Глава 16

"Inveni portum. Spes et fortuna, valete"

"Я нашел гавань. Надежда и судьба, прощайте"

Взрыв не получился сильным. Похоже, тротила оказалось меньше и вышел лишь “легкий хлопок”. По крайней мере так размышлял Василий. В следующий раз сделает побольше корпус и добавит много осколков. Бросив бомбу в окно, он спокойно пошел дальше, минуя ресторан через ошарашенных прохожих. Свернув в переулок, он достал из мусорки новый костюм и быстро переоделся. Армия его научила одеваться за минуту. Достал зажигалку и кинул ее в бак, где была старая одежда. Убедившись, что она начала гореть, пошел дальше. Город явно взбаламутило. Полицейские машины вместе с каретами скорой помощи ехали к месту происшествия, а на улицах начались досмотры вещей у прохожих. Стало меньше людей в общественных местах. Все боялись убийств и новых взрывов. Свернул в парк Суоми, а там, выйдя на Кайзерштрассе, сел на трамвай. Внутри полностью забитого транспорта царила тишина вперемешку с апатией. На уставших лицах немцев вырисовывался страх. Такой же, какой был когда-то у Василия, когда его дом разлетелся в щепки. Такой же страх был у немца, когда обычный маленький мальчик бежал на него с молотком в руках. И снова гул в голове, но в этот раз он был слабее, чем все эти годы. Флусенко лишь протер лоб руками и почесал нос. Запах, что издавала одежда несколько походил на запах пепла от сигарет и простой гари от огненного дыма. И неожиданно сердце забилось. В тот момент, когда он бросил бомбу, он увидел… Ярослава? Василий помнил, как тот рассказывал, что устроился официантом в один из элитных ресторанов. Но в Петербурге их много. Флусенко не ожидал его там увидеть. В мыслях витал лишь он. Сильно надеялся Василий, что он жив. Не хотел он, чтобы русские гибли от русских. Видит Бог, он не хотел этого… Высадившись на набережной, он двинулся по старому маршруту. Проходя мимо заброшенной церкви он остановился и взглянул на отцветшие купола и на покосившийся на вершине крест. Василий будто проваливался под землю, а сам храм устремлялся ввысь к облакам. Он перекрестился, что-то промолвил про себя и пошел дальше, провожая головой древнее здание. Флусенко вышел к той арке и посмотрел во двор. Он увидел черно-желтые ленты вокруг места, где “свершилось правосудие”. Несколько людей в форме и пара зевак. Плюнув в сторону, Василий пошел в гетто. Перелез через забор. Виды славянского района не изменились. Лишь обратил внимание, что проскочил вовремя. За ограждением послышалась речь. Видимо, патруль вспомогательной полиции. Он еще раз взглянул на огромную свалку и увидел летящий сквозь забор пакет мусора. “Значит, это не мы сделали…” – Проскочила мысль в голове Василия. Подходя к третьему бараку Флусенко увидел фигуру, что свернула за угол здания. Вячеслав? Или случайный прохожий? В гетто стараются не ходить просто так. Много тратишь сил. Так говорил его новый знакомый. Василий насторожился. Рука потянулась к пистолету и он зашагал быстрее, чуть присев. Как только Василий хотел взглянуть из-за угла, он услышал странный разговор вперемешку с русским и немецким. Иногда русский язык звучал очень коряво, игнорировались падежи глаголы ставились лишь в инфинитив. Флусенко немедля спустил курок, вытащил пистолет и приставил палец к спусковому крючку. Он сделал выпад из-за угла и оцепенел так, что опустил оружие. То ли от неожиданности, то ли от слишком сильной ярости. У стены, облокотившись на нее, стоял паренек в черной рубашке и такого же цвета брюках. Он явно не был по виду с гетто. Как и Василий. Он поднял свое лицо и увидел Флусенко, а потом глазами переместился к пистолету что тот держал. Парень подпрыгнул, завел руку назад, но потом, передумав, поднял руки вверх. Стало все ясно. Это немец. Василий, что-то шипя себе под нос подошел к нему и с размаху ударил его по лицу. Тот покосился и присел на колени. – Ты кто, свинья?! – По-немецки спросил Флусенко Руки немца дрожали. Он сначала промолвил на русском , а потом перешел на немецкий – Я… Я… У меня здесь любимая! – Трясущимся голосом вхлипывал он. – Не убивайте меня! Пожалуйста! Василий резко ударил его коленом. От такого мальчишка упал на землю. – Прошу! – Тихо сказал немец. Из его носа текла медленно кровь. – Я не враг, не враг вам! Россия хорошая страна… Россия… Флусенко не дослушал его. Поднял, взял за воротник и толкнул в стену. Паренек медленно, как желе, катился вниз, но тут же Василий опять его взял за рубашку и приставил пистолет к виску. – Сволочь! Мерзкая падаль! – Шипел Василий уже на русском. – Что-ж ты раньше такого не говорил?! Сволочь! Он отпустил немца, ударил его опять коленом, пока тот спускался и нажал на спуск. Мальчишка лишь вздрогнул, издал какой-то стон или крик. Или даже чье-то имя. И замолчал. Василий отошел от него и минуту смотрел на бездыханное тело. Затем присел и начал шариться по карманам. Сзади парня был пистолет. Он тогда, видимо, передумал стрелять. Пока рылся, почувствовал чей-то взгляд. Это был Вячеслав. – Что здесь произошло? – Голос его был монотонным, будто ему не привыкать видеть трупы. – Мерзкий тевтонец. – Отвечал Василий, разрывая его рубашку, чтобы достать из внутреннего кармана похожее на ощупь документ. Он даже не смотрел на Вячеслава. – Это был немец? – Да. – Он открыл удостоверение. Курсивными буквами на первой странице было написано: “Фридрих Зенгер”. – Еще и удостоверение гестаповца… – Гестаповец? Значит дела плохи… – Вячеслав сунул руки в карманы и облокотился на стену. Теперь он стоял сбоку от Василия. – Почему же? – Флусенко плюнул покойнику в лицо, встал и подошел к Вячеславу, постукивая удостоверением по ладони. – Одним фашистом меньше. – Нет. Ты не понял. У нас дела плохи. – Он указал на мертвеца. – Ты убил его. А теперь будут убивать нас. Из удостоверения Зенгера выпала фотография прям между двумя знакомыми. Вячеслав поднял ее. На ней была совсем юная девушка. – Я знаю ее. – Голос Вячеслава оживился. – Это Ксения. Жила в этом бараке. Ей предъявили обвинения в межрасовых отношениях. Похоже, этот человек ее возлюбленный. – Он гестаповец! – Рявкнул Флусенко. – Он фашист! Разве тебе этого не понять?! – Мне все равно. Для меня все - люди. Он явно знал куда идет и что будет. Он выбрал смерть ради любви. Это многое значит. Василий нахмурил лицо и фыркнул. Посмотрел на тело. – Эта смерть на твоей совести, Василий. Пойдем. Похороним вечером. Вячеслав тихо зашагал по малой лестнице и зашел в дом. Флусенко был зол от его последних слов. Ни за что он не похоронит убийцу. Никогда. Он присел рядом с телом. У виска сквозь волосы было видно отверстие небольшого размера. Пуля так и осталась в голове и удивительным образом даже не вылетела. Рубашка была разорвана, часть пуговиц лежала на земле, а другая продолжала хрупко висеть на торчащих нитках. Вряд-ли этот человек шел на смерть. Больно он уверенно тогда стоял у барака. Часто здесь бывал. Патруль точно не прибежит сюда. Им плевать, что творится в гетто. Даже если они слышали выстрел. Унтерменши ссорятся. Нет. Он однозначно знал на что идет. Вячеслав прав. Флусенко опустил голову и посмотрел на лестницу барака, что вела на вход. “Квартира”, как она называется по документам, а фактически комната старосты, была самой большой в гетто. Ведь это был первый человек, отвечающий за порядок в районе. На нее назначали лишь самых верных режиму. Но здесь что-то пошло не так. Старостой был Сергей Потапович Ярстейхер. Из немецкого в нем была только фамилия, однако сам он являлся ярым противником Германии. Умел вовремя это скрывать в свои пятьдесят с лишним лет. Василий вошел в комнату. На старой табуретке сидел уже Вячеслав. За столом расположился Ярстейхер. – Здравствуй, Василий. – Почти шепотом сказал староста, продолжая писать ежедневный отчет. – Выстрелы твоих рук дело? Флусенко остановился у середины комнаты. Рука искала жетон, но почему-то не могла нащупать его. – Да. Я не собираюсь хоронить его… – Ты подставил все гетто. – Ярстейхер положил ручку и поднял глаза. – Если к нам заявится гестапо, то нам придет полная задница. А если мы не предоставим виновного, то вместо тридцати русских, евреев или цыган, на “поклон к фюреру” отправятся все сто. – Мы можем просто не позволить им это сделать. – Промолвил Василий. Староста снял очки и сложил руки. – Знаешь сколько сейчас здесь живут? Четыреста восемьдесят восемь человек. Неделю назад было ровно пятьсот. А знаешь сколько из этих людей могут держать хотя бы вилку или нож? Чуть меньше половины. И это лишь держать! И всего лишь около девяносто смогут сопротивляться. А из них где-то одна треть отроки. – Я первого немца убил, когда был мал. И они смогут. Вячеслав с табуретки и начал ходить по комнате. – Чтобы биться нужна надежда. – Начал он. – Здесь ее нет и никогда не будет. Сергей Потапыч пытается донести, что нет людей. Слишком большой риск затевать драку. – Недавно я взорвал немецкий ресторан, полный чиновников и вояк. Оба внимательно посмотрели на него с большим интересом. В воздухе повисло недолгое молчание. Ярстейхер дрожащими от тремора руками надел снова очки. – Видимо, ты знаешь, что делаешь. – Сказал староста и зашмыгал носом. Но оружия на всех не хватит. У меня в тайнике лишь одиннадцать ржавых винтовок и несколько штурмгеверов. – Сергей Потапыч, прошу, не надо! – Резко остановился Вячеслав около его стола. – Погибнут все! – Довольно, Вячеслав, прятаться. Мы и так все умрем. Но лучше я погибну как воин, чем буду гнить здесь. – Мы ошибаемся. Очень сильно ошибаемся. Немцы не станут с нами милосердиться. Они подведут танки, орудия и утопят все в крови. Вы же воевали, вы знаете! – Да, знаю. Потому и приму свой последний бой! Ярстейхер встал и демонстративно начал рвать все документы, все листки, что он когда-то посылал туда за забор, повторяя каждый раз “Довольно! Довольно!” – Оставьте хоть ежедневный отчет… – Разочарованно и с обидой говорил Вячеслав. – Они заподозрят… Поймут… – Да. Ты прав… – Остановился староста. – Я добуду еще пушки. – Вмешался Василий и отвел руки за спину. – Вячеслав мне поможет. – Если вы и хотите поднимать восстание, то нам нужно время. Пока у нас лежит гестаповец - огонь на зажжется. Один наш маленький остров, к тому же, ничего не решит. Нужно идти в другие районы. – Сначала спрятать тело. – Сказал Сергей Потапович. – Василий. Ты убил - ты и закапывай. – Нет! – Крикнул Флусенко. За спиной он сжал кулаки. – Никогда я не похороню фашиста! Ярстейхер отвернулся и посмотрел в окно, а Вячеслав тяжело вздохнул. – Василий, ты хотел нам помочь. – Сказал староста. Также почти тихо. Его голос смешался с ветром, вырывающимся из окна. Клочки бумаги летели в сторону Флусенко, падая у его ног. Все замолчали. Ждали его ответ. Он хотел, хотел уйти прочь, громко хлопнув дверью. Сделать все также, как в ту ночь. Василий вспомнил тот вечер вплоть до минуты. Вспомнил Яковлева, пытавшегося его успокоить. Вспомнил, как он от злости спровоцировал Ловчина и слова Александры. – Хорошо. – Глаз Флусенко полностью закрылся, а второй моргнул. – Я помогу. Эти слова дались ему с большим трудом. Чуть-ли их не выдавил. Нижняя челюсть малозаметно затряслась. Цепочка на шее как будто давила и затягивалась. Рукой он искал жетон, но опять не нашел и сдался. – Подожди, Василий. – Ярстейхер обернулся в его сторону. – Так ты “наш”? – В каком смысле? – Флусенко сделал шаг вперед. – Ну, “Наш”. – Староста пожал плечами. – Не ты ли убиваешь немцев? – Я не убиваю, а вершу правосудия. – Василий почувствовал холодный пистолет за спиной. – Ты знаменитость у нас. – Глаза Вячеслава впервые с момента знакомства засверкали. Голос стал бодрее. – Глянь, что о тебе они пишут. Вячеслав кинул свернутую газету Флусенко. Тот раскрыл ее. Первый заголовок: “Двойное офицеров на Гитлерплатц. “Ночной судья” вышел на охоту.”. – Я не вершу правосудие известности. – Раздраженно ответил Флусенко и кинул газету обратно Вячеславу. – Тогда ради чего? – Вячеслав смотрел прямо на него. – Ради мести! – Для мести нужна идея. – Равнодушно ответил Вячеслав. – И она есть! – Крикнул по-ораторски Василий. – И это Великий суд. – Что это? – Каждый немец заслуживает смерти! – Тогда я ее не поддерживаю. – Отмахнулся Вячеслав. – Почему? – Я не хочу быть как они. Василий почувствовал некий удар под дых. Это был шах и мат. Примерно такие же слова сказала тогда ему Александра. “Они жаждут свободы, а не перевоплощение чудовища”. – Я пойду закопаю его. – Невнятно пробормотал Флусенко. – Скоро вернусь. И опять он ушел. Но в этот раз без крика, без скандала. Даже несколько по-английски. Видимо, просто уже нет смысла кричать, когда вокруг нет никого. Василий медленно закрыл дверь поребрика и посмотрел направо. Убитый все еще лежал на спине. Все осталось на месте. Флусенко подошел к нему. Глаза были открыты, но в них уже не было жизни. “Зачем ты мне попался? – Говорил сам себе он. Даже для себя он не понимал, говорит ли он это со злобой или с сочувствием, ощущая вину. – Не надо было тебе сюда идти.”. Он присел и медленно рукой закрыл ему глаза, а затем понес на себе к забору. Можно было его выкинуть за ограждение. Можно было его сжечь, так сказать “Кремировать”. Но почему-то тогда у него не нашлось в голове такой мысли. Думал лишь о том, что закопав тело, он спасет их. Всех. Дошел до той свалки. Как удачно, около нее была лопата. Видимо, Василий не первый, кто это делает здесь. Час работы - и готово. Можно представить, что копаешь траншею, чтобы было легче. А ведь в Черной лиге у него это получалось лучше всех. Первые клочки земли полетели в стороны. Как же жалко чувствовал себя Флусенко! Пару дней назад и подумать не мог, что будет хоронить немца. И этот убитый… Возможно, он и никого не убивал из русских. Этого никогда теперь не узнать. Слова его буквально засели в голове. Эти жесты отчаяния и осознания, что стоишь у пропасти… “У меня здесь любимая!” Этот крик разлетелся криком в мыслях и словно пожирал рассудок. С каждым новым броском земли он становился все громче, пока не превратился в один душераздирающий гул. Шрам вдоль щеки и до самой шеи начал жечь снова, как тогда, когда прилетела лопата. Лопата… Флусенко кинул ее в сторону. Вокруг все завертелось и закружилось. Он едва стоял на ногах. Василий посмотрел еще раз на тело сзади. Предстала перед ним та фотография девушки. И заплакал. Нет, не от осознания того, что случилось. Он вспомнил Анюту. Ее нежный смех, от которого таяло сердце. Ее голос, сравнимый лишь с щебетаньем птиц. Как она смотрела на него! Это была вторая мама. Такая же заботливая, ласковая к своему родимому сердце. Ах, время! Куда же летишь ты? Не ценим тебя и ты убегаешь. Убегаешь подальше от нас, унося далеко вперед. Верни все назад, время… Василий рыдал. Рыдал как тогда около пилота. Он отошел назад, почувствовал дерево за спиной и упал. Чувство было такое, словно убили его, а не он немца. Сердце обливалось кровью. А как же Машенька? Та самая его дочь. Она даже почти толком не знает своего отца. Как похожа была на маму! Но нет… Нет… Ни Анюта, ни Машенька не заслуживают его. Они не должны его любить. Василий их никогда не обязывал это делать. И Тимофей… Это же он. Он - Эрих Фромм. Он знал Александру. Перед их последней встречей Заболоцкий намекал ему, что уйдет из Черной лиги после войны с Новосибирском. Точнее сказать, Василий не понял тогда его. И лишь сейчас он осознал. Все. Да, он ушел из Черной лиги. Отказался от Великого суда. Возможно, он сейчас счастлив. Хотя нет. Тимофей в плену. Он там, у тевтонцев. Что-то подсказывало ему это. Его нужно вытащить оттуда. Но как? Флусенко вытер красные глаза, встал и продолжил копать. Только уже еще быстрее. С неким комом между ребрами. Или это так потяжелела цепочка? Скрипя зубами, выдыхаясь, он закончил рытье ямы и перелез через нее. Василий видит этого немца последний раз. Почва полетела вниз на тело. Флусенко то останавливался, то снова продолжал. И так по кругу. Через пару десятков минут все было готово. Василий сидел опять у того же дерева. Лопата была кинута на свалку. Боковым зрением он заметил фигуру. Это Вячеслав. Он встал около него, скрутил бумажку и закурил. – Не думал, что ты его закопаешь. – Когда он говорил, изо рта вверх летел серый дым. – Я и сам… – Зачем-то Василий остановился и закрыл рот. – Что? – Вячеслав отвел взгляд от места захоронения и посмотрел на него, вдохнув табак, щурясь. – Чем ты будешь заниматься после освобождения? – Медленно и спокойно спросил Флусенко. Вячеслав призадумался и кинул самокрутку на землю. Лицо его приняло странное выражение. Было непонятно, удивляется ли он или рад. В конце концов он через пару секунд убрал эту гримасу. – Женюсь. – Уверенно ответил он. – Хочу любить. И фамилию тоже очень сильно хочу. Так стыдно бывает, что она у всех есть, а у тебя нет. Может, конечно, это звучит по-детски… Василий дальше его не слушал. Фамилия… Иногда человеку не хватает лишь немного длч полного счастья. Не ожидал он. Предполагал, что желанием его будет обустроить новый дом купить машину или уехать из гетто. – А ты чем будешь заниматься? Для него не было ничего сложнее, чем ответ на подобный вопрос. Такого же формата его спрашивали когда-то сослуживцы: “Что ты будешь делать в отпуске? А что ты будешь делать после войны с нашими?” И всегда у него был лишь один ответ. – Не знаю. – Ответил Василий и махнул рукой. – Никогда не думал о таком уже лет десять. – Десять лет назад мы были так молоды. – Вячеслав доставал вторую самокрутку. – Да. – Флусенко опустил голову, смотря на зеленую траву у дерева. – Тогда все было по-другому, так просто. Сейчас - серость. Мы и сейчас молоды, но наши разговоры похожи общение двух стариков. А старики уже прожили свой век. Потому я и не думаю, что будет дальше. Я солдат. – Всегда есть шанс все исправить. – Нет. – Флусенко бросило в озноб. – Уже поздно. Мне уже поздно. – Возможно, Василий, мы никогда не поймем друг друга. – Он присел рядом с ним под дерево. – Но спасибо тебе. Ты даришь многим надежду. Спасибо еще раз тебе. Пойдем к старосте. Ему есть, что тебе сказать Они нехотя встали и пошли к Ярстейхеру. Через пару минут, Василий и Вячеслав уже были там. – Василий! – Приободрительно вскрикнул Сергей Потапыч, допивая остатки цикория. – Ты как раз вовремя. Пока тебя не было я проводил важные разговоры по телефону… – Его прослушивают. – Перебил Василий, садясь на табуретку. – Верно. И на этот случай у нас с другими старостами есть кодовые слова, даже предложения. Я связался с несколькими гетто. Как минимум два района точно возьмут еще в руки оружие. Другой староста обещал поддержку от диссидентов и подпольщиков и, что самое важное, от самой СВР! – Диссиденты не буду стрелять в других немцах. – Сказал Вячеслав, пытаясь почесать спину. – У них недавно относительно гражданская война была. – Что вы докопались! – Ярстейхер швырнул карандаш на стол. – Как закончу - так и говорите. Так… Черт! Всю мысль испоганили! Итак… Сам факт - мы не одни. – Похоже, с этого момента придется уверовать в Бога. – Иронично произнес Вячеслав, почесывая уже затылок. – Что скажешь, Василий? – Староста разглядывал Флусенко, сидевший с опущенной головой. – Не все выживут в этот день восстания. Но мы умрем с честью. В этот день фашистская кровь будет литься рекой. И прольется она справедливо. Опускались сумерки. Май выдался очень теплым в этом году в Петербурге. Дни становились больше, а ночь отступала. В гетто впервые можно было услышать радостные голоса. Их не было слышно много лет. И каждый человек, от русского до еврея, от иссохшего полумертвого трупа до старосты произносил лишь одно слово, что вселяло надежду. Наш. Оно передавалось из уст в уста, из подвала в подвал, из барака в барак. С каждой новой смертью районы ликовали. За окном послышались голоса. Несколько. Ярстейхер прислушался. – Там немцы. ‐ Взволнованно сказал староста и пригнулся. – Я разберусь. – Василий передернул пистолет. – Нет, стой! – Вячеслав взял его за руку. – Не делай этого! Ты подставишь всех, не только себя. – И что ты предлагаешь? – Флусенко поставил оружие на предохранитель. – Переждать. Это лучший вариант. – Уходите. – Твердо говорил Сергей Потапыч. ‐ У меня небезопасно. Они первыми заглянут ко мне. Вячеслав и Василий переглянулись между собой. Возможно, они больше не увидят его. Старик, что прошел Великую Отечественную войну, был в концлагере, потом в РОА, а затем уже и старостой гетто. Ему нечего было терять. – Прощайте, Сергей Потапыч. – С болью сказал Вячеслав. – Мы отомстим, старик. – Кивнул на прощание Флусенко. Они поднялись на этаж выше. Слышен был стук сапогов и туфель по лестнице. Взглянув за перила, Василий принялся считать. Четыре, семь, одиннадцать? Или трое? Сбился со счета. Опять гул. Из комнаты Ярстейхера послышались крики и что-то похожее на удары. – Давай проскочим! – Шепнул Вячеслав Василию. Тот не мог убрать руку от пистолета. – Я первый. Вячеслав быстро перебежал на цыпочках лестницу и попал на улицу. Выглянув из окна маленького пролета, Флусенко увидел своего товарища. Тот показывал палец вверх. Выстрел. Эхо от него. Вячеслав упал на колени. К нему подбежал немец и толкнул его в голову ногой. Это была ловушка. Василий спрятался за подоконником. Выход был только один. Пути нет. Но что, если… Флусенко перепрыгнул ступеньки и пулей спустился на первый этаж. Свернул налево и выбил первую попавшуюся дверь. Кровь кипела, бурлила, мышцы горели. В комнате никого не было. Василий увидел окно. И разогнался. Не прошло и секунды, как он оказался на асфальте вместе с осколками. Так не хотелось вставать. Сделал выпад и рывком спрятался за каким-то деревом. Это выглядело забавно, так как оно не закрывало его полностью, а со стороны выглядывали плечи. Василий продышался. Вдруг ему что-то стукнуло в голову. Он достал пистолет, проверил патроны в магазине. Четыре. Щелчок. За сколько-то метров от него послышались шорохи. Кувырок в сторону. Хватило мгновения, чтобы поймать немца в прицел. Выстрел. Тот свалился, крича несвязное. Из угла на крик прибежал второй. Выстрел, и он, хватаясь за шею, упал. Флусенко понимает - надо бежать. Но что-то его держало. Почувствовал какой то удар. Плечо несколько горело. Он увидел отверстие. Ранен. Стреляли из окон. Он побежал к забору, а там скрылся за грудой песка. Пока бежал, за спиной чувствовался полет пуль. Несколько пролетели прямо над головой со свистом. Оцеплено ли гетто? Это сейчас самый главный вопрос. Если да, то бежать вовсе некуда. Если нет, то есть шанс. Сейчас или никогда. Весь порезанный, с больным плечом он упал на дорогу. Падение выдалось очень неудачным. Похоже, содрал кожу на колене и подвернул левую ногу. Хромая, он медленно побежал куда глаза глядят. Сколько он бежал? Непонятно. Помнит лишь, что на него косились прохожие, а затем свернул в тупик. Здесь можно будет переждать. Он присел рядом с мусоркой и пытался нащупать жетон. Его не было. Достал наконец цепочку. Флусенко все понял. Понял, как его нашли. Понял, что это из-за него погиб Вячеслав, Ярстейхер и, скорее всего, целое гетто. Василий начал вспоминать клятву. Проговорил про себя все кроме одного. “Я буду щитом России… Я буду щитом России…” Ночь все же опустилась. Звезд не было - лишь темное небо. И больше ничего