Предатель

Апрель в Москве выдался коварным: солнце по утрам обманчиво пригревало, а к вечеру срывался холодный, пронизывающий дождь со снежной крупой. Так же коварно, исподволь, в душе Арсении поселился холод. Он не пришёл внезапной лавиной, а подкрадывался понемногу, с каждым неловким молчанием Антона, с каждым его слишком быстрым и логичным объяснением задержек, с каждым взглядом, который, как ей теперь казалось, скользил по ней не с любовью, а с оценкой. Доверие, такое прочное, выстраданное, начало тихо и неумолимо умирать, как подгнивающий корень у ещё зелёного на вид дерева. Она продолжала расследование с фанатичной дотошностью, но теперь её анализ был отравлен. Она проверяла не только улики по делу, но и каждое слово, каждый шаг Антона. Она ловила себя на том, что перепроверяет его отчёты, ищет в них двусмысленности, намеренные ошибки или, наоборот, слишком идеальную чистоту. Он, казалось, ничего не замечал. Был по-прежнему внимателен, поддерживал, брал на себя самые рутинные части работы, чтобы разгрузить её. Но его забота теперь казалась ей не проявлением любви, а частью продуманной стратегии. «Он хочет, чтобы я ему доверяла, чтобы я не смотрела в его сторону», — шептал ей на ухо внутренний голос, и она не могла его заглушить. Однажды поздно вечером они с Сашей остались вдвоём в оперативном зале. Антон уехал раньше — его вызвали на срочный допрос свидетеля по другому делу. Миша тоже уже ушёл. Арсения сидела, уставившись в монитор с распечаткой телефонных соединений новой жертвы, но цифры и номера расплывались перед глазами. Её мутило от напряжения и невысказанного. —Сеня, ты как? — осторожно спросил Саша, подходя к её столу с двумя кружками чая. Он давно заметил её странную отстранённость. Она вздрогнула, оторвавшись от экрана, и приняла кружку с благодарностью. Тепло чашки на мгновение согрело ледяные пальцы. —Никак, — глухо ответила она, не в силах лгать. — Не сплю. Не могу думать прямо. —Дело давит? Или что-то ещё? — он присел на край соседнего стола, его взгляд был спокойным и участливым. Она долго молчала, глядя на пар, поднимающийся от чая. Рисковать было нельзя. Но и держать всё в себе было уже невыносимо. Саша был… Саша. Друг. Крёстный её дочери. Человек, который всегда был рядом, даже когда она несправедливо подозревала его. —Саш… — начала она, и голос её дрогнул. — Скажи честно. Ты… ты никогда не замечал за Антоном чего-то… странного? Саша нахмурился, явно удивлённый поворотом разговора. —Странного? В каком смысле? Он всегда был немного замкнутым, себе на уме. Но это же Антон. —Не в этом дело, — она обхватила кружку двумя руками, будто ища в ней опоры. — Я… я стала ловить его на каких-то мелочах. Разговорах, которые он резко обрывает. Куда-то он исчезает. И… тот звонок, помнишь, когда мы все сидели? Он сказал «переведу последнюю часть». Мне кажется… мне кажется, он что-то скрывает. Что-то серьёзное. Она произнесла это шёпотом, как будто боялась, что стены услышат. Саша слушал, не перебивая, его лицо стало серьёзным. —Арсения, ты понимаешь, что говоришь? — спросил он тихо. — Это же Антон. Твой муж. Отец Жени. —Я знаю! — она почти вскрикнула, и слёзы навернулись на глаза от отчаяния. — Именно поэтому я схожу с ума! Я не хочу в это верить. Но я не могу отогнать мысли. Что если он… что если он как-то замешан во всём этом? Он знал все наши ходы. Он мог… Она не договорила, не смела выговорить чудовищное предположение вслух. Саша тяжело вздохнул, потер ладонью лицо. —Слушай, я не знаю, что сказать. Ревность? Усталость? Дело так на нас всех давит, что крышу может снести. Но… — он сделал паузу, выбирая слова, — если у тебя есть хоть малейшие, я подчёркиваю, малейшие сомнения… их нужно проверить. Тихо. Без шума. Для твоего же спокойствия. Потому что жить с этим в голове — это ад. —А как проверять? — прошептала она. — Следить за мужем? Копаться в его телефоне? Я не могу… —Не обязательно так, — перебил он. — Есть косвенные пути. Проверить его алиби на ключевые моменты по делу. Неофициально. Через мои старые связи, например. Или… ты можешь попробовать поговорить с ним. Откровенно. —Я боюсь, — призналась она, и это было самой страшной правдой. — Если я ошибаюсь, я разрушу всё. Если я не ошибаюсь… то я и так уже всё разрушила, просто ещё не знаю этого. Саша встал, подошёл и осторожно обнял её за плечи, чисто по-дружески. —Я тебя понимаю. Это кошмар. Дай я подумаю, как можно аккуратно что-то проверить. Но, Сеня… будь осторожна. Не только с ним. С собой. Ты на грани. И ещё… что бы ты ни узнала, знай: я на твоей стороне. Всегда. Его слова должны были утешить, но они лишь добавили тяжести. Теперь её тайну знал ещё один человек. И хотя Саша был другом, эта тайна стала ещё более реальной и опасной. Она кивнула, с трудом сдерживая слёзы. —Спасибо. И… пожалуйста, ни слова. Никому. —Конечно, — он отступил, и в его глазах читалась неподдельная тревога за неё. — Ни слова. После его ухода она осталась одна в тишине опустевшего зала. Чувство, что она предала самого близкого человека, смешалось с леденящим страхом, что этот близкий человек, возможно, и есть самый страшный предатель. Доверие умирало, а на его месте вырастала колючая, ядовитая изгородь из подозрений, через которую уже не было пути назад к тому простому счастью, что было у них всего несколько месяцев назад. Апрельский дождь застучал по стеклу, и этот звук казался отсчётом времени до того момента, когда всё, во что она верила, окончательно рухнет. Тишина в подземелье была абсолютной, густой, словно ватной, и каждый их шаг отдавался предательским эхом. Фонари Саши и Арсения выхватывали из мрака сырые кирпичные стены, ржавые трубы и груды мусора. Они вернулись в тот самый лабиринт под старым заводом, куда она набрела когда-то. Надежда найти хоть что-то после стольких лет была призрачной, но Арсения цеплялась за неё, как утопающий за соломинку. Ей нужно было действие, любой шаг, лишь бы не сидеть и не грызть себя изнутри. Но логово, если оно и было им, оказалось пустым. Чистым, как операционная. Ни следов, ни намёка на то, что здесь кто-то бывал. Только пыль да холод. —Ничего, — выдохнул Саша, осветив последний тупиковый коридор. — Как сквозь землю провалились. Арсения не ответила. Она стояла у едва заметной, заросшей паутиной железной двери в стене — вероятно, старого технического выхода. Что-то заставило её надеть перчатку и осторожно повернуть скрипящую ручку. Дверь не поддалась. Но её внимание привлекло странное ощущение: внутренняя часть рукоятки была почти чистой от пыли, в отличие от всего вокруг. Будто к ней недавно прикасались. —Дай тампон, — коротко бросила она Саше. Он, не задавая вопросов, достал из сумки стерильный зонд с ватным наконечником. Арсения аккуратно провела им по внутренней, скрытой поверхности ручки, туда, где могли остаться частички кожи, пота, ДНК. —Отвези это, — сказала она, помещая тампон в пробирку и протягивая Саше. — В частную лабораторию «Геном-тест» на Ленинском. Я договорилась. Только там. И срочно. Ни в какие наши базы пока не вносить. Саша взял пробирку, его лицо в свете фонаря было серьёзным. —Ты думаешь, это может быть он? —Я не знаю, ничего не думаю. Просто проверю все возможности. Каждую. — её голос звучал устало и безнадёжно. — Поезжай. Я ещё посмотрю тут. Оставшись одна в гулкой, враждебной темноте, она ощутила полное бессилие. Но отступать было некуда. Она вернулась домой поздно. Антон уже спал, в детской посапывала Женя. Арсения, стараясь не шуметь, прошла в кабинет, который они теперь использовали пополам. Ей нужно было взять папку с текущими отчётами. Открывая нижний ящик своего стола, она зацепила ногой соседний, его ящик. Он был не до конца задвинут и со скрипом выехал. Машинально, движимая тем самым подспудным, грызущим её желанием, она заглянула внутрь. Среди папок с делами, блокнотов и ручек лежал небольшой, ничем не примечательный чёрный футляр для очков. Но у Антона были контактные линзы. Она знала. Рука сама потянулась к нему. Внутри лежал не оптический прибор. Там, на чёрном бархате, аккуратно были разложены… инструменты. Не обычные. Тонкие, изящные, с блестящими стальными лезвиями и деревянными ручками. Набор для гравировки. Миниатюрные стамесочки, резцы. Те самые, которыми ювелир или реставратор наносит тончайшие узоры на твёрдую поверхность. На дерево, на кость… на металл. На кожу. Мир вокруг Арсения перевернулся. Воздух вырвался из лёгких беззвучным стоном. Она стояла, сжимая в дрожащих пальцах футляр, и не могла пошевелиться. В голове с бешеной скоростью закрутились пазлы. Символы. Сложные, вырезанные на коже символы. Требующие точности, тонкого инструмента, навыка. Антон. Его странная, почти хирургическая аккуратность. Его умение часами сосредоточенно работать над мельчайшими деталями схем. Его прошлое, полное тьмы и насилия, которое могло искривить разум. Его холодность, которую она принимала за профессионализм. Его звонки. Его «переведу последнюю часть». Возможно, это был не денежный перевод, а… часть коллекции? Часть ритуала? И главное — хронология. Убийства прекратились, когда они уехали в Екатеринбург. Шесть лет тишины. И возобновились почти сразу после их возвращения в Москву. Совпадение? Слишком удобное. Слишком идеальное. Маньяк затаился, потому что его муза, его раздражитель, его… следовательница?.. исчезла из поля зрения. Или потому что сам убийца уехал. Уехал, завёл семью, пытался вести нормальную жизнь. Но что-то сломалось с возвращением в старую среду, под давление прошлого, под её пристальный взгляд. И монстр проснулся. Она с трудом задвинула ящик, положила футляр на место. Руки тряслись. Теперь это было не беспочвенное подозрение, не паранойя уставшей женщины. Это была улика. Пусть косвенная, но осязаемая. Набор для гравировки. В доме следователя, расследующего дело с вырезанными на телах символами. Она не спала всю ночь, лежа рядом с ним и чувствуя, как каждый нервный узел в её теле кричит об опасности. Он спал спокойно, его дыхание было ровным. Каким мастерством нужно обладать, чтобы так жить на грани? Или… или она всё выдумала? Может, это просто хобби? Он мог увлечься резьбой по дереву, например. Но почему тогда он ни разу не обмолвился? Почему прятал? Утром она была похожа на призрак. Антон, завтракая, смотрел на неё с тревогой. —Тебе плохо? Ты бледная. —Не выспалась, — буркнула она, избегая его взгляда. — Дело. —Может, сегодня возьмёшь отгул? Останься с Женей. —Нет! — её ответ прозвучал слишком резко. Она увидела, как он насторожился. — Нет, — мягче добавила она. — Надо работать. Слишком много всего. Она уехала на работу первой. Сидя за своим столом, она уже не видела схем и фотографий. Перед её глазами стоял тот чёрный футляр. И выстраивалась новая, чудовищная картина мира, где человек, которого она любила, спала с ним и родила ему ребёнка, мог быть тем самым монстром из кошмаров. И самое страшное было то, что теперь она боялась не только за себя. Она боялась за Женю. И это было хуже любой личной боли, хуже любого предательства. Это был чистый, животный ужас, от которого не было спасения. Результаты ДНК теста пришли спустя три дня. Три дня адского ожидания, когда каждый звонок телефона заставлял Арсению вздрагивать, а каждый взгляд Антона казался ей взглядом оценщика, изучающего свой следующий холст. Саша передал конверт без слов, в кафе, за углом от отдела. Его лицо было пепельным. Арсения вскрыла его дрожащими пальцами. Бумага была официальной, из частной лаборатории. Сухой язык отчётов, цифры, проценты… И заключение: «Образец №1 (мазок с ручки) содержит генетический материал. При сравнении с предоставленным эталонным образцом (чашка кофе Антона Ш., взятой из мусорной корзины в офисе) установлено совпадение по 16 аутосомным STR-локусам. Вероятность случайного совпадения – менее 0.0001%». Это был не просто результат. Это был приговор. Мир поплыл. Звуки кафе — звон чашек, смех, музыка — отдалились, превратившись в глухой, непрерывный гул. Арсения почувствовала, как её лицо холодеет, а в животе всё сжимается в ледяной ком. Она не упала в обморок, но казалось, что её сознание вот-вот выскользнет, не в силах вместить эту чудовищную правду. Он. Это был он. Антон. Её муж. Отец её ребёнка. Тот, кто годами был её опорой, спасением, любовью. И тот, кто методично душил женщин шнуром от наушников и вырезал на их коже сложные узоры тем самым инструментом, что лежал в его столе. —Арсения, дыши, — услышала она приглушённый голос Саши. Его рука легла на её локоть, но прикосновение не помогло. Она смотрела на бумагу и видела перед собой лицо Жени — брата, погибшего в огне ловушки, которую, возможно, тоже подготовил он. Чтобы замести следы? Чтобы устранить того, кто мог его вычислить? Взрыв ведь был слишком удобным, слишком точным. —Он… он убил моего брата, — выдохнула она, и это осознание, вырвавшееся наружу, было горше всего. —Возможно, — тихо, но твёрдо сказал Саша. — И это ещё не всё. Я копнул глубже. Помнишь его алиби на время последнего убийства, когда он лежал в больнице? Тот свидетель, которого я тогда проверил… сейчас его нет в городе. Уехал полгода назад, следы теряются. Алиби могло быть сфабриковано. И эти его «прогулки», запах химии от одежды… Арсения, всё сходится. Он пользуется своими служебными знаниями, чтобы путать следы. Он знает все наши процедуры, все слабые места. Он среди нас. Он всегда был среди нас. Каждое его слово било по ней, как молот, забивая последние гвозди в крышку её старой жизни. Она не плакала. Слёз не было. Была только всепоглощающая пустота и страх, граничащий с безумием. Как жить дальше? Как смотреть в глаза дочери, которая обожает отца? Как дышать одним воздухом с монстром? —Что делать? — прошептала она, и её голос был чужим, безжизненным. —Мы не можем действовать в одиночку, — сказал Саша. — Нужен Миша. Он имеет право знать. И его авторитет, его доступ к ресурсам… без этого мы ничего не сделаем. Он тоже должен решить, как поступить с… с сестрой маньяка. Мысль о Мише, о том, как он воспримет это, была новой пыткой. Но Саша был прав. Они встретились поздно вечером на пустой, заброшенной даче Миши за городом. Место было выбрано из соображений безопасности. Когда Арсения, бледная как полотно, с трясущимися руками, выложила перед братом результаты ДНК-теста, фотографии набора для гравировки и свои хронологические выкладки, лицо Миши сначала выразило недоверие, затем шок, а потом — такую глубокую, молчаливую ярость, что стало страшно. Он долго молчал, глядя в одну точку, его скулы ходили ходуном. —Женя… — наконец прошептал он. — Он и Женю… —Мы не можем это доказать. Пока, — тихо сказал Саша. — Но всё остальное… улики есть. —Что предлагаете? — голос Миши был хриплым, но собранным. Он перешёл в режим работы. Может, только так и можно было это пережить. —Официально взять его не выйдет, — начал Саша. — Он почует неладное. Уничтожит улики. Скорее всего, у него есть план на такой случай. Он же профессионал. Нужна ловушка. Нужно заставить его проявить себя. Поймать с поличным. —Как? — спросила Арсения, с трудом заставляя себя думать рационально. —Он действует по схеме, — продолжил Саша. — Он выбирает жертв определённого типа, следит за ними. Если мы подбросим ему «идеальную» жертву… под нашим контролем. Создадим ситуацию, когда он будет уверен, что может действовать безнаказанно, и выйдем на него в момент подготовки или самого акта. —Это безумно опасно, — процедил Миша. — Для оперативницы, которая будет приманкой. —Не для оперативницы, — неожиданно твёрдо сказала Арсения. Все посмотрели на неё. — Для меня. В зале повисла мёртвая тишина. —Ты с ума сошла! — взорвался Миша. — Ни в коем случае! —Он не тронет меня, — её голос был ледяным. — Я его жена. Мать его ребёнка. Я не в его «типе». Но я могу стать триггером. Если он почувствует, что я близка к разгадке, что я что-то знаю… он попытается меня остановить. Не убить, но… нейтрализовать. Заставить замолчать. Угрозой, шантажом, может, даже изоляцией в какой-нибудь психушке по надуманным основаниям. Мы можем имитировать мой «прорыв» в расследовании. Пусть он думает, что я нашла неопровержимую улику и собираюсь выйти с ней наверх. Мы подготовим место, где он попытается со мной «разобраться». И выведем туда группу захвата. —Это огромный риск, Сеня, — тихо сказал Саша. — Он непредсказуем. —А жить с ним под одной крышой, зная, кто он, и боясь за дочь — не риск? Это ад. Я не выдержу. — В её глазах горела решимость, замешанная на отчаянии. — Это единственный способ. Или мы его поймаем так, или он уйдёт в тень снова, и всё начнётся заново. И кто знает, дотянется ли его рука когда-нибудь до… до Жени, если он решит, что она что-то знает или просто станет «неудобной». Последний аргумент подействовал на Мишу как удар током. Он закрыл глаза, сдавленно вздохнул. —Хорошо. Но план должен быть безупречным. Каждая деталь. И ты, Арсения, на каждом шагу будешь в бронежилете, с «тревожной кнопкой» и группой поддержки в тридцати секундах. Иначе никакого «но». —Согласна, — кивнула она. Три часа они просидели, выстраивая ходы, как в шахматной партии со смертельным исходом. Саша взял на себя техническую часть — прослушка, скрытые камеры, отслеживание. Миша — координацию с группой захвата и обеспечение официального прикрытия на случай провала. Арсения… Арсения должна была сыграть самую трудную роль в своей жизни. Вернуться в дом к мужу-маньяку и вести себя как обычно, пока не наступит час «Х». Она чувствовала, как внутри всё обугливается от ужаса и ненависти. Но теперь у неё была цель. Не раскрыть дело. Поймать монстра. Даже если этим монстром окажется человек, которому она когда-то, кажется, в самой другой жизни, доверила своё сердце. Теперь это сердце было холодным, каменным снарядом, готовым к последнему броску. А убийца тем временем чувствовал сладкое, головокружительное упоение. Всё шло по плану, гораздо лучше, чем он мог предположить. Его главный противник, та, чей ум он так ценил и чью гибель в конечном счёте планировал как апофеоз своего творчества, теперь сама загоняла себя в угол. Он наблюдал за Арсенией — её бледность, её взгляд, скользящий, её нервные движения. Она поверила. Поверила в ту изящную ложь, которую он так бережно выстроил. Каждый раз он с внутренней усмешкой отмечал, как её пальцы судорожно сжимают кружку. Он был рядом, опора, единственный, кому она, казалось, могла доверять. И он методично, как опытный садовник, поливал ядовитой водой ростки её подозрений. Его настоящее логово, не то примитивное подземелье, куда она некогда набрела, а другое, тщательно законспирированное и оборудованное, находилось совсем в ином месте. Там, в тишине и стерильной чистоте, хранились его коллекции — не только физические трофеи, но и цифровые архивы слежки, детальные планы, отлитые из воска слепки тех самых символов, которые он потом с такой любовью наносил. Он приходил сюда после встреч с ними, с командой, и смеялся. Они строили планы по его поимке, а он сидел среди них, кивал, предлагал идеи и знал каждый их шаг наперёд.  Он даже сам предложил себя в качестве ключевого оперативника для наружного наблюдения — конечно, чтобы контролировать всё изнутри. Он играл в кукловода, а они — его марионетки, дергающиеся на ниточках его расчётов. Сама идея ловушки казалась ему верхом иронии. Мысль о том, что Арсения предложила себя в качестве приманки, вызывала у него прилив странного, почти отеческого восхищения. Какая смелая. Какая глупая. Его план всегда предполагал, что она станет финальной точкой, венцом его серии. Но сначала нужно было сделать одно дельце. И тогда… тогда она станет его самым большим трофеем. Не как другие. Иначе. Навсегда. Он сидел теперь в своей квартире, глядя на экран ноутбука, где в отдельном окне светилась точка — сигнал с «тревожной кнопки», которую так заботливо вручили Арсении. Он знал её частоту, алгоритм шифрования. Миша, конечно, постарался, но у него были свои каналы, свои люди в техподдержке. Он видел всё. И ждал. Ждал, когда они приведут свой жалкий план в действие. Ждал, чтобы в самый последний момент перенаправить гнев всей их группы в нужное русло. А он, чистый и незапятнанный, останется в тени, чтобы подобрать осколки жизни Арсении и сложить их в новую, жуткую картину, где место для неё было уже предусмотрено в его коллекции. Всё было готово. Оставалось лишь дождаться, когда они сами загна́ют не того волка в капкан. В назначенный день небо над промзоной было затянуто грязновато-серой пеленой, предвещавшей вечерний дождь. Арсения шла по щебню пустыря, цепляясь взглядом за очертания заброшенной котельной — места, выбранного для «встречи». Внутри всё было сжато в один тугой, болезненный комок: страх, ярость, холодная решимость. В ухе жужжала микро-рация, на теле под свободной толстовкой давил бронежилет, в кармане лежала «тревожная кнопка». Где-то в укрытиях, не дальше чем в трех минутах броска, сидели Миша и группа захвата. Саша обеспечивал наружное наблюдение, его голос периодически звучал у неё в ухе, спокойный и чёткий: —Периметр чист. Цель не визуализирована. Держись, Сеня. Цель. Антон. Она до сих пор не могла поверить, что это слово теперь относилось к нему. Она встала в условленном месте, у провалившегося въезда в цех, и стала ждать. Ветер гнал по земле ржавую банку, её стук был единственным звуком, нарушающим гнетущую тишину. Минута. Пять. Десять. Антон не появлялся. —Где он? — прошептала она в рацию. —Не выходим на связь с его мобильного, — ответил Миша, и в его голосе слышалось напряжение. — Наблюдение за его машиной ничего не даёт, она стоит у гаража. Может, заподозрил что-то? —Саша, ты его видишь на подходах? — спросила она. В эфире на секунду повисла пауза, чуть дольше обычной. —Нет… Ничего не видно. Странно. Жди ещё. Возможно, опаздывает. Она ждала, чувствуя, как от страха и адреналина начинают дрожать колени. Но Антон не шёл. Прошло двадцать минут. Тишина в рации стала звенящей. Что-то пошло не так. Глубоко внутри, под слоем страха, копошилось крошечное, ледяное семя нового сомнения. Почему Саша так спокоен? Почему он не предлагает сменить позицию или проверить альтернативные варианты? В этот момент её взгляд упал на груду кирпича слева. Что-то мелькнуло в её памяти — не связанное с этим местом.  И именно в эту секунду, когда её бдительность на миг дрогнула, поддавшись мучительным раздумьям, сзади раздался почти неслышный хруст гравия. Она начала поворачиваться, рука инстинктивно потянулась к карману с кнопкой. Но было уже поздно. Удар по затылку был не оглушающим, а точным, рассчитанным. Не грёбёнкой, а чем-то тяжёлым и небольшим, вероятно, печальной знаменитости — ударным грузом в мягкой оболочке. Мир не погрузился во тьму сразу, а резко повалился на бок, расплылся в мутную, цветную рябь. Последним, что она успела понять, был запах. Не табака и не парфюма Антона. А чего-то химически-чистого, сладковатого… и знакомого. Как средство для чистки инструментов. Потом сознание отключилось полностью, не успев донести эту мысль до логического конца. Очнулась она от пронизывающего холода и давящей тишины. Голова раскалывалась, в затылке пульсировала тупая, тошнотворная боль. Она лежала на бетонном полу. Воздух был спёртым, пахло сыростью, плесенью и тем самым сладковатым химическим запахом, теперь уже отчётливым и густым. Она попыталась пошевелиться — руки были связаны за спиной пластиковыми стяжками, ноги тоже. Бронежилета на ней не было. Не было и рации. И кнопки. С трудом приподняв голову, она осмотрелась. Небольшое подвальное помещение с низким потолком. Стены из грубого бетона, в углу — стол под яркой лампой дневного света, накрытый чистой клеёнкой. На столе были аккуратно разложены инструменты. Не набор для гравировки из футляра Антона. Другие. Более специализированные, хирургические. И среди них — знакомый, жуткий в своей обыденности предмет: шнур от наушников, новый, с нераспакованной этикеткой. Рядом со столом на штативе стояла цифровая камера, её объектив был направлен в центр комнаты, туда, где она лежала. Ужас, леденящий и абсолютный, сковал её хуже пут. Это было не то место, которое они готовили для Антона. И этот почерк, эта чистота, эта театральная подготовка… Это было его логово. Настоящее. И она была здесь. Внезапно за её спиной мягко щёлкнул замок, и скрипнула дверь. Шаги. Не торопливые, не злые. Спокойные, мерные, уверенные. Они приближались. Арсения зажмурилась, притворившись ещё без сознания, её сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен в тишине подвала. Шаги остановились в паре метров от неё. Последовала длительная, тягостная пауза. И затем раздался голос. Тот самый, который она слышала тысячи раз. Голос, полный привычной теплоты и лёгкой, обеспокоенности. Только сейчас в нём звучала тончайшая, леденящая душу нотка торжества. —Ну вот, Сеня. А я так волновался, что ты не придёшь на нашу встречу. Маньяк повернулся к ней, и в ярком свете лампы над столом вспыхнули голубые, до боли знакомые глаза.