Входной баланс

Дождь стучал по крыше черной «BMW». Машина, ухоженная, брутально рассекала лужи на темной улице где-то за Третьим кольцом. В салоне пахло сигаретным дымом, кожей и мокрой шерстью — Фила прибило откуда-то со своим чау-чау, который теперь, свернувшись, храпел на заднем сиденье. За рулем был Космос, его лицо в свете фонарей было отрешенным. На пассажире — Саша Белый, молча смотрел в окно, в ритме дождя по стеклу. Витя Пчёлкин сидел сзади рядом с собакой, отодвинувшись от мокрой шерсти, и складывал в папку только что подписанные в какой-то конторе бумаги. — Ну что, финансист, — хрипло бросил Фил с переднего пассажирского кресла, не оборачиваясь. — Все посчитал? Не прогорим? — Не на твои, во всяком случае, — сухо отозвался Витя, щелкая замком папки. — Все чисто. Деньги уйдут завтра утром, к полудню будут в Праге. — Умник, — Фил фыркнул, закуривая. — Все у тебя чисто. А запах-то от этой чистоты какой-то… бухгалтерский. Затхлый. — Хватит, Валер, — тихо сказал Белый, все так же глядя в окно. Его тихого голоса хватило, чтобы Фил насупился, но смолк. — Вить, по чешскому контракту. Завтра к тебе человек выйдет. Из головной конторы. Для аудита, сверки. Витя почувствовал, как у него внутри что-то насторожилось, похолодело. «Головная контора» — это было их общее обозначение для любых структур, с которыми приходилось работать по принуждению или необходимости. Часто — с привкусом государственного интереса. — Кто? — спросил он так же ровно, наклоняясь, чтобы достать сигарету. — Девушка. Экономист. Екатерина Соколова, — Белый наконец обернулся, его взгляд в полутьме был тяжелым и пристальным. — Рекомендации… солидные. Сверху. — Он сделал едва заметную паузу, дав понять, что «сверху» — это не про крышу, а про кабинет в казенном здании. — Нам сейчас нельзя ссориться с этими ребятами. Они проверяют все каналы. Нам нужно, чтобы наш канал выглядел… идеально. — Значит, будем выглядеть, — кивнул Витя, закуривая. Дым щекотал ноздри, заглушая собачий запах. — Ты за нее в ответе, — четко, по слогам, произнес Белый. — Она будет под твоим началом. Ты ее курируешь. Что она увидит, что не увидит… это твоя работа. Если она накосячит — твоя проблема. Если она окажется… не на нашей стороне, — Белый сделал очередную многозначительную паузу, — это тоже твоя проблема. Понял? В салоне повисла тишина, нарушаемая только стуком дворников и храпом собаки. Давление, исходящее от Белого, было почти физическим. — Понял, Саш, — тихо сказал Витя. — Разберусь. — То-то, «разберусь», — проворчал Фил. — Баба с бумажками. Беспокойство одно. Лучше б мужика прислали, с ним как-то проще. Космос, молчавший все это время, наконец сказал, глядя в зеркало заднего вида на Виктора: — А ты, Вить, глянь в оба. У них методы… они не наши. Не грубые. Подлые. — Знаю, — Витя откровенно поймал его взгляд в зеркале. — Спасибо. Машина свернула в знакомый двор. Сцена была закончена. Но игра только начиналась. *** Кабинет Виктора в «Курс-Инвесте» был его крепостью. Небольшая комната, заваленная папками, с двумя старенькими, но мощными компьютерами, гудящими в углу. На столе — ворох бумаг, калькулятор, пепельница, полная окурков «CAMEL», и свежий номер «Коммерсанта». Здесь царил его порядок — сложный, понятный только ему. На следующее утро, едва он успел вскипятить воду в стареньком электрическом чайнике, в дверь постучали. — Войдите. Она вошла. Не такая, как он ожидал. Ни казённой строгости, ни наигранной робости. Просто… деловая. Темно-серая юбка ниже колена, светлая блузка, волосы убраны в строгий, но не безвкусный узел. В руках — не новенький портфель, а потрёпанный кожаный саквояж, битком набитый. И книга. Витя мельком увидел корешок: Бродский. «Часть речи». Странно. Следователь ФСНП и Бродский. Диссидентское чтение для служителя системы. — Виктор Павлович? — её голос был ровным, спокойным, без заискивания. — Меня направили к вам для сверки взаимных расчётов по чешскому контракту. Екатерина Соколова. Он кивнул, жестом приглашая сесть в единственное свободное кресло по ту сторону стола. — Слышал, — сказал он, откидываясь на спинку своего кресла. — Проблемы с валютным контролем в том проекте. Бумажная волокита сплошная. Она села, поставила саквояж на колени. — Волокита — это когда не знают, какую статью закона применить, — парировала она, расстегивая ремешки. Глаза — серые, очень внимательные — скользнули по стопкам бумаг на столе, будто сразу оценивая систему хранения. — А когда знают — это уже процедура. Давайте посмотрим на вашу процедуру. Он молча протянул ей папку с договорами и платежками. Следующие полчаса прошли в почти полной тишине, нарушаемой шелестом бумаг, щелчками её калькулятора и редкими, точными вопросами. Она говорила не как проверяющий, а как коллега, пытающийся решить сложную головоломку. И когда она карандашом на полях чернового договора обвела пункт о форс-мажоре и тихо сказала: «Вот здесь. Если сослаться на поправку в инструкции ЦБ от прошлого месяца, штраф в триста тысяч можно оспорить. Почти наверняка», — Витя почувствовал не облегчение, а леденящий холод у основания черепа. Она была слишком хороша. Слишком… честна в своем профессионализме. Так не играют. Или играют в какую-то настолько глубокую игру, что ему и не снилось. — Вы часто так помогаете тем, кого должны проверять? — не удержался он, гася сигарету. Она подняла на него глаза. Впервые её взгляд стал не просто рабочим, а человеческим — с легкой усталостью в уголках и тем самым разочарованием, которое еще не успело перерасти в цинизм. — Я помогаю наводить порядок, Виктор Павлович, — сказала она, откладывая карандаш. — А порядок, если он настоящий, он для всех один. Иногда… чтобы что-то построить, нужно сначала разобраться в чужом чертеже. Даже если чертеж вам не принадлежит. В эту секунду он понял две вещи. Первое: она опасна как никто другой. Второе: она, возможно, единственный человек в радиусе километра, кто понимает, что он на самом деле делает, сидя здесь, среди этих бумаг. Раздался резкий, пронзительный звонок старого телефона на столе. Витя, не сводя с нее глаз, взял трубку. — Пчёлкин. — Виктор Павлович, здравствуйте! — в трубке прозвучал слишком громкий, слишком бодрый мужской голос. — Борис Иванович, мы вчера с вами говорили насчет кадров! Ну как, наша девочка к вам вышла? Работает? Не подведите, а? Хе-хе. Голос был неприятным, панибратским и в то же время насквозь фальшивым. Витя видел, как Катя на секунду замерла, глядя в свои бумаги. Её пальцы чуть сжали карандаш. — Вышла, — сухо сказал Витя. — Работаем. — И отлично! Она у нас звездочка, умничка! Вы уж ей там… помогите освоиться! — Голос стал чуть тише, интимнее. — А главное — покажите ей ВСЁ, Виктор Сергеевич. Мы же доверяем вам. Полностью. Досконально. Поняли меня? — Понял, — сквозь зубы выдавил Витя и бросил трубку, не прощаясь. В кабинете снова повисла тишина, теперь натянутая, как струна. — Ваш… начальник? — спросил Витя, глядя на нее. Она медленно подняла глаза. В них не было ни страха, ни злости. Была та самая усталость, смешанная с каким-то внутренним стыдом. — Куратор, — поправила она тихо. — По этому проекту. Борис Иванович… он очень вовлечен. «Вовлечен. Как же», — подумал Витя. Этот Борис Иванович пах на расстоянии коррупцией и крысятничеством. — Ладно, — сказал он вслух, вставая. — На сегодня, думаю, достаточно. Завтра продолжим. Вам где удобнее работать? Здесь или вам место в общем зале организуем? — Здесь, если можно, — быстро сказала она, тоже вставая и начиная собирать вещи. — Меньше отвлекающих факторов. И… — она запнулась, впервые показав неуверенность. — Спасибо. За… за нормальный разговор. Она вышла, оставив после себя легкий запах недорогих духов и ощущение глубокого беспокойства. Витя сел обратно в кресло, снова закурил. Его взгляд упал на пол, под стол. Там, прислонившись к ножке, лежала забытая ею книга. Тот самый Бродский. Он поднял ее. Между страниц была заложена старая трамвайная карточка. На чистой стороне кто-то аккуратным почерком вывел: «Всё, что ты можешь сделать, — это помнить. И ждать». Чья это была цитата? Бродского? Или её собственная мысль? Он положил книгу к себе в ящик стола, на ключ. Не как трофей. Как улику. Или как ключ. Его размышления прервал грубый стук в дверь, и она, не дожидаясь ответа, распахнулась. На пороге стоял Фил, мокрый от дождя, с лицом, искаженным злобой. — Ну что, финансист? — прошипел он, шагнув внутрь и хлопнув дверью. — Познакомился со своей «звездочкой»? Умничкой? — Работаем, Валер, — устало сказал Витя. — Не мешай. — Работаете… — Фил фыркнул, подошел к столу, взял со стола зажигалку, покрутил в пальцах. — Я таких «работяг» насквозь вижу. Глаза не те. У неё глаза не наши. Умные. Холодные. Она не из нашей жизни, Пчёлкин. Она пришла смотреть. Записывать. А потом… — он щелкнул зажигалкой перед самым лицом Вити. — Потом будут сажать. Не её. Нас. И начнут с тебя. Потому что Белый сказал — ты за нее в ответе. Лично. Помни это. Он швырнул зажигалку на стол и вышел, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в шкафу. Витя остался один в своем кабинете-крепости. Но стены этой крепости вдруг показались ему очень тонкими. Со всех сторон напирали враги. Враги в лице подозрительных братков. Враги в лице мерзких кураторов из казенных домов. И враг… или пока еще не враг… в лице женщины с усталыми глазами и книгой запретного поэта. Игра началась. И первым ходом противника, похоже, было проникновение не в его документы, а прямо в его голову.