***

Марина через лобовое наблюдала за тем, как Костя, совсем как мальчишка, рыдает, уткнувшись в плечо Брагина. Да он и есть ещё совсем мальчишка… Хотя, эта потеря явно заставила его резко повзрослеть. Нарочинской и самой, если честно, плакать хотелось — внезапная гибель Салама легла на всю первую хирургию печатью невыразимой скорби. И банки бить ей тоже хотелось. Да только не привыкла железная Марина Владимировна прилюдно свои эмоции показывать. И не любила это вовсе. С самого детства всё внутри себя носила, переживала самостоятельно. Справлялась, вроде. А сейчас не справляется. Даже развод этот дурацкий затеяв, всё равно переживала за Брагина. И так с ним и не развелась, кстати — ждала терпеливо, пока все документы поменяют. И подумывала, если уж совсем откровенно, о том, чтобы не менять документы ещё раз, не становиться обратно Нарочинской. Проходить все эти круги ада снова? Нет уж, увольте. Лучше уж в операционной часов десять простоять, чем спорить с вредными бабками в очереди в МФЦ и ловить на себе похотливые взгляды мужиков в очереди в ГИБДД. Про попытки впихнуть всё невпихуемое в одну замену банковской карты («А может, пенсию оформим? А биометрию? А ещё вот такая услуга у нас есть… А не хотите?..») Марина вообще молчала. Женщина посмотрела на часы. Поймала взгляд Олега и, подняв руку, постучала по циферблату — пора было ехать. Брагин запихнул Лазарева в машину, а сам принялся устраивать в багажнике то, что они с Костей не успели разбить. — Вот скажите, Марина Владимировна, — парень, кажется, даже протрезвел немного, — почему жизнь такая несправедливая? Салам ведь был лучше нас всех! Ну, лучше меня так точно… — Не знаю, Кость, — честно ответила Нарочинская. — Может, потому, что если бы всё было по справедливости, было бы скучно жить. А может… Договорить Марина не успела — на пассажирское плюхнулся Брагин: — Чего вы тут, философствуете? — Немного, — женщина завела мотор и мысль продолжать не стала. — В «Шереметьево», да? — уточнила. — Ага, — кивнул Лазарев. — Нет, ну правда… — продолжил размышлять вслух, пока не задремал. ***Брагин аэропорты не любил. Вечно в них что-нибудь случалось, а всех пострадавших потом везли в Склиф и приходилось работать до посинения. Нет, спасать жизни Олегу нравилось, просто не в таком количестве в течение одного дня, что ли. У Нарочинской аэропорты почему-то прочно ассоциировались с потерями. Сначала она потеряла саму себя где-то между звёздочками американских штатов, потом из жизни ушла мама, а следом за ней и отец. И если себя Марине удалось собрать по кускам обратно во что-то целостное, то остального было, к сожалению, не вернуть. Лазареву на аэропорты было плевать. За свою недолгую, в принципе, жизнь, он видел их достаточно — они с родителями много путешествовали. А сейчас у Кости были совсем другие задачи, а потому задумываться о чём-то, кроме этого, ему совсем не хотелось. Да и о происходящем, если честно, думать не хотелось. Но приходилось. ***— Держись, Германыч, — Брагин хлопнул Константина по плечу и тот, молча кивнув, направился в сторону зоны досмотра. Олег лишь головой покачал, взглядом провожая ссутулившуюся фигуру коллеги. — Ну что, пойдём? — спросил у застывшей рядом Марины. — А? — Нарочинская вынырнула наконец из собственных мыслей. — Да. Пойдём. И только сейчас она поняла, что за всё это время ни проронила ни слова и крепко, до побелевших костяшек, сжимала своей рукой руку Олега. Однако его руки не выпустила. — Может, мне за руль сесть? — спросил Брагин у Нарочинской, едва они отыскали на стоянке её машину. — Да нет, я в состоянии, — Марина отпустила наконец его руку, пикнула сигнализацией и распахнула водительскую дверь. — Просто так страшно это всё… Вчера был человек — разговаривал, шутил, жизни спасал, а сегодня цинковый гроб в самолёт грузят и фотография с траурной ленточкой в приёмном отделении стоит… — Короткая жизнь… — протянул мужчина, устраиваясь на пассажирском. — Короткая… — Очень короткая, — вздохнула женщина. Олегу казалось, что он второй раз в жизни видел Марину такой. Впервые — тогда, когда у них в смотровой умер её сосед Егор, в предсмертной агонии принявший их за своих родителей. И ему так же, как и тогда, безумно захотелось обнять её до хруста рёбер и никогда-никогда не отпускать от себя. А ещё не допускать ситуаций, которые провоцировали бы такое состояние. Марина же, глядя в темноту, разрезаемую лишь светом фар, думала о том, что почти каждый день сталкиваясь со смертью лицом к лицу и даже её побеждая, остаться безэмоциональной или смириться с некоторыми потерями всё равно не получается. Хотелось плакать навзрыд, уткнувшись Брагину в плечо. Но слабости себе почему-то позволять не хотелось. ***— О, вот тут притормози, — заметив светящуюся в темноте вывеску сетевого супермаркета, попросил мужчина. — Тебе зачем? — всё-таки тормозя у обочины, задала женщина вполне логичный вопрос. — Водички хочется, — быстро нашёлся Олег, в голове которого ещё с момента выезда со стоянки «Шереметьево» зрел один интересный план. — А Лазарев-пьянчуга всю высосал. Пойду вот, куплю. — Давай быстро только, тут парковаться нельзя, — фыркнула Нарочинская, включая аварийку. Брагин вернулся минут через пять. Открыл заднюю дверь, поставил что-то на пол. Как ни в чём ни бывало приземлился обратно на переднее и протянул Марине бутылку «Стэлмас». — Спасибо, — «Ну надо же, помнит ещё». — А теперь поехали туда, откуда в аэропорт уезжали. — К Лазареву домой-то нам зачем? — не поняла женщина. — Да не к Лазареву, — закатил мужчина глаза, — а на пустырь. Ну чего? — поймал недоумённый взгляд Нарочинской. — Будем тебя, МаринВладимировна, теперь в чувства приводить. ***— И зачем ты меня сюда притащил? — Марина вышла из машины и поёжилась от внезапно налетевшего порыва ветра. — Говорю же: в чувства тебя приводить будем, — выгружая из машины банки, спокойно ответил ей Брагин. — Марин, честно, я тебя такой второй раз в жизни вижу и мне страшно. Страшно, что ты держишь всё это в себе. Не надо так. — И именно поэтому ничего лучше, чем заставить меня бить банки, ты не придумал? — усмехнулась Нарочинская. — Вообще-то есть у этого процесса своеобразный терапевтический эффект, — мужчина всунул женщине в руку литровую стекляшку. — Попробуй. Можешь кричать, плакать — что хочешь. Главное, — улыбнулся, — не сдерживай себя. Ну и в меня не попади. И Марина, выдохнув, швырнула банку в изрисованную граффити стену. Во все стороны с весёлым звоном брызнули осколки. И показалось, что огромная гиря, повисшая на душе, стала немного легче. И ещё одна банка полетела в стену. И ещё. Нарочинская кричала — громко, надрывно, срывая голос и чувствуя, как её постепенно покидает боль, скопившаяся в душе за последние месяцы. А разбив последнюю банку, и вовсе разрыдалась, уткнувшись Брагину в плечо и как маленькая девочка сжимая пальцами ткань его футболки на спине. И ей совсем не страшно было быть слабой. — Тише, маленькая моя, тш-ш-ш, — мужские пальцы гладили растрёпанные светлые кудряшки. — Сейчас станет легче. Тш-ш-ш… ***Под ногами хрустели битые стёкла. А два человека, абсолютно на это наплевав, остервенело целовались на пустыре в свете автомобильных фар.