Часть 1. Сливки и смородина.

𓆙𓆙𓆙

Ночь укутала Астрономическую башню в свой глухой, непроницаемый, беззвёздный покров. Хогвартс тонул в кромешной темноте, будто каменный левиафан, погружающийся на дно невидимого океана, — древний, готический, до последней горгульи похожий на окаменевшего зверя, который спал, уронив тяжёлую голову на лапы, но не забыл, не простил, не стёр из памяти, каково это — быть разбуженным войной. Острые, как наконечники копий, шпили башен пронзали низкое, набрякшее облаками небо, вспарывая серую вату туч. Чёрные, слепые окна смотрели вниз пустыми, запавшими глазницами — ни единого огонька, ни единого проблеска живого тепла. Каменные горгульи замерли на карнизах, оскалив пасти в вечном, немом рыке, будто стражи, уставшие ждать врага, который уже приходил однажды и может прийти снова. Ветер, сорвавшийся с северных отрогов, гулял по открытым галереям, завывая в пустых, гулких переходах, забиваясь под каменные своды, и древние, видавшие виды стены отзывались ему тихим, почти человеческим, почти жалобным стоном — голосом камня, который помнил слишком многое и не умел забывать. Он поднимался долго — так долго, как поднимаются только в дурном сне. Бесконечная спираль истёртых ступеней уводила всё выше, и каждый шаг отдавался глухим эхом в толще стен, будто сам замок отсчитывал его приближение. Факелы попадались всё реже, пока не исчезли вовсе, уступив место бледному лунному свету, сочившемуся сквозь узкие проёмы. Лёгкие начало пощипывать от холода — того особенного, каменного, какой не прогревается даже в июльский зной, не говоря уже о сентябрьской ночи. Он не был здесь с той самой ночи. С той ночи, когда стоял на этой же площадке, сжимая палочку дрожащими пальцами, а перед ним — в нескольких футах, такой же смертный, как и все, — стоял Дамблдор. Теперь он вернулся. Впервые. На смотровой площадке, открытой всем ветрам, он замер и перевёл дыхание — медленно, глубоко, с той тренированной размеренностью, какой дышат перед боем. Тишина звенела в ушах — густая, тягучая, почти осязаемая. Он стоял, прикрыв воспалённые веки, и позволял этой тишине заполнить себя до краёв. Там, внизу, остались совещания, задания, лица людей, которым он не мог отказать не из страха, а потому что отказ был непредусмотренной роскошью. Разговоры вполголоса, после которых хотелось мыть руки. Воспоминания, от которых он просыпался в три часа ночи и лежал без движения, глядя в потолочную лепнину, пока серый рассвет не стирал темноту за окном. Внизу, под обрывом, в серебристой дымке спало Чёрное озеро — огромное, бездонное, хранящее в толще тайны, о которых не догадывались даже русалки. Луна, на мгновение вынырнув из-за рваных облаков, размазала по воде холодное сияние длинной дрожащей дорожкой — будто кто-то просыпал расплавленное серебро на чёрный бархат. За озером темнел Запретный лес — сплошная, неразборчивая громада вековых деревьев. Он знал этот лес. Не по рассказам, не по учебникам травологии. Он бродил по нему три года подряд: выслеживал, прятался в оврагах и буреломах, ждал часами, слившись с древесной корой. Шотландия — мокрая, промозглая, неприветливая — стала ему второй кожей, местом, где он научился выживать. И иногда, в редкие минуты затишья, когда он сидел на замшелом стволе и смотрел, как молочный туман ползёт между чёрными сосновыми стволами, ему казалось — почти всерьёз, почти до мурашек, — что он почти счастлив. Не по-настоящему. Но опасно близко к тому. Теперь эти леса снились ему. Все, в которых он когда-либо побывал за эти годы, — шотландские, английские, норвежские, — сливались теперь в один бесконечный, призрачный лес, залитый лунным светом и перекрещенный длинными тенями. Только во сне он был один. Совершенно, пронзительно один — без приказов, без ожиданий, без фамилии Малфой, давившей на плечи. Иногда он бежал — на крик, на голос, который звал его по имени. Иногда уходил — от того, что было дорого, и когда оборачивался, позади уже никого не было. Только лес. Только тишина. Он просыпался в холодном поту, и первая, ещё сонная мысль была — вернуться. Не в поместье. Не в Министерство. Не в отцовский кабинет. Туда. В чащу. В небытие. Между массивными каменными колоннами, держащими остроконечную крышу, стояли телескопы — старинные, медные, строгие и молчаливые, как почётный караул. Латунь тускло поблескивала в лунном свете, линзы ловили отражения невидимых созвездий. В центре площадки, на бронзовом постаменте, медленно вращались магические армиллярные сферы — тончайшая работа древних артефакторов, — и каждая мягко светилась собственным внутренним светом, воспроизводя безмолвный танец небесных тел. Каменный пол дышал древностью: плиты, истёртые до гладкости сотнями ног, помнили поколения студентов, приходивших сюда смотреть на звёзды, влюбляться, давать клятвы. Кто-то из них давно истлел в фамильных склепах. Кто-то пал в битвах, чьи названия уже забыты. Кто-то — как он сам — стоит здесь теперь, пытаясь найти в равнодушии неба ответы, которых нет и никогда не будет на земле. Воздух коснулся лица прохладной, невидимой ладонью — не грубо, но отрезвляюще. Высота чувствовалась в каждом вдохе: казалось, один неверный шаг — и тёмная бездна под ногами раскроет объятия без колебаний. Но невидимые охранные чары, вплетённые в саму кладку, уверенно держали пространство в равновесии. Ветер играл полами мантии, но не смел переступить грань и превратиться в угрозу. Замок — древний, суровый, видавший виды — всё ещё заботился о тех, кто искал у него укрытия. Даже о таких, как он. Даже о тех, кто не заслужил. Он подошёл к самому краю — туда, где железное ограждение отчерчивало границу площадки, — и медленно поднял взгляд к звёздам. Они рассыпались по небосводу холодной, равнодушной россыпью — тысячи игольчатых проколов в чёрной ткани. Ему нравилось это равнодушие. Звёздам не было дела до того, кто он такой, что сделал, кого не сумел спасти, кому не успел сказать то единственное, что, возможно, изменило бы всё. Они просто горели — как горели за миллионы лет до его рождения, как будут гореть спустя миллионы лет после. И от этого — странно, вопреки всякой логике — становилось легче. Не хорошо. Не спокойно. Но легче — на толщину волоса. Он стоял у самого края — вытянувшаяся тень на фоне мрака. Это был один из тех вечеров, когда ни друзья, ни красивая понимающая подружка не могли его вытащить из панциря молчания. Хотелось просто быть одному — без свидетелей, без необходимости держать лицо, без фамилии, давившей на плечи. Хотя бы час. Хотя бы полчаса. Жаль, сигарет нет. Очень, до скрежета зубовного жаль. Мысли — те, от которых он и бежал сюда, перепрыгивая через ступени, — снова полезли в голову. Обрывки разговоров. Лица, всплывающие из памяти без спроса. Приказы, которые он выполнял не рассуждая, потому что сомнение приравнивалось к предательству. Страх, который давно перестал замечаться, потому что пророс под кожу, въелся в костный мозг второй невидимой кожей. Он смотрел на тёмную воду озера, на лунную дорожку, подрагивающую от ночного бриза, на размытые очертания Запретного леса. Холодный воздух трезвил, но недостаточно — на периферии сознания всё ещё клубился туман. Внезапный шорох — едва различимый, но в этой тишине прозвучавший как удар хлыста, — заставил его вздрогнуть. Тело среагировало быстрее разума: он бесшумно, одним отработанным движением отступил в густую тень колонны, сливаясь с мраком, как учили его три долгих года. Бледное лицо почти растворилось в темноте. Дыхание замедлилось. Рука сама потянулась к палочке во внутреннем кармане мантии — привычка, въевшаяся сильнее, чем хотелось бы. По лестнице поднималась студентка. Одна. Без фонаря. Её силуэт, подсвеченный луной, проступил из мрака медленно и неотвратимо, как предзнаменование.

𓆙𓆙𓆙

Когда девушка достигла площадки, она спустилась по трём деревянным ступеням, жалобно скрипнувшим под её весом, и села прямо на среднюю, не заботясь о холоде. Выдохнула — именно выдохнула, будто сбрасывая с плеч нечто липкое, давившее весь день. Взгляд её устремился к звёздам, к чему-то, что находилось неизмеримо дальше этого замка. Он бесшумно шагнул из тени колонны — ни шороха подошв, ни колебания воздуха. Она почувствовала его раньше, чем увидела. Тем древним, почти звериным чутьём, когда спина осознаёт чужое присутствие за мгновение до разума. Резко обернулась. — Не спится? — спросил он без тени вежливости. Она вздрогнула, но не закричала, не вскочила. Только пальцы сжали край мантии — он заметил это краем глаза. Не испуг. Скорее, попытка нащупать реальность. — Я просто хотела посмотреть на звёзды. Повисла пауза — плотная, тягучая. Он не торопился её заполнять: за три года научился пользоваться тишиной как инструментом. — После отбоя здесь пусто, — произнёс он наконец. — Обычно сюда поднимаются не за звёздами. Она встретила его взгляд — прямой, без кокетства, без заискивающего страха, который он привык видеть у других. — А вы? За чем сюда ходите вы? Уголок его рта дрогнул и замер. — Я спросил первый. Тишина снова сгустилась, вязкая, как декабрьский туман над озером. Она не отводила глаз. Странно. Обычно отводят — сразу, едва он входит. Утыкаются в пол, стекленеют, скользят с брезгливым любопытством, как рассматривают хищника за решёткой. А эта смотрела в упор. Просто смотрела. Он разглядывал её в ответ — с той же цепкой пристальностью, с какой привык оценивать угрозу: невысокая, напряжённая, с острыми коленками под дешёвой тканью мантии и алым шарфом — слишком ярким, почти неуместным среди этого мрака. Тёмные волосы убраны без тени кокетства — не для красоты, а чтобы не мешали. Лицо бледное, но без холёной фарфоровости чистокровных слизеринок. Другое. Живое. Уставшее. Незнакомое. — Тебя как зовут? — спросил он резче, чем хотелось. — Вероника Глоувуд. Седьмой курс. Она помедлила — долю секунды, — будто решая, стоит ли продолжать. — Ты Драко Малфой. Не вопрос. Утверждение. Осведомлена. Наслышана. Он не удивился — к его фамилии давно прилагался длинный шлейф из сплетен, домыслов и косых взглядов. Он моргнул, перебирая в уме лица семикурсников, — пусто. Ни единой зацепки. — Я тебя не помню. — Я здесь первый год. Перевелась. Вот оно что. Не возвращенка. Не из тех, кто пересидел войну по домам. Прибывшая. Появилась в Хогвартсе уже после всего — после Битвы, после судов, после пепла. Это объясняло, почему она не дёргается и не сжимается под его взглядом, — но ему было всё равно. Объяснение — и только. — Уже на «ты»? — Он шагнул ближе, остановился на границе личного пространства. — Мы, кажется, на одном курсе. Или у вас есть титул, о котором я не осведомлена? Он склонил голову набок — старая привычка. — Гриффиндорка. — И что? Она не отшатнулась, когда он кончиками пальцев коснулся края её шарфа. Ткань оказалась мягкой, домашней вязки. — Ничего. Он отпустил шарф и отступил на полшага. — Это не гостиная твоего факультета, чтобы сидеть здесь после отбоя. — И не твоя собственность, чтобы решать, кто здесь будет сидеть. — Она ответила мгновенно, без вызова, просто ставя точку. — И ты не староста, чтобы делать мне замечания. Тишина — глубокая, наполненная ветром. Он смотрел на неё и не знал, что сказать. Не потому что не нашёлся с ответом. А потому что отвык от людей, которые не боятся. — Не староста, — повторил он наконец. — Просто тот, кто пришёл сюда первым. — Тогда сиди молча. Или уйди. Третьего не предлагаю. Он не ушёл. И не сел. Просто остался стоять у колонны, глядя на звёзды. Палочку медленно убрал в карман. Если бы надо было — ушёл бы. Но уходить было некуда, а здесь хотя бы тихо. Вероника по-прежнему сидела на ступенях, подтянув колени к груди. Драко стоял у перил, вполоборота к ней, с тёмной бутылкой в опущенной руке. Он был уже слегка пьян — та начальная стадия, когда мысли наконец замедляются и перестают пережёвывать сами себя. Пэнси раздобыла три бутылки красного, они распили их в гостиной Слизерина после отбоя. Последнюю, с доброй половиной, он забрал с собой, молча отмахнувшись от друзей. Они не спрашивали — привыкли. — Смелая, — произнёс он скорее в воздух, чем обращаясь к ней. — Для гриффиндорки, впрочем, ожидаемо. — А мне нужно бояться тебя? Вопрос прозвучал просто. Без вызова, без игры. Она действительно хотела знать. Он помолчал. — Да ладно. Сиди. И двинулся к ней — не по прямой, а по широкой дуге, будто давая время передумать. Опустился рядом, на ту же вытертую ступеньку. Полметра между ними. Ноги вытянуты вперёд. Он покосился на неё — она не отодвинулась. — Боишься экзаменов? — Ой, ты сам знаешь, что это такое. — Она чуть поморщилась и в этом непроизвольном, почти детском движении было что-то до странности домашнее, уютное, выбивающееся из этого мраморного, лунного антуража. — Только профессор по зельеварению странный. Он расхохотался — неожиданно громко, хрипловато, разрушая хрустальную тишину башни, запрокинув голову назад. Смех получился коротким, лающим, будто он давно разучился смеяться по-настоящему и теперь осторожно, на ощупь пробовал заново. Запустил пятерню в чёлку, приподнимая волосы со лба, разворачиваясь к ней всем корпусом. — Да, тоже об этом размышлял. Арден. — Он выговорил фамилию младшего профессора с тем оттенком брезгливого, снисходительного скепсиса, какой обычно приберегают для особо неудачных назначений. — Повезло грядущим поколениям. Мягкий, обходительный, деликатный, никого не доводит до нервного срыва и не заставляет заикаться при слове «котелок». Прямо идеальный преподаватель. Он помедлил, решая, стоит ли продолжать. Алкоголь слегка развязал язык, растопил вековой лёд самоконтроля, и он добавил — тише, почти без эмоций, почти шёпотом: — До него здесь работал Снегг. Знал неизмеримо больше и объяснял неизмеримо лучше. Хотя, полагаю, ты слышала о нём совершенно другое. Он не стал уточнять, что именно «другое». Что Снегг был его крёстным — не по бумагам, не по церковной книге, а по факту, по жизни, по тому, как он помнил этого человека с тех пор, как научился помнить. Что после Битвы за Хогвартс он, повинуясь приказу, вернулся в Визжащую хижину — его послали проверить, зафиксировать, задокументировать, — и нашёл Снегга уже остывающим. Лужа крови на полу. Открытые, остановившиеся глаза, смотревшие в низкий дощатый потолок. Он стоял там несколько минут, не в силах ни войти до конца, ни развернуться и уйти. Зельеварение теперь ассоциировалось у него не с рецептами, котлами и полутонами ароматов, а с запахом сырого дерева и крови — и с образом человека, которому он так никогда и не сказал спасибо. Он выдохнул и протянул ей бутылку — просто протянул, без игры, почти буднично, глядя прямо в лицо: — Хочешь? Оно крепкое. Хорошее вино. — В чём подвох? Она медленно взяла бутылку за горлышко. Он следил за движением с ленивым, расслабленным вниманием. — Ни в чём. Я уже половину выпил, не отравлено. Она протёрла горлышко рукавом мантии — простое, машинальное движение, без намёка на демонстрацию. Он нахмурился. Не потому что оскорбился. Скорее удивился. От него не шарахались, но и не вытирали за ним бутылки — обычно брали или не брали, третьего не дано. Взгляд его скользнул по её лицу и задержался на губах, когда она сделала первый глоток. Короткий. Осторожный. Она зажмурилась — не театрально, а искренне, как жмурятся от крепкого, когда не ждёшь такого вкуса. — Я слышала, вас специально пригласили? — Она вертела бутылку в руках, разглядывая этикетку, но он чувствовал: её внимание направлено не на вино. — Тех, кто учился до войны. Чтобы вы закончили учёбу. — Да. — Он потянулся, взял у неё бутылку, их пальцы не соприкоснулись, но оказались близко. Отпил. — Правда. Министерство расщедрилось на второй шанс. — Тебе двадцать один? Или двадцать? — Двадцать один. — Он усмехнулся в горлышко, не поднимая глаз. — Староват для седьмого курса, да? — Нормально. Просто странно, наверное, возвращаться. После всего. Вот тут он ничего не ответил. Она попала в точку — ту самую, которую он сам не хотел трогать. Странно? Да, странно. Сидеть за партой после того, как сидел за столами, где решали, кому жить. Отвечать у доски после того, как допрашивали с пристрастием. Писать эссе после того, как писал отчёты о проведённых операциях. Всё это было не просто странно — это было почти невыносимо. Он смотрел куда-то в сторону озера. Ветер снова трепал его волосы, лунный свет серебрил скулы, и в профиль он казался старше своих двадцати одного — не студент, не мальчишка, а человек, который давно перерос эти стены, но зачем-то вернулся в них. Он поднялся. Медленно, без резких движений — тело слушалось всё ещё хорошо, алкоголь не мешал. Подошёл к железным перилам, остановился, глядя вниз, в темноту. Чёрное озеро молчало. Он размахнулся — просто, без пафоса — и выкинул пустую бутылку в ночь. Та улетела в темноту, перевернулась в воздухе, блеснув стеклом в лунном свете, и исчезла. Ни всплеска. Ни звука. Будто её и не было. — А чем ты занимался до этого? — Её голос прозвучал из-за спины ровно, без нажима. — Наверное, работал? Он обернулся, опёрся локтями о перила, оказавшись лицом к ней. Теперь она сидела в трёх метрах от него, на ступеньках, поджав колени, а он стоял у края площадки — и между ними пролегла та самая дистанция, которую ему было проще всего держать. — Работал, — сказал он. Коротко. Сухо. Так, чтобы не продолжать. Вероника кивнула, будто всё поняла. Хотя вряд ли. Конечно, вряд ли. Никто не понимал — и она не поймёт. Но она хотя бы не переспрашивала. — И как ты? Помнишь всё? Ну, из учёбы. Он взглянул на неё, прищурившись. Теорию он помнил. За полгода до возвращения в Хогвартс прочитал кучу книг — старые учебники, новые пособия, конспекты, которые Нарцисса где-то раздобыла. Пришлось быстро, если хочешь закончить эту грёбаную школу. А практика… с практикой и так было нормально. Зелья он варил с десяти — сперва под надзором Снегга, потом под надзором отца, потом сам, когда того требовали обстоятельства. Боевые заклинания отточил не в дуэльном клубе. Защиту ставил не на уроках. Так что практика — всегда была. — Нормально, — сказал он вслух. — Разберусь. Она подтянула колени к груди и замолчала, глядя куда-то в сторону озера. Молчание не было неловким. Оно было почти уютным — насколько это возможно на холодной башне с незнакомым человеком. Наверное, подогревало то, что она совершенно не старалась перед ним выслужиться. Не пыталась понравиться, не играла в интерес, не стреляла глазами и не заламывала руки. Она просто разговаривала. Просто смотрела. Просто была здесь — как и он. Его подкупало это. Вероника замолчала, переведя взгляд на огромный телескоп, установленный на маленькой площадке чуть поодаль. Латунь блестела в лунном свете. Линза смотрела в небо. Он смотрел на неё. Хрупкая талия, узкие плечи, острые коленки — взгляд сам скользнул по линиям, изучая каждую деталь. Не потому что красивая — хотя, пожалуй, по-своему да. А потому что другая. Тёмные волосы. Тёмные глаза. Ни косметики, ни украшений, ни попытки выглядеть лучше, чем есть. Она не играла. — Расскажи о себе, — сказал он. — Вероника с седьмого курса. Переведённая. — А что тебе интересно? Он помедлил, разглядывая её. — Откуда ты? Кто твои родители? — Он выдержал паузу ровно на полвдоха, уголок рта дрогнул. — Какого цвета бельё на тебе? Она посмотрела на него, приподняла левую бровь. Не возмутилась. Не покраснела. Просто посмотрела — так, будто прикидывала, стоит ли игра свеч. А потом ответила. Спокойно. По порядку. — Из Бирмингема. Мои родители — волшебники. — Она поднялась со ступеней, обошла его — легко, без суеты — и упёрлась руками в железные перила. Ветер тронул её волосы. — Белое кружевное. Она не обернулась. Взгляд её устремился к Чёрному озеру. Он не думал, что она ответит на последний вопрос. На секунду глаза его округлились — почти по-детски, искренне, — но он быстро сбросил маску, расслабил плечи, вернул лицу привычное выражение. Глоувуд. Он машинально прокрутил фамилию в голове. Нет, не из Двадцати Восьми. Полукровка, стало быть, или… да плевать вообще. Когда-то это имело значение. Сейчас — нет. Он просто отметил факт и отложил в сторону. Он наблюдал за ней. За тем, как она стоит — спина прямая, плечи расправлены, но без напряжения. Не пытается казаться изящной, не поправляет волосы, не бросает косых взглядов. Просто стоит и смотрит на озеро. И в этом было что-то до странного притягательное. Она, кажется, почувствовала его взгляд. По дыханию — по тому, как оно чуть сбилось, стало неровным. Едва заметно. Он уловил это движение — не слухом, а той звериной внимательностью, которая выработалась за три года. Она знала, что он смотрит. И не оборачивалась. Подойди. Подойди, Драко. Ну же.

𓆙𓆙𓆙

Она стояла у перил — вцепившись в холодный металл, глядя на Чёрное озеро. Ветер трогал тёмные пряди у висков, но она не поправляла их. Он видел её со спины: прямые плечи под мантией, пальцы на перилах, едва заметное движение дыхания. Он подошёл. Остановился ровно за её спиной, на расстоянии вытянутой руки. Не вплотную. Его руки легли на перила по бокам от неё — левая ладонь слева от её левой, правая справа от её правой. Между их пальцами оставалось по дюйму холодного металла. Он сжал перила, чувствуя, как костяшки наливаются белизной. Теперь она оказалась внутри его рук, но он не касался её. Он вдохнул запах её волос. И мир сузился. Чем она пахнет? Запах пришёл не резко — мягко, будто тёплая волна коснулась лица. Сначала сладость. Не липкая, не приторная, а сливочная — словно где-то рядом растаял десерт и смешался с вечерним воздухом. Потом проступила смородина. Тёмная, сочная, почти бархатная. У него перехватило дыхание. Остался только запах. Он шагнул ближе. Прижался к её спине — слегка. Грудь коснулась её лопаток, бёдра — её ягодиц. Вдохнул ещё раз. Цветочная нота раскрылась теплом, а в глубине чувствовалось что-то зелёное, чуть влажное. Как прохлада после дождя в летнем парке. Она чуть повернула голову — на четверть, так что стала видна линия скулы. — Малфой, — произнесла она. — Ты прижимаешься. — Я в курсе. Запах не просто существовал — он рассказывал о ней больше, чем слова. В нём была лёгкая дерзость. И спокойствие человека, который знает свою цену. Запомню. Запомню этот чёртов запах. Он зажмурился. Перед глазами поплыло. Запах не просто ощущался — он трогал что-то внутри. Что-то глубокое, животное, спрятанное под слоями воспитания, контроля, фамильных манер. Он чувствовал, как это что-то просыпается. Как тело откликается раньше, чем разум успевает осознать. Он вдохнул глубже — и почувствовал, как контроль утекает. Как этот запах пробирается под кожу, оседает в лёгких. Тяжесть в паху, жар в груди, дрожь в пальцах, которые всё ещё сжимали перила, но уже хотели сжимать не металл. Он представил, как зароется лицом в её волосы. Как вдохнёт этот запах прямо с кожи — там, где он гуще, горячее, где к нему примешивается что-то ещё, что-то мускусное и тёплое. От одной мысли у него пересохло во рту. По телу прошла горячая волна, оседая внизу живота тяжёлым, ноющим теплом. Он сжал перила до боли. Запах затягивал. Как наркотик. Как привязка, которую он не хотел признавать. Он вдохнул ещё раз — глубже, будто пытался распробовать, разобрать на слои. Сливочная сладость, смородина, цветы и эта зелёная прохлада. Всё вместе работало неправильно. Слишком хорошо. Он чувствовал, как контроль утекает с каждым вдохом. Как этот запах пробирается под кожу, оседает в лёгких, остаётся там. Как возбуждение растекается по телу — густое, вязкое, неконтролируемое. Что она со мной делает? Ему хотелось вдыхать её. Зарыться носом в изгиб шеи, где запах был самым густым. Провести языком по коже — просто чтобы попробовать, может ли она быть так же на вкус. Он представил это — и член дёрнулся, наливаясь тяжестью. Блядь. От одного запаха. Только от запаха. Одна рука медленно отлепилась от перил. Пальцы потянулись сами — к её шее, к волосам. Он отодвинул пряди в сторону, открывая кожу. Тёплую. Живую. — Что ты делаешь? — снова спросила она. Голос дрогнул. — Проверяю. — Что? — Пахнет ли твоя кожа так же. Он наклонился — губы почти коснулись шеи — и вдохнул. И запах стал сильнее. Вторая рука соскользнула с перил. Ладони легли на её талию — не нежно, сразу крепко. Пальцы сжались, впиваясь в ткань мантии. Она напряглась. Чуть дёрнулась вперёд — слабо, почти незаметно.Он прижал её обратно к себе. Пальцы сжались сильнее. Он прижался губами к её шее, туда, где только что убрал волосы. Запах накрыл с новой силой — густой, тёплый, её. Он провёл языком по коже — солоноватой, тёплой. Она была вкусной. Именно такой, как пахла. Она задышала чаще. — Драко... — выдохнула она. Скажи моё имя ещё раз. Он провёл языком выше, к линии челюсти, и прикусил. Она ахнула — тихо, сдавленно. Попыталась повернуть голову — он не дал. Рука с талии скользнула вверх, к горлу, просто легла, удерживая на месте. — Что ты творишь? — шепнула она. Он снова вдохнул. Запах был везде. Он заполнял всё. Почему я не могу остановиться? Он прижался бёдрами к её ягодицам — плотнее. Она замерла. — Стой, — шепнула она. — Драко... Голос дрожал. Но в нём не было страха. Он проигнорировал. Губы снова нашли её шею, зубы прихватили кожу — сильнее. Он медленно развернул её к себе лицом. Теперь она стояла спиной к озеру, прижатая к перилам, а он нависал над ней. Глаза тёмные, расширенные. Губы приоткрыты. Он поднял руку. Схватил её за подбородок — без нежности, грубо. Пальцы сжались на челюсти, заставляя смотреть в глаза. — Ты пахнешь... — голос сел. Он впился в её губы — жёстко, сразу. Просто взял. Терпкое вино на её языке. Её дыхание. И запах — он чувствовал его даже сейчас. Она ответила не сразу — сначала замерла, потом приоткрыла губы. Её руки упёрлись в его грудь — слабо, почти невесомо. То ли отталкивала, то ли держалась. Он целовал её так, будто хотел раздавить. Рука с подбородка перетекла в волосы, сжала, потянула — открывая шею. Отрываясь от губ, он снова прижимался носом к её коже — за ухом, где запах был гуще. Вдыхал. Она дрожала. Его рука скользнула с талии ниже. Нащупала край юбки, поддела ткань. Ладонь легла на голое бедро — тёплое, гладкое. Она вздрогнула. Её рука метнулась вниз, перехватила его запястье. — Не надо... — шепнула она в его губы. Он замер. Посмотрел ей в глаза. В этом взгляде не было «нет». Он убрал её руку со своего запястья. Вернул ладонь на бедро, сжал. Повёл выше, к ягодице. Пальцы коснулись края белого кружевного белья. Она снова перехватила его руку — на этот раз крепче. — Пожалуйста... не надо... Голос дрожал. Не страх. Мольба. Он остановился. Тяжело дышал. Пальцы всё ещё лежали на её бедре. Запах всё ещё был в его лёгких. Вероника выдохнула ему в губы: — Драко... Ты пьян... Он резко откинулся назад. Отпустил. Отступил. Глаза блестели. Дышал тяжело. В паху ныло. Он одёрнул мантию, поправил воротник — резко, зло. Провёл рукой по волосам. — Я... — Короткий смешок. — Ты права. Она стояла, тяжело дыша, и смотрела на него. Одёргивала юбку. Поправляла воротник. — Уже поздно, — голос Вероники дрогнул, но она смотрела прямо. — Завтра рано вставать. Он ничего не ответил. Простоял ещё секунду — неподвижно, тяжело дыша, глядя на неё. Потом оттолкнулся от перил. Скупо, без лишнего движения. Взгляд потяжелел, упёрся в неё — не угрожающе, а так, как смотрят на человека, от которого зависит слишком много незаданных вопросов. — Советую не распространяться о том, что ты была тут. — Пауза. Голос низкий, ровный, без интонации. — И тем более — со мной. — Я никому не скажу, что видела тебя. Вероника запахнула мантию — нервно, дёргано — и шагнула к лестнице. Три деревянные ступени. Она взлетела по ним быстро, почти бесшумно. Тёмные волосы мелькнули в последний раз. Исчезла в темноте. Какое-то время он ещё слышал шорох ткани и слабый стук каблуков. Потом стихло. Он остался один. Медленно поднёс ладонь к лицу. Провёл по лбу, по глазам — сильно, будто хотел стереть что-то. Рука задержалась на губах. Они всё ещё горели. Тяжело опёрся плечом о холодную колонну. Камень остуды не дал — только напомнил, что он всё ещё здесь, всё ещё в теле, всё ещё чувствует. Короткий выдох — не смешок, просто выдох. Досада. На самого себя. Что это было? Она пронеслась как сон. Только что была здесь — пила его вино, отвечала на его вопросы, позволяла трогать. И ушла. Может, перепил. Галлюцинация. — Вероника... Слово упало в пустоту. Он произнёс его тихо, без выражения. Просто чтобы попробовать на вкус. Нет. Не галлюцинация. Не может быть. Взгляд всё ещё был прикован к тёмному проёму лестницы. Мысли тянулись туда же — к ней. К её голосу. К тому, как она произнесла его имя. Не «Малфой». «Драко». Запах. Он всё ещё чувствовал его. Сливочная сладость, смородина, зелёная прохлада. Он въелся в лёгкие. В кожу. В память. Драко медленно выпрямился, оттолкнулся от стены — без резкости, без раздражения. Просто пора уходить. Коридоры Хогвартса были пустыми и гулкими. Шаги отражались от стен, множились, глохли в темноте. За стрельчатыми окнами луна уже побледнела. Он шёл не быстро — ровно, механически, руки в карманах мантии. Лицо пустое. Только желваки ходили под скулами — медленно, почти незаметно. Вероника Глоувуд. Имя застряло. Как и запах. Как и то, как она смотрела — прямо, не отводя глаз, даже когда его рука лежала у неё на горле. Как шептала его имя. Единственное, что сейчас имело значение. Драко. Он не ускорил шаг. Не выдохнул сквозь зубы. Просто шёл — тяжёлый, молчаливый, со своей контуженой душой, в которой только что появилась трещина размером с неё.

𓆙𓆙𓆙

Здесь воздух стал холоднее, плотнее. Факелы горели реже, и тени прятались по углам, делая коридоры глубже и темнее. Драко вёл уверенно — каждый поворот, каждый камень здесь был знаком до мелочей. Он не смотрел по сторонам. Не оглядывался. Шёл один. Коридор сузился. Он остановился у старого гобелена с изображением мрачных магов — выцветшие нити, потёртые лица, имена, которые никто уже не помнил. Гобелен висел тяжело, почти до пола, пыльный и незаметный. Таких в замке были десятки. Драко отодвинул край ткани. За ним открылся узкий проход. Коридор уходил глубже, факелы с зелёным пламенем вспыхивали сами, едва он делал шаг. Он шёл быстро, не оглядываясь, спрятав руки в карманы мантии. В конце — дверь. Массивная дубовая, без ручки, без замочной скважины. Просто тёмное полотно, врезанное в камень. Драко остановился. Произнёс негромко, почти беззвучно: — Арканум. Дверь открылась. Без звука, без вспышки — просто перестала существовать на пару секунд, открывая проход. Комната в подземельях появилась у него после возвращения в Хогвартс. Макгонагалл сама предложила — отдельное помещение. Она понимала: ему незачем тесниться с остальными. Слишком большая разница в возрасте. Слишком разные жизни. Драко согласился сразу. С удовольствием. Место стало его. Тихим. Изолированным. Холодным. Каменные стены не задавали вопросов и ничего не ждали. То, что нужно. Он закрыл дверь, не глядя, скинул мантию в сторону и щёлкнул пальцами. У кровати вспыхнул мягкий свет, разрезав полумрак. Драко прошёл в ванную. Умылся ледяной водой. Долго смотрел на своё отражение. Вода стекала по подбородку, по шее. В зеркале на него смотрел кто-то уставший. Раздражённый. Он стянул одежду, бросил на пол и опустился на кровать. Десять минут лежал, глядя в каменный потолок. Тишина подземелий давила — будто вода над головой, тёмная и тяжёлая. Что это было? Он пытался вытолкнуть её из головы. Не получалось. Её голос. Её спокойствие. То, как она не боялась. Смотрела прямо. Отвечала на вопросы, на которые любая другая либо засмеялась бы нервно, либо влепила пощёчину. Белое кружевное. Он рыкнул в подушку и перевернулся на спину. Почему я это сделал? Вино? Да, он выпил. Но не настолько, чтобы терять контроль. Он никогда не терял контроль. Он всегда знал, когда остановиться. Знал, что делает, зачем, с кем. А тут — озверел. Как животное. Он снова перевернулся на спину, уставился в потолок. Что сломалось? В какой момент? Может, когда она не отодвинулась? Когда ответила про бельё — спокойно, как про погоду? Когда обернулась через плечо и посмотрела так, будто он не Малфой, не Пожиратель, не сын своего отца — просто человек, который задаёт дурацкие вопросы? Он зажмурился. Он строил этот панцирь — слой за слоем. Холод. Молчание. Контроль. А она за пять минут... Что? Разрушила? Пробила брешь? Просто зашла внутрь, даже не заметив? Он не знал, что злило его больше: то, что он сорвался, или то, что ему понравилось. Там, на башне, когда он прижал её к перилам, когда она дышала часто-часто, когда шептала его имя. Ему понравилось. Он чувствовал себя живым — впервые за долгое, долгое время. И от этого было ещё гаже. Идиот. Ты её пять минут знаешь. Пять минут — и его как подменили. Вероника. Вероника Глоувуд. Почему я не видел её раньше? Сколько раз они проходили мимо в коридорах? Сидели в одном зале? Дышали одним воздухом? Она была где-то рядом всё это время — с первого сентября. А он её не замечал. Смотрел сквозь. Привык не присматриваться к людям — незачем. Все одинаковые. Все чего-то хотят. А эта — нет. Вот что его зацепило. Не запах. Не глаза. Не юбка. А то, что ей ничего от него не нужно. Он перевернулся на бок, уткнулся лицом в подушку. Коротко выдохнул. Ты её поцеловал. Как последний психопат. Вжал в перила, задрал юбку. Трогал там, где не имел права трогать. Она просила остановиться — ты не остановился. Почему я это сделал? Стыдно? Нет. Что теперь? Увидит её завтра в Большом зале. Или в коридоре. Или на зельях. Они на одном курсе, мать его. Он должен будет смотреть на неё. А она — на него. И что я сделаю? Подойду? Извинюсь? Он скривился. Извиняться он не умел. Никогда не умел. Тогда что? Он лёг обратно. Закрыл глаза. Ответа не было. Только тишина подземелий, холод простыней и понимание: завтра он её увидит. И придётся делать вид, что ничего не было.