Ретроспектива 4.

𓆙𓆙𓆙

Осень принесла с собой не только холод и сырость, но и кошмары. Раньше Драко почти не видел снов — его сознание проваливалось в черноту, стоило голове коснуться подушки, и выбиралось оттуда только утром, разбитым, но пустым. Теперь всё изменилось. Стоило ему закрыть глаза, как Мэнор оживал — не тот, что он помнил с детства, а другой. Тот, что остался после прихода Тёмного Лорда. Ему снился Волан-де-Морт. Не тот, что сидел в кресле западного крыла, неподвижный, как змея, готовая к броску, — а другой. Набравший сил. Разгуливающий по коридорам Мэнора, как по собственному дому, хотя дом и так был его. Во сне он двигался медленно, почти лениво, проводил длинными белыми пальцами по стенам, по портьерам, по корешкам книг в библиотеке, и всё, к чему он прикасался, теряло цвет. Выцветало. Умирало. Портреты предков — гордость семьи, стражи коридоров, свидетели поколений — исчезали один за другим. Не сразу. Сначала бледнели, будто выгорали на невидимом солнце. Потом становились прозрачными, как старая калька. А потом оставались только золотые рамы — пустые, сияющие, насмешливые. И тишина. Вместо привычного шёпота, вместо надменных взглядов, вместо едких замечаний прабабок о том, как он держит спину, — ничего. Только фон. Только пустота в золотой оправе. Снились родители. Мать — худая, с заострившимися скулами и глазами, в которых не осталось ничего, кроме покорности. Она опускалась на колени перед Тёмным Лордом, и движение это было таким плавным, таким привычным, будто она делала это каждый день. Может, и делала. Отец — ещё страшнее. От Люциуса Малфоя осталась только оболочка. Он стоял на коленях рядом с женой, плечи опущены, голова склонена, и даже во сне Драко видел, как дрожат его руки — те самые руки, что когда-то держали трость с серебряным набалдашником, что указывали, что повелевали, что внушали страх. Теперь они дрожали, как у старика. Как у смертника. И самое страшное — их лица. Не испуганные. Не умоляющие. Просто пустые. Мёртвые. Будто то, что делало их Нарциссой и Люциусом, уже ушло, оставив только телесную оболочку, которая ещё дышала, ещё двигалась, ещё подчинялась. Драко просыпался с криком. Не с громким, театральным воплем — с коротким, сдавленным, рвущим горло звуком, который он сам не узнавал. Вскакивал на кровати, мокрый от пота, с колотящимся сердцем, и первое, что видел, — зелёный полумрак слизеринской спальни. Тяжёлые портьеры. Сонное дыхание соседей. Реальность. Но легче не становилось. Потому что реальность была продолжением кошмара. Просто в ней Волан-де-Морт ещё не разгуливал по Мэнору открыто. Просто в ней родители ещё не стояли на коленях. Но они будут. Он знал. Знал так же твёрдо, как то, что Метка на его руке никогда не исчезнет. Он держал лицо. Научился за это лето. Вскакивал с кровати — и тут же брал себя в руки. Дышал. Медленно. Считал до десяти. До двадцати. Пока сердце не переставало колотиться где-то в горле. Одевался. Выходил к завтраку. Садился отдельно — не потому что хотел, а потому что не мог выносить чужих взглядов. Крэбб и Гойл жевали, ничего не замечая. Блейз смотрел понимающе, но молчал. Пэнси иногда садилась рядом, но не спрашивала — за это он был ей благодарен больше всего. На уроках он молчал. Смотрел в окно или в пергамент перед собой, не видя ни того, ни другого. Учителя что-то говорили, ученики что-то отвечали, мел скрипел о доску, перья шуршали по бумаге. Он отсутствовал. Присутствовало только тело — бледное, осунувшееся, с тенями под глазами, которые становились всё глубже. Тело ходило по коридорам, поднималось по лестницам, садилось за парту. А сам он был далеко. Там, в Мэноре, где пустые золотые рамы смотрели на него со стен, и родители опускались на колени перед существом, которое забрало их жизнь. Он заметил это не сразу. Сначала были просто взгляды — быстрые, испуганные, отведённые в сторону, стоило ему повернуть голову. Потом — тишина, которая повисала в коридоре, когда он проходил мимо. Не та уважительная тишина, которой он добивался годами, выкрикивая оскорбления и тыча палочкой в спины первокурсников. Другая. Густая. Тревожная. Тишина, которой окружают не лидера, а бомбу с зажжённым фитилём. Он стал серьёзным. Без усилий, без решения, без позёрства перед зеркалом. Это произошло само — как высыхает река, как опадает листва, как наступает зима. Улыбка, которая раньше расцветала на его лице при виде растерянного Поттера или рыжего недоразумения Уизли, теперь казалась чужеродным механизмом, ржавым и ненужным. Он забыл, как смеяться. Не хотел вспоминать. Вместо школьных рубашек, которые так любила гладить мать, он носил теперь чёрное. Тонкая водолазка, облегающая острые плечи и впалую грудь. Тяжёлые брюки. Мантия — дорогая, матовая, без единой лишней складки, сидящая так, будто её кроили по мерке в Лютном, а не в «Мадам Малкин». Одежда стала бронёй. Не от чужих взглядов — от собственной слабости. В этом чёрном он чувствовал себя не мальчиком, который боится темноты, а тем, кем должен был стать. Тенью. Угрозой. Продолжением той силы, что поселилась в западном крыле его дома. Он шёл по коридору, и студенты расступались. Не как раньше — с ленивой неохотой, закатывая глаза. Теперь они шарахались, вжимались в стены, обрывали смех на полуслове. Его лицо, осунувшееся и бледное до синевы, с глубокими, почти чёрными провалами глаз, пугало их больше, чем любое заклятие. Он видел своё отражение в стёклах высоких окон — высокий, угловатый, с пустым взглядом, направленным внутрь себя. Я выгляжу как настоящий Пожиратель смерти, — думал он без гордости и без стыда. Просто констатация факта. И он ловил взгляд Поттера — в Большом зале, в коридоре, на зельеварении. Тот таращился. Всегда таращился, с первого курса, со своей дурацкой уверенностью, что имеет право лезть в чужие жизни. Но теперь в его взгляде появилось что-то новое. Не просто подозрение. Растерянность. Поттер не понимал, что происходит, и от этого злился ещё больше. А Драко чувствовал странное, холодное удовлетворение. Боится, — думал он, встречая зелёные глаза и не отводя своих, пустых, как донышко колодца. Боится, потому что не понимает, на что я способен. И правильно делает. Он перестал отвечать на приветствия. «Привет, Малфой», «Как дела, Драко?», «Слышал, у Слизнорта сегодня вечеринка...» — всё это пролетало мимо, как сухие листья за окном поезда. Крэбб и Гойл всё ещё топали рядом, жуя свои бесконечные пирожки, но он больше не смеялся над их тупыми шутками. Не подкалывал Пэнси при всех, заставляя её краснеть. Не задирал младших. Он просто сидел в Большом зале, ковырял вилкой еду, которая не имела вкуса, и молчал. Со стороны это выглядело как высокомерие. Зазнался. Окончательно поехал крышей от собственной важности. Пусть думают что хотят. У меня нет сил на этот цирк, — стучало в висках под мерный гул голосов. Моя мать плачет каждый вечер в пустом доме, полном чужих людей. Отец ходячий труп, высосанный дементорами. А Тёмный Лорд живёт в моём доме и смотрит на меня, как на пешку, которую не жалко скинуть с доски. Вы обсуждаете домашнее задание по Защите? Вы смеётесь над слизнортовскими идиотами? Как вы смешны. Я считаю дни до того, как открою Шкаф, и меня, скорее всего, убьют. Поттер стал его личной головной болью. Навязчивой, как зубная, тупой и постоянной. Драко знал, что тот следит. Видел его тень в коридорах, чувствовал взгляд между лопаток, замечал, как гриффиндорская троица замолкает, стоит ему появиться в поле зрения. И это бесило. До зубного скрежета, до дрожи в руках, до желания развернуться и выкрикнуть ему в лицо: «Отстань! Просто отстань, ты, героическая кукла!» Но он не кричал. Он бил. В поезде, когда Поттер оказался на полу под мантией-невидимкой, он не раздумывал ни секунды. Хруст чужого носа под каблуком был лучшим ответом на все вопросы. Если он узнает про Шкаф, Дамблдор меня вышвырнет, и Тёмный Лорд убьёт всю мою семью за минуту. Поэтому я не играю с тобой, Поттер. Я бью первым и жестко, чтобы ты отстал. Сломанный нос — это предупреждение. В следующий раз я не стану сдерживаться. Он почти верил в это. Почти. Он ходил в туалет Плаксы Миртл, потому что больше было некуда. Выручай-комната требовала концентрации, коридоры — бдительности, гостиная Слизерина — масок. А здесь, среди сырых плиток, вечной капели и унылого причитания призрака, можно было просто быть. Можно было прислониться лбом к холодному зеркалу, закрыть глаза и почувствовать, как по щекам ползут горячие, совершенно неуместные слёзы. Миртл не задавала вопросов. Она сама была соткана из слёз и жалости к себе. Она подплывала, заглядывала в лицо, предлагала составить компанию на дне унитаза, и это было единственное общество, которое он мог выносить в такие моменты. Вы не понимаете, — думал он, глядя в собственные красные, воспалённые глаза. В зеркале отражался труп. Худой, измождённый, с заострившимися чертами и безумным блеском. Труп, который ещё дышал и зачем-то пытался починить сломанный шкаф. Мне шестнадцать. Я должен сделать невозможное, пока не сдох. Я не сплю. Я не ем. Я просто хочу, чтобы это кончилось. Свой или Дамблдора — без разницы. Я устал быть героем для своей семьи. Я устал быть Малфоем. Я устал. Снейп раздражал. Вечно появлялся из ниоткуда, вечно сверлил своим чёрным, всезнающим взглядом, вечно задавал вопросы, на которые Драко не хотел отвечать. «Вам нужна помощь, Малфой». «Вы выглядите утомлённым, Малфой». «Тёмный Лорд доверил вам миссию, не так ли, Малфой?» Он лез не в своё дело, и Драко отвечал ему ледяным молчанием, отворачиваясь к котлу. Он обещал матери помочь, а сам только ходит за мной и задаёт тупые вопросы. Я не нуждаюсь в его защите. Я сам всё сделаю. Но в глубине души, там, где ещё теплилась крохотная, жалкая, детская надежда, он знал: Снейп — его соломинка. Когда крестный стоял рядом, когда его чёрная мантия закрывала полмира, шёпот Тёмного Лорда в голове становился чуть тише. Словно сама тьма признавала другую тьму и отступала на шаг, давая передышку. Драко ненавидел эту зависимость. Но ничего не мог с ней поделать. Он шёл по коридору, и шаги его звучали глухо, как удары сердца. Встречные студенты отводили глаза. Кто-то шептался за спиной. Кто-то смотрел со страхом, кто-то — с отвращением, кто-то — с жалостью, которая была хуже всего. Я выгляжу как чудовище? Как безумец? Как неудачник? Мне плевать. Я просто пытаюсь выжить. Он поднялся на восьмой этаж. К стене. К двери, которой нет. Пусть Поттер считает меня злым. Пусть Слизерин считает меня героем. Пусть вся школа шепчется у меня за спиной. Если я опущу руки — мой отец умрёт. Моя мать умрёт. Я умру. Он вошёл в Выручай-комнату. Дверь исчезла за спиной. Шкаф ждал его — чёрный, молчаливый, почти живой. Так что да, я стал тихим, злым и дёрганым. Это лучше, чем быть мёртвым. Он достал палочку. Начал работать.