Друг? Нет бред

Тишина в квартире Арсении стала материальной. Она не просто отсутствовала — она давила, гудела в ушах, наполняла пространство между стен призраками воспоминаний. Особенно по ночам. Тогда образ Жени возникал самым ярким: не в гробу, а живой — с улыбкой, со смешком, с взглядом, полным тихого понимания. И тогда боль, тупая и всепоглощающая, сжимала горло так, что не было воздуха. Однажды, в третью такую ночь, когда темнота за окном казалась бездонной, а тишина вот-вот разорвёт барабанные перепонки, её рука сама потянулась к телефону. Пальцы, будто чужие, набрали номер из быстрого набора. Второй. После Миши. Он ответил почти сразу, голос хриплый от сна, но абсолютно чёткий: —Арсения? Она не могла выговорить ни слова. Только короткий, давящийся всхлип вырвался наружу. —Я еду, — сказал он, не спрашивая, что случилось. — Дверь не закрывай. Он был через пятнадцать минут. В тренировочных штанах и тёмном худи, с мокрыми от дождя волосами. Вошёл, закрыл за собой дверь, огляделся. Она сидела на полу в гостиной, прислонившись к дивану, обхватив колени руками, и смотрела в одну точку. Он не стал включать яркий свет, прошёл на кухню, налил в стакан воды, принёс, сел рядом на пол, не касаясь её. Протянул стакан. Она медленно взяла, сделала глоток. —Не могу дышать, — прошептала она, не глядя на него. — Кажется, если я сделаю глубокий вдох, всё внутри разорвётся. —Не надо глубоко, — так же тихо ответил он. — Маленькими. Вдох-выдох. Как на стрельбах—. Он начал дышать рядом ровно, размеренно, и она невольно стала подстраиваться под этот ритм. Минута, другая. Давление в груди слегка ослабло. —Он всегда знал, когда мне плохо, — сказала она уже громче, но голос был поломанным. — Приезжал. Молча. Просто был рядом. Иногда привозил какую-нибудь дурацкую выпечку из соседней кондитерской. Говорил: «Сеня, жри. От печали помогает». А я ругалась… Её голос снова сорвался. Антон молчал. Он не предлагал пустых утешений, не говорил, что «всё будет хорошо». Он просто слушал. И в этом молчаливом принятии её боли была такая сила, которая превосходила любые слова. —Он должен был стать отцом, — выдохнула она, и слёзы наконец потекли, тихие, без истерики. — Катя… они не успели мне сказать. Узнала от неё вчера. Они ждали… Антон закрыл глаза на секунду, сжав челюсти. Потом открыл и посмотрел на неё.  —Значит, часть его останется. Это… это не утешение. Но это факт. И за эту часть теперь отвечаете вы с Катей. И Миша. Он говорил не как психолог, а как следователь, констатируя факты, которые могут стать опорой. И странным образом это работало. Она кивнула, вытирая лицо рукавом. Так стало повторяться. Не каждую ночь, но когда волна горя накрывала с особой силой, она звонила. Он приезжал. Сидел с ней в темноте, иногда до рассвета. Говорили мало. Чаще молчали. Он рассказывал какие-то нейтральные истории из своей работы, не связанные с их делом. Она иногда делилась обрывками воспоминаний о Жене. Между ними не было ни намёка на флирт, ни даже на близость, выходящую за рамки товарищества по несчастью. Он был как скала в шторм — холодная, неприступная, но надёжная. И в этой надёжности она начала понемногу оттаивать. Её поддерживали все. Миша, приносивший домашнюю еду и звонивший пять раз на день с дежурными вопросами о работе, за которыми скрывалась одна: —Ты как?. Варя, которая врывалась к ней с красками и холстами, пытаясь заставить «выплеснуть боль наружу», и в итоге они обе заливали её вином и смотрели глупые комедии. Катя, которая теперь была связана с ней невидимой нитью общей утраты. Они могли часами сидеть, не говоря ни слова, просто пить чай, и это было не неловко, а… необходимо. Окружённая этой буферной зоной любви и заботы, Арсения, вопреки ожиданиям, не сломалась окончательно. Рана была чудовищной, но её не оставили истекать кровью в одиночестве. И это позволило худо-бедно начать затягиваться самым глубоким, рваным краям души. Работа стала следующим этапом исцеления. Не потому, что она горела желанием, а потому, что нужно было чем-то заполнить пустоту, чтобы не сойти с ума. Она вернулась в отдел. Сначала на пару часов, потом на полный день. Миша и Антон, словно сговорившись, не нагружали её, но и не давали оставаться в полной прострации. Подсовывали старые, запылённые архивы на периферии их дела, просили «взглянуть свежим взглядом». И однажды, перебирая кипу бумаг по старым, нераскрытым нападениям с похожим почерком, но без убийств, она наткнулась на отчёт о краже со взломом. Владелец — одинокий пенсионер, коллекционер старинных часов. Украли не всё, а лишь несколько экземпляров определённой марки. Что цепляло: способ проникновения. Не взломанная дверь, не выбитое окно. Злоумышленник каким-то образом получил отпечаток ключа, сделал дубликат и вошёл, как свой. В отчёте мельком упоминалось, что старик за неделю до кражи вызывал мастера по ремонту часов на дом. Мастер был из частной, никому не известной конторы, которая вскоре после этого закрылась. Адрес конторы был в том же районе, где жила одна из первых жертв их маньяка. Слабая, призрачная нить. Но нить. Арсения почувствовала давно забытый щелчок в голове — азарт охотника, учуявшего запах. Она решила съездить по тому старому адресу конторы, посмотреть, что там сейчас. Саша, вернувшийся из командировки и с видимым облегчением погрузившийся в рутину, вызвался составить компанию. В дороге разговаривали. Обо всём и ни о чём. О деле, о погоде, о новых указаниях сверху. И тогда Арсения, глядя в боковое окно на мелькающие серые дома, спросила, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально: —Саш, а что там было, в той командировке? Почему не смог приехать? На похороны? В салоне на секунду повисла пауза, слишком затянувшаяся. —Да… знаешь, форс-мажор, — ответил Саша, и его обычно плавная, уверенная речь слегка запнулась. — Дело висло давно, а тут свидетель объявился, только на тот момент. Меня одного знал, доверял. Пришлось рвать когти. Я… я очень хотел быть там, поверь. —Он посмотрел на неё, и в его голубых глазах было искреннее сожаление. Но что-то под кожей у Арсении дрогнуло. Слишком гладкое объяснение. Слишком… общее. Она мысленно отругала себя: «Кончай параноить. Все свои. Он свой». Мысли её, однако, быстро переключились на другое. На Антона. На то, как он сидел с ней на полу в темноте. На его спокойные, разумные слова. На то, как он, не касаясь её, был ближе, чем кто-либо за последние годы. Её тянуло к нему. Не как к другу или коллеге. Физически и душевно. Эта тяга пугала и согревала одновременно. Он открылся ей с той стороны, о которой она и подумать не могла: не циник, не каменная стена, а человек, способный на тихую, непоказную, но абсолютную поддержку. И в этой его новой ипостаси было что-то невероятно притягательное. Адрес конторы привёл их к невзрачному офисному зданию, перестроенному из старого цеха. Помещение давно сдавалось другим фирмам. Нынешние арендаторы — мелкая IT-контора — о предыдущих жильцах ничего не знали. Казалось, тупик. Но Арсения, уже по привычке, решила обойти здание по периметру. И во дворе, среди зарослей бурьяна и ржавого хлама, она заметила полузасыпанный землёй люк. Не обычный технический, а старый, чугунный, с едва читаемым клеймом завода-изготовителя. Того самого, что выпускал комплектующие для городских теплотрасс в середине прошлого века. Такие же люки были на схеме тоннеля, где погиб Женя. Сердце её заколотилось. Это могло быть совпадением. Но в их работе совпадений не бывало. —Саш, глянь-ка, — позвала она, приседая у люка. — Это ж из той же системы.—Саша подошёл, нахмурился. —Думаешь, связь? —Не знаю. Но надо проверить, куда ведёт. И кто имел доступ к чертежам этих систем. Это не публичная информация. Она решила действовать. Сказала Саше ехать в участок, поднять архивные планы коммуникаций этого района за последние тридцать лет. —Я не могу тебя тут одну оставлять, — запротестовал Саша, и в его голосе прозвучала неподдельная тревога. — Ты… ты не в форме, Сеня. Мало ли что. Поедем вместе, потом вернёмся с группой. Его забота разозлила её. Не его лично, а саму ситуацию. Она устала быть хрупкой вазой, которую все обносят по краю стола. —Хватит няньчиться! — резко оборвала она, вставая. — Я не инвалид. И не истеричка. Я хочу побыть одна, подумать на месте. Вези бумаги. Это приказ.—Он посмотрел на неё, и что-то мелькнуло в его обычно ясных глазах — быстрое, непрочитанное. Досада? Нервозность? Но он сдался, развёл руками. —Как скажешь. Будь осторожна. Позвони, если что. Оставшись одна, Арсения не полезла в люк. Это было бы безумием. Вместо этого она обошла всё здание ещё раз, сфотографировала люк, окрестности, сделала пометки в блокноте. Потом села в первую попавшуюся закусочную напротив, заказала кофе и уткнулась в телефон, пытаясь найти хоть какую-то информацию о фирмах, связанных с обслуживанием подземных коммуникаций. Мысли кружились, цепляясь за детали, выстраивая неуклюжие гипотезы. И вдруг её осенило: нужно поговорить с Викой. Не только как с сестрой Антона, а как с потенциальной жертвой того же типа, что и их погибшие. Если преступник действительно отслеживал женщин, «заботясь» о них сначала на расстоянии, то методология могла быть схожей. Вика, к её удивлению, охотно согласилась встретиться. Они сели в тихом кафе в центре. Вика выглядела уставшей, но собранной. —Антон говорил, ты помогаешь, — сказала она, поправляя короткие тёмные волосы. — Спасибо. Эти письма… они почти прекратились. Но стало ещё страшнее. Как будто он теперь просто наблюдает.—Арсения задавала уточняющие вопросы: как именно приходили письма, в какое время, были ли особенности в формулировках. Вика отвечала подробно. И по ходу разговора Арсения всё больше ловила себя на мысли, что детали — эта навязчивая, почти научная наблюдательность, отсутствие прямой агрессии — очень уж напоминали почерк их маньяка на ранних стадиях. Не убийцы ещё, но коллекционера. Того, кто сначала любуется, а потом присваивает. И тогда, в конце разговора, почти невольно, Арсения спросила, глядя в свою чашку: —Вик, а Антон… у него кто-то есть? Девушка? Вопрос вырвался сам, окрашенный такой неподдельной, незамаскированной надеждой и тревогой, что Вика подняла на неё глаза. И в этих болотных, так похожих на братнины, глазах вспыхнул хитрый, почти невидимый огонёк. Она сделала вид, что задумалась. —Есть… вроде как, — сказала она, нарочито не глядя на Арсению. — Он не особо распространяется, но я пару раз видел, как он переписывается. Улыбается. Девушка из нашего прошлого, кажется. Серьёзно к ней относится. —Мир для Арсении не рухнул. Он просто слегка покосился и потускнел. В груди что-то остро сжалось, знакомой, давно забытой болью — той самой, от осознания собственной невовлечённости, ненужности. —Понятно, — выдохнула она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Хорошо… что не один. Вика наблюдала за ней украдкой, и уголки её губ дрогнули в сдерживаемой улыбке. «Какие же они оба дураки, — думала она. — Смотрят друг на друга, как потерянные щенки, и оба молчат. Он у меня всё про неё выспрашивает, а она вот…» Арсения уехала, унося с собой новую, странную тяжесть на сердце — смесь профессиональной зацепки и личной досады. А Вика, допив свой латте, отправила брату сообщение: «Твоя следовательница только что пытала меня о твоей личной жизни. Выглядела, будто ждала приговора. Дурак ты, братец. Поговори с ней уже». Но Антон в этот момент был погружён в свой собственный ад — перепроверку каждого человека, имевшего доступ к материалам дела. Он получил сообщение, прочитал, и по его лицу пробежала судорога чего-то очень болезненного и очень сильного. Он отложил телефон, не ответив. Слишком много всего. Слишком много боли, долга, опасности. Чувства к ней были теперь не роскошью, а ещё одним уязвимым местом, которое мог использовать враг. А враг, как они уже поняли, был хитер, точен и безжалостен. Он забрал Женю. Он мог забрать кого угодно. И пока Арсения, сама того не ведая, держалась за новую ниточку в деле, настоящая опасность, возможно, была гораздо ближе, чем она думала. И смотрела на неё самыми что ни на есть ясными, преданными глазами, контактируя с ней каждый день…