В ту же секунду дверь открылся. В комнату вошёл Момон. Он был одет не в свои привычные вычурные наряды, а в простые одежды благородного покроя. Он выглядел не жестоким, а... озабоченным. Таким, каким его рисовала Лилит. «Достаточно на сегодня, — мягко сказал он суккубу. Лилит поклонилась и вышла, оставив их наедине.** Момон подошёл и, к ужасу Лумы, не стал её бить или унижать. Он сел рядом и тихо спросил: «Тебе сегодня стало... чуть светлее?» Она не смогла ответить. Она смотрела на него и видела не одного, а двух Момонов: монстра из своих воспоминаний и «спасителя» из сказок Лилит. И её разум, измученный и сломанный, начал путаться. «Я знаю, что причинил тебе боль, — сказал он, и в его голосе прозвучала неподдельная (или невероятно хорошо сыгранная) горечь. — Это была цена. Цена, чтобы вырвать тебя из его пасти. Он не любил тебя, Лума. Он любил силу, которую ты ему дарила. А я... — он осторожно, без угрозы, коснулся кулона у неё на груди, — я вижу тебя. И я хочу, чтобы твой свет сиял снова. Для тебя самой.» Это была ложь. Искусная, пропитанная магией Лилит ложь. Но в её нынешнем состоянии это звучало как единственная соломинка в море тьмы. И когда он взял её руку, его прикосновение не вызвало прежнего леденящего ужаса. Оно вызвало смятение. А глубоко внутри, предательски, её погасший свет снова дрогнул, выдав слабую, искажённую искорку — не любви, а отчаянной, промытой мозгами надежды на спасение. Момон почувствовал это. По едва уловимому изменению в её ауре, по слабому мерцанию кулона. Триумф зажёгся в его глазах. Это работало. Он вышел, оставив её в ещё более страшной ловушке, чем любая клетка: в ловушке собственного, магически искажённого сердца. Теперь его цель была ясна: зажечь её свет полностью, сделать его своим. А затем выставить эту новую, «влюблённую» в него Лумy напоказ идущему Хану. Чтобы увидеть, сможет ли «Чёрное Пламя» уничтожить последний свет, который, как ему будет казаться, предал его и выбрал его врага.