...не понимает мечты романтичной девочки

Это никогда не было просто и сегодня просто не будет. Леви пялится в потолок, стараясь согнать меланхолию выискиванием самых крошечных трещин, но не преуспевает — потолки, всё-таки, натяжные, а в доме евроремонт. Наверное, это называется прокрастинация — ему хочется так думать, чтобы не подыскивать синонимы, потому что из ближайших синонимов, если говорить честно, только страх. А страх не хочется признавать.       — Можно подумать, я чего-то боюсь, — громко говорит Леви в пустоту комнаты, предупреждая невидимых свидетелей. Вдруг христианские бредни всё же правдивые: не хочется доставлять Кенни удовольствие подобным представлением. Он слышит гордое: «Аккерманы ничего не боятся», выгравированное на каждой извилине и озвученное голосом дядюшки. Он думает: «Кенни, отъебись». Он думает: «Я и не боюсь ничего. Я прокрастинирую». Это, по заповедям Кенни, не было грехом. Способы борьбы с нежеланием делать выбор давно отработаны: Леви бросает монетку — Леви бросает сразу две, не надеясь на простую удачу — и загадывает орла (он загадывает орла каждый раз). Выпадает две решки. «Судьба никогда не была благосклонна к Аккерманам, всё нужно брать в свои руки и ловить момент». Момент Леви не ловит — Леви почти ловит паническую атаку, когда достаёт телефон. вы: эй, очкастая. вы: свободна сегодня в шесть?

***

очкастая🖤: ☆*:.｡.o(≧▽≦)o.｡.: *☆ очкастая🖤: леви привееееееет очкастая🖤: у меня пары как раз до шести вы: пойдёшь гулять? очкастая🖤: (≧◡≦) ♡ вы: я не знаю этого языка. это да? очкастая🖤: это да! вы: я зайду за тобой. христа ради, не опаздывай. очкастая🖤: (￣^￣)ゞ вы: где ты? В 18:33 Леви тоскливо смотрит на «был (а) 2 часа назад» уже без всякой надежды — ни одного нового сообщений, ни одной Ханджи Зоэ на периметре. Интересно, могло быть в принципе по-другому? Он пытается вспомнить все их предыдущие встречи и… в конечном итоге их было слишком много. В конечном итоге опаздывала она, вроде, на все. «Задержали на занятиях», — неуверенно подбадривает себя Леви. На самом деле, с Ханджи могло произойти что угодно: например, она могла увлечься какой-то темой и просто забыть о его существовании («так уже было», — подмечает он), и это было бы самым реалистичным развитием событий. Выбор рискнуть и позвонить или просто ждать он снова доверяет монетке, но не успевает подбросить — замечает Ханджи, бегущую по лестнице со второго этажа в его сторону. Слишком перевозбуждённую. С горящими глазами и улыбкой на пол-лица. «Навряд ли она так рада меня видеть», — меланхолично думает Леви, ожидая её приближение, а значит у этого есть две причины, и не нравится ему ни одна. Либо следующие два часа она будет пересказывать тысячу страниц фанфика, который дочитала на перерыве, либо…       — Леви, посмотри! — Она сходу протягивает ему телефон с открытой фотографией какого-то сосуда, в котором плавают ярко-оранжевые кристаллы, погруженные в фиолетовую кислоту. Да, похоже на Ханджи.       — Это соль Фреми, я сама сделала, — добавляет она гордо, спешно натягивая на себя пальто. Внезапно ему самому захотелось стать какой-нибудь солью или другим результатом эксперимента, чтобы увидеть настолько гордый и счастливый взгляд от неё. — Я смешала бикарбонат натрия и нитрит натрия с дистиллированной водой, а потом…       — Застегнись, дура, там же холодно. — Он успевает перехватить Ханджи за рукав, прежде чем она выскользнет за дверь. Она словно и не слышит его слов: продолжает что-то болтать про барботирование азота, сернистый ангидрид, снова про воду, просто теперь стоя на месте и активно размахивая руками. Это тоже в её стиле. Едва ли повторение приведёт к какому-либо результату, как и попытка пристыдить за опоздание. Он сглатывает подлетевшее до горла сердце и методично застёгивает ей одну пуговицу за другой, стараясь дышать ровно и не подозрительно. Хотя посрать — всё равно она ничего не заметит: в её мире сейчас есть только элементы и формулы. Чего там нет — так это его. Леви открывает ей дверь, и она послушно выходит на улицу. Говорит, охладила раствор до нуля, потом промыла чистым ацетоном. Он отстранённо кивает, судорожно придумывая, куда можно будет зайти. «Может, предложить макдональдс?» Нет, слишком неправильно вести её жрать фастфуд.       — …а потом я оставила её сушиться в вакууме. — Её щеки раскраснелись — Леви сомневается, что от холода, а дыхание прерывистое от быстрой речи, как после пробежки. Он ещё раз разглядывает её лицо, понимая, что наверняка теперь увидит это снова в эротическом сне.       — Ты молодец.       — Кстати! — говорит Ханджи, резко разворачиваясь. — Тут рядом недавно открылось новое кпоп кафе, давай…       — Может, макдональдс?       — Нет-нет-нет, Леви, — и добавляет безжалостно: — Там сегодня ивент. Ивенту ему противопоставить нечего. Он не говорит «пошли», но они идут в противоположную сторону и от «Макдональдса», и от всех тихих и приятных кафе, о которых он не успел вспомнить вовремя. «Там хотя бы будет тепло», — он пытается себя успокоить, но выходит не слишком искренне: в конце концов, январь и так выдался тёплым, если ему и холодно — то только внутри. «Разнылся, как баба», — тут же комментирует голос Кенни.       — Как у тебя с роликом? — Ханджи останавливается. Леви понимает, что они пришли, даже не по этому фактору: на него смотрят баннеры с разными разукрашенными азиатами, больше похожие на моделей, чем на певцов. Один из них на картонном стенде в полный рост возвышается над ним где-то на голову. Ему кажется, что лицо со стенда насмехается, и он старается не разглядывать плакаты, чтобы ненароком не нарваться на отражение в окне. — Ты давно ничего не рассказывал. Леви пожимает плечами.       — Футажи уже записал, сценарий тоже почти готов. — Внутри всё вырвиглазного розового цвета: розовые стены, стулья и даже потолок. Он ожидал чего-то подобного, и лишь обречённо вздыхает. Ханджи не обращает внимания на этот вздох, видимо интерпретировав его как часть реплики. — Но сценарий вышел на семь часов хронометража, я не знаю, сколько буду озвучивать и монтировать. На одной из стен в качестве декорации висят пачки рамёна.       — Прошлый у тебя был дольше, — говорит Ханджи, близко наклоняясь к уху: вокруг очень шумно и от разговоров, и от музыки из колонок у входа. Леви неосознанно задерживает дыхание, когда её чёлка щекочет ему висок, и как под гипнозом идёт следом к розовому металлическому чудовищу под которым подразумевается стол. Он мог бы представить себе такого врага в какой-нибудь хоррор-игре.       — Прошлый я делал месяцев семь. Ханджи выглядит здесь как своя — объясняет сразу все позиции в меню, одновременно сама что-то выбирает и подпевает меняющимся трекам во время пауз. Леви чувствует себя тёмным пятном, злобным клоуном, явившимся испортить детский праздник. Когда он не с первого раза выговаривает «пулькоги» — хочет провалиться на месте. «Вот бы как в мультиках с багз банни чёрными чернилами проделать дыру на полу», — думает он, флегматично протирая салфеткой стол. Старается не задавать лишних вопросов и не менять мимику на лице, чтобы не сойти со стороны за реднека.       — Ты так и не рассказал, о чём будет разбор, — плаксиво жалуется Ханджи, после того как официантка в ободке с кошачьими ушами отходит от столика.       — Я никогда не спойлерю по какой игре будет видос, очкастая, — отвечает Леви, продолжая разглядывать помещение. Напротив замечает огромную надпись «мерч» на стене и карточки с фотографиями айдолов на кассе.       — Ну Леви, ну пожалуйста!       — Нет значит нет.       — Хотя бы сеттинг? Леви тяжело вздыхает.       — Дарк фэнтези, — говорит, закидывая ногу на ногу. — Ты не заказала ничего попить. Забыла? Сбегать до официантки?       — Попросим, когда принесут еду, — отмахивается она, поправляя очки, — надавливает пальчиком по центру оправы, забавно жмурясь и морща нос. От этого небрежного движения в горле почему-то пересыхает, а артерии начинают пульсировать. Его будто переносит сквозь пространство и время, как под приходом, где домашняя Ханджи в домашней обстановке и его футболке заваривает им чайник и жарит одну яичницу на двоих. — Это нечестно, у тебя почти все ролики по дарк фэнтези. Он что-то неопределённо мычит и на всякий случай откашливается, не доверяя своему голосу: если уж разум подкидывает ему подобные приколы, не стоит рассчитывать на физиологию. Ханджи бьёт по столику и продолжает:       — Кстати, я как раз хотела написать следующий фанфик в таком сеттинге. — Она складывает локти на стол и упирается подбородком на ладонь, подняв на него мечтательный взгляд. — Будешь моим консультантом.       — Вот как, — хмыкает Леви.       — Ты что, смеешь надо мной смеяться? — вскрикивает она чересчур драматично для шутливой театральности и тут же сдувается: — Нет, ну если не хочешь… Леви качает головой:       — Я просто вспомнил, как мы познакомились.       — Я тогда думала, что ты меня пошлёшь, — смущённо бормочет Ханджи, отводя взгляд. — Ты был таким суровым и молчаливым на стриме, а тут я со своими глупыми вопросами по лору. Послать он её никогда не хотел, но подумал, что она сумасшедшая и совершенно без тормозов. Потом ещё раз подумал и в какой-то момент осознал, что влюбился. Через несколько недель общения «почти» из этого предложения пришлось вырезать: исчезало оно по одной букве за раз после каждого разговора, а на первой встрече — когда внезапно оказалось, что они из одного города — трансформировалось в побеждённое: «Я на ней женюсь».       — Вообще-то, я разговорчивый. Не будь дурой. Ханджи издаёт звук, похожий на сдавленное икание:       — Никто из твоих подписчиков в это не поверит. Он это не комментирует. Им наконец-то приносят еду, и Леви заказывает себе бабл ти с тигровым сахаром, кидая на Ханджи гордый взгляд, мол, не такой уж я и колхозник. «Дьявол кроется в деталях», — так всегда говорил Кенни. Леви стоило прислушаться раньше, довериться инстинктам и настоять на макдональдсе — он бы пережил бургер, но не уверен переживёт ли корндог. В том, как её мягкие губы обтягиваются вокруг него есть что-то от ехидства антихриста — наверное, именно так себя чувствовали Ева и Адам, вкусив плод с древа познания добра и зла. Он чуть не открывает рот, чтобы попросить её перестать, но вместо этого чуть не просит посмотреть ему в глаза. Когда Ханджи пытается языком разорвать тянущийся сыр, он перебивает собственные мысли:       — Тебе в самом деле нужен консультант? Ты говорила, что смотрела все видео. Должна разбираться не хуже.       — Ну понимаешь… — Ханджи наконец отвлекается от еды и разрывает сыр прямо пальцами. У него начинают чесаться вены. — Я конечно смотрела… Леви кажется, что если она сейчас скажет, что под них просто удобно засыпать, он расплачется.       — Но! — продолжает она, забирая у официантки напитки, и кривится от первого же глотка своего лимонада с матчей. Леви с сожалением двигает в её сторону бабл ти. — Ты же разбираешься намного лучше. Если это будет читать кто-то прошаренный, он сразу поймёт, что я не шарю, поэтому мне нужен кто-то прошаренный…       — Я понял, не продолжай. — Он отпивает от уже протянутого ему лимонада и сам кривится. — Ну и ссаньё. Я не против, но считаю, что ты себя недооцениваешь.       — Правда? — говорит она так тихо, что слова едва проникают через общий шум. — Мне просто кажется, что получится какое-то… дерьмо.       — Не неси чушь. — В качестве акта спасения он вовремя вспоминает про карточки у кассы. — Сейчас вернусь. Хотел купить подарок Микасе. Он, конечно, и правда хотел, но сейчас использует это как предлог, стыдливо сбегая от разговора. Самооценка Ханджи строго зависит от её же перфекционизма, и если что-то она не знает досконально, в мельчайших деталях, добираясь до уровня «экспертности», — ни ангел ни чёрт (а тем более он) не убедят её в дозволенности этого занятия. Экспертом она не считает себя ни в чём. Возможно, ей нужно утешение, но утешать Леви не умеет — едва ли Ханджи оценит, если он пожмёт её плечо и скажет: «Ну ладно, Ханджи, хватит, хватит». Поэтому он не пытается.       — О, ты собираешься съездить домой?       — Когда-нибудь собираюсь. От Денвера до Техаса ехать от силы часов двенадцать, но возвращаться ему давно некуда. Разве что навестить Микасу и её родителей, и когда-нибудь — но не на прошлой и не на этой неделе. Кроме них в зале людей очень много — можно даже сказать «слишком» и «чересчур», — и, пробираясь через обилие (в основном) розовых, жёлтых и красных столов и стульев, Леви снова вспоминает только-только покинувшее его ощущение потерянности, чужести и этому залу, и официанткам с ушками, и всем остальным здесь присутствующим. Кажется, словно каждый из них смотрит на него и усмехается, напоминая, что люди чрезвычайно хрупкие. Он почти слышит их неозвученное желание сожрать его и наполнить человечиной голодные жаждущие желудки. Ну и бардак, Кенни, ну и бардак. Леви оборачивается в сторону Ханджи, и резко к нему возвращается жажда к жизни. До тех пор, пока он не доходит до карточек. Идею найти среди них что-то самостоятельно он отвергает сразу же, напрягая изо всех сил память: выискивает среди её осколков что-то кроме «с плаката смотрел так, словно желает уничтожить всех до единого».       — У вас есть с Хёнджином? — вспоминает и обращается к девушке у кассы. Вспоминает о Ханджи и говорит: — И с Бэкхёном и Каем? Та начинает копаться в коробке с карточками — там свалено всё: и айдолы, и персонажи из аниме, и игр, и манги, — и на глаза ему попадется Гатс.       — Вот эту тоже, — непринуждённо добавляет Леви.       — С вас девятнадцать долларов и пятьдесят центов. Он медленно выдыхает, прикладывая кредитку. Искусством плыть по течение он владеет не хуже, чем искусством быть посторонним, и успешно сдерживает желание вовлечь в борьбу с капитализмом несчастную девчонку посредством искусной брани. Ему приветливо и любезно поясняют, где кто есть и спрашивают, нужно ли что-то ещё, но теперь Леви не может развидеть в ней попытку это «что-то ещё» ему продать и не может изменить точку зрения. «Мир такой, каким ты хочешь его видеть, — говорил Кенни. — А мы в нём те, кем позволим себе стать». Леви пытается взглянуть на мир по-другому, но лучше он от этого не становится. У Кенни, впрочем, тоже не получалось — просто не чтобы его это хоть как-то ебало. Карточки для себя и Микасы он убирает в карман.       — На. Попались на глаза. — Протягивает ей её, усаживаясь напротив. Ханджи почти свернулась клубочком полулёжа на стуле и внимательно пялится в телефон, прикусив губу, то и дело вздёргивая руку к волосам, поправляя выбившиеся из хвостика пряди. — Что читаешь?       — Тебе такое не понравится. — Она наконец отрывается от чтения и поднимает глаза. За то время, что ей понадобилось, дабы заметить какие-то изменения в окружающем пространстве в виде его, Леви, появления, он успевает вдоволь налюбоваться её лицом и увлечённым взглядом, пару раз обвести изгибы губ, со смазанным после еды блеском, и — даже — не облизнуться в процессе. — О… От её счастливой улыбки желудок непроизвольно сжимается. Капитализм резко растерял все свои негативные черты — боже, храни Америку, — хотя и становится до жути неловко: будто получаешь похвалу от матери, протянув ей очень кривой рисунок «моя семья» из кружочков и палочек, подсознательно понимая, что ничем её не заслужил. Вот и он не заслужил — даже косвенно — быть причиной улыбки Ханджи прямо сейчас. «Ну хватит, хватит» начинает казаться вполне себе опцией.       — Это же фотография с его мирового тура, да ведь? Точно-точно, — она кивает сама себе, — я никогда не забуду этот бархатный пиджак, Леви, он так поёт, никто больше так не поёт, я клянусь! Я была так поражена, когда смотрела прямую трансляцию. — Она аккуратно поднимает вторую карточку. — А это же!.. Ой… Леви вопросительно выгибает бровь, глядя, как она замерла, вперив в него отчаянно-пытливый взгляд.       — Спасибо, Леви. От прямого взгляда Ханджи его должны защищать её же очки, но кажется, что она смотрит ему в душу и сквозь стекло, и сквозь пространство и время, а когда она тянется через стол, чтобы обнять (а может на самом деле просто хлопнуть по плечу), — он едва успевает выставить руку и упереться ладонью ей в лоб, тут же аккуратно заправляя за ухо чёлку. В порыве эмоций она могла бы его придушить. На самом деле, он задохнулся бы сам.       — Ты вся в сыре. — Звучит воистину жалко. — Ну хватит, я ничего не сделал, ты бы всё равно купила их на выходе. Может ответишь на вопрос или мне повторить? Она садится обратно, качая головой, не скрывая в этих движениях искреннего разочарования. Что он сделал не так, он не понял, но спрашивать — на всякий случай — не решается.       — Знаешь, иногда ты такой дурак. — Возмутиться Леви не успевает, потому что трудно перебить Ханджи, если она сама этого не хочет — она сразу же продолжает: — «Роковые тени», Джон Лэньон. Детектив, слоубёрн и много внутренней гомофобии. Всё то, что ты не любишь, я же говорила. Он согласно кивает — и правда не любит, но не знает, с каких пор Ханджи это заботит: он и читать-то в принципе не любит, что её ни разу не останавливало. Слушать её пересказы — его новое хобби, и ценит он в этом далеко не сами истории: скорее маленькие детали о ней, которые складывают из того, как и на что она реагирует (и он определённо не пользуется её кинком на похвалу). В конце концов, он не против быть посвящённым в её внутренний мир, даже если его не разделяет. В конце концов, он сам не понимает, на кой хер Ханджи смотрит все его стримы. То, что Ханджи при этом отслеживает, что ему действительно не нравится, а не «поворчать для вида», — становится новостью, которую он не рискнёт обдумывать прямо сейчас. Не к добру ни для какой из его фантазий.       — Не понимаю, зачем тянуть кота за яйца, когда и так всё ясно, — говорит Леви. На язвительный внутренний голос внутреннее закатывает глаза и, скалясь, напоминает, что он прокрастинирует, и что это не одно и то же.       — Мне нравится, что это реалистично, — улыбается Ханджи и протягивает ему обратно бабл ти. Там осталась половина, и этого с лихвой хватает перебить травянистый и рыбный привкус от лимонада. — К тому же, когда герои преодолевают свои собственные проблемы, развиваются и становятся ближе, сохраняя при этом чувства друг к другу, в их счастливый финал верится намного больше. Я хочу, чтобы у всех были счастливые финалы! У всех и каждого!       — И что в этом реалистичного? — спрашивает Леви, делая ещё один глоток. — К тому же, если слишком долго тянуть, до счастливого финала можно и не дожить. Они тратят драгоценное время на недопонимания. Никто не знает, наступит ли завтрашний день и их сраный счастливый финал.       — Они же не настоящие, Леви. Я знаю, что он наступит, потому что посмотрела спойлеры, — парирует Ханджи, и через несколько секунд размышлений добавляет: — Реалистично, потому что настоящие люди не всегда действуют в соответствии со своими чувствами. Они отрицают, а потом ищут оправдания, а потом сомневаются, но в первую очередь они боятся: себя, чувств, рисков, думают, что лучше оставить всё как есть, чем остаться потом с неловким подобием дружбы после признания. Нужно чертовски много смелости на честность. Он старается не думать о том, что Ханджи говорит сейчас не в масштабах человечества, а конкретно про него — одного единственного человека, сидящего напротив, которого давно прочитала и раскусила, как одну из своих книг, и сейчас стебёт за лицемерие. О том, что с подобным пониманием, она давно могла бы подать ему какие-то знаки, намекающие на взаимность с её стороны. О том, что это — своего рода предостережение: не совершай, Леви, ошибок и оставь всё как есть, если не хочешь остаться с неловким подобием дружбы, которая и вовсе потом исчезнет, как собачья моча на снегу по весне. Леви подобную цену платить не готов — Леви предпочтёт и дальше слушать её мысли и истории, даже если вещать она их будет с чужих колен. «Леви Аккерман, старый друг семьи. Готов побыть вашим мужем на час: постричь газон и посидеть с ребёнком, если вам нужно провести время вдвоём». Он откидывается на стуле и начинает бездумно катать в руке монетку, подкидывая её, даже не смотря на результат и ничего не загадывая.       — Чертовски глупо, — говорит, расчёсывая шею. — Судьба никогда не бывает благосклонна, всё нужно брать в свои руки. Даже если это реалистично, нахера про такое читать, раз этого дерьма и в жизни достаточно. Разве книжки не нужны, чтобы на время забыть об этой сраной реальности?       — И это ты мне говоришь? — возмущённо прикрикивает Ханджи, скрещивая на груди руки. — Миры в твоих любимых играх и аниме гаже даже самой поганой реальности. «Поэтому я и не понимаю, нахрена ты про них слушаешь», — растерянно думает Леви. Опускает взгляд на свои недоеденные пульгоки и рассматривает одиноко плавающий посреди блевотно-коричневой подливы яркий зелёный лук.       — В том и прелесть, что они намного гаже реальности, а люди в них любят даже такую жизнь и срать хотели на любые трудности, законы и богов, — принимается объяснять, на что Ханджи в искреннем недоумении щурит глаза. Нехотя он признаётся: — Я никогда не понимал, где взять на это силы. Как у Гатса получается заставить себя просыпаться после подобных потерь. Это и восхищает.       — Надеюсь, нам никогда не придётся об этом узнать, — она невесело усмехается. От этих слов в груди начинает болеть — он боится даже просто представить Ханджи в такой реальности: на случай, если мысли, всё же, материальны. — Восхищает непоколебимая вера человечества в счастливый конец?       — В дарк фэнтези никогда не бывает по-настоящему счастливых концовок. — Леви морщится, убирая монетку обратно в карман. — Скорее мужество и способность плюнуть в лицо миру и судьбе, даже зная исход. Умение в тупую следовать за мечтой, даже если в её сторону придётся ползти на раздробленных костях и с выколотыми глазами. Это подкупает.       — Я до этого не замечала, что ты такой романтик, — внезапно заключает Ханджи, смеясь, после нескольких секунд тишины. Леви отслеживает это движение с жадностью бродячей дворняги, запоздало пытаясь вставить: «Очкастая, что ты, по-твоему, несёшь?», тут же перебиваемое её новым поддразниванием: — Ну, настоящий байронический герой! Волк-одиночка и разочарованный мститель, ни герой и ни антигерой, не в ладах ни с богами, ни с человечеством. Знаешь, — она победно хлопает в ладони, — тебе бы пошёл нуар. Леви смотрит без всякого выражения, как Ханджи подбирает его одиноко лежащие палочки с тарелки, крадёт не менее одинокий кусок говядины и остатки его мозгов. Леви хочется сдаться — впервые, наверное, за всё время общения, абсолютно по-человечески поднять руки вверх и сказать: «Делай — что хочешь, я буду кем угодно, только смотри на меня», без привычного ужаса в мыслях. Впервые, наверное, он чувствует: «Я хочу потерять контроль». Спрашивает он, впрочем, ещё раз, что она всё-таки несёт, и: «Причём тут, нахрен, нуар?»       — Ну как же, — лукаво улыбается Ханджи в ответ, забавно потирая палочки друг об друга, будто точит ножи, — ты предпочитаешь не бежать от реальности, а встречаться лицом к лицу со всеми вытесненными страхами в их самом гротеском обличии. Кстати, исторически, — говорит, и её голос резко приобретает какой-то академический тон, не теряя, однако, увлечённой восторженности. Он почти может представить себе другую вселенную, где прямо сейчас они находятся в светлом и тихом кабинете, солнечные лучи протягиваются вдоль плинтуса, а Ханджи, сидя прямо на парте в вельветовом костюме-тройке шоколадного оттенка и в голубой, расстёгнутой на верхние пуговицы рубашке, начинает читать лекцию: — именно тёмный романтизм и немецкий экспрессионизм можно назвать истоками нуара, привнесёнными немцами в голливудский кинематограф. Даже la femme fatale — это переосмысление романтического видения природы как непознаваемой стихии и божества в фатальном обличии. Она и богиня, и смерть. «Нуар мне подходит больше», — меланхолично думает Леви. В Ханджи он вляпался — вляпался с огромным размахом, под стать её природе, вляпался, как в стихию, которая обязательно сожжёт его, станет его погибелью, вне зависимости от принятых решений: не мрачный дремучий готический лес, а пожар или вспышка сверхновой. А потом: «Я знаю, откуда растут ноги». История и кино. Разумеется. Он протяжно вздыхает:       — Догадываюсь, кто тебя в это посвятил. Ему кажется, что это звучит беззлобно, с лёгким поддразниванием, и он слабо улыбается. А ещё ему кажется, что не надо было открывать рот, потому что на самом деле это звучит как минимум мелочно, как максимум — жалко, и, что самое глупое, — бессмысленно. Леви смотрит на Ханджи — на её замершие поджатые губы и лениво-растерянный взгляд, смотрит, как из шебутной и яркой она становится почти пристыженной, как вельветовый костюм в воображении тускнеет, бледнеет, возвращая его к реальности, думает: «Погибель, Леви, это ты». Проклятое дитя. «Появляясь в чей-то жизни, эту жизнь ты обязательно губишь».       — Тебе он тоже об этом рассказывал? — И сама улыбается. Улыбается так же нелепо и слабо, как и он сам, и ему гадко-гадко-гадко, от того, что на самом деле хочется ответить «да», чтобы разрушить её маленький мир, где Эрвин делится с ней своим маленьким миром, и она для него «исключительная», заразить её таким же, как и у него, отчаянием, избавиться от одиночества собственного ада, затянув в него её, чтобы тут же, будто между делом, сказать: «А вот я не такой, смотри», смотри, как мой личный мир принадлежит только тебе, сказать: «Выбери меня, я заслужил, я так хочу тебя себе». Леви качает головой с нарочитым безразличием:       — Просто говоришь прямо как он. Ничего ты, Леви, не заслужил. Для чего-то он и правда представляет, как говорит Ханджи: «Я хочу тебя себе», а она в ответ смотрит всё той же кривой улыбкой, судорожно пытаясь подобрать самые вежливые слова вместо «блять» и «что ты несёшь», как она пытается его не обидеть, а после выстраивает дистанцию толщиной с арктический лёд. Пресекает любые встречи, прекращает их бесконечные переписки, не появляется на стримах одной из первых и не отправляет тут же в чат вереницу эмотиконов. Не скидывает, то что пишет, не просит стать её важным консультантом и поставить её кудос на новые публикации. Он говорит себе: «Ты даже не пробовал», и тут же отвечает, что пробовать не хочет — он хочет законсервироваться в той реальности, которая есть сейчас и чтобы она никогда не менялась. Любые изменения и счастливый финал требуют свою цену, «нет места для нового созидания, если сначала не сжечь всё дотла». Мама могла не заболевать ради рождения новой жизни. Кенни мог не садиться в ту машину, если б не забрал эту новую жизнь себе домой. Проклятое дитя.       — Уже так хорошо знаешь, как именно он говорит? — Ханджи вскидывает обе брови и драматично качает головой. — Так и знала, что не надо было вас знакомить! Теперь Эрвин отберёт себе моего друга и сделает своим другом… — Она внезапно щурится, пристально вглядываясь в него, и добавляет: — Или…       — Ты точно не хочешь договаривать это предложение.       — …в любом случае, я останусь совсем одна и умру несчастной! И никому не нужной! Леви тяжело вздыхает:       — Господи. Единственное, что он может сказать, и даже не из разряда «единственное приличное» — а «единственное концептуально». Он оборачивается и бросает переполненной надеждой взгляд на зал, проверяя, не разверзлась ли земля и не пришёл ли кто из ада ему на помощь, но в зале совершенно ничего не происходит. Ничего, что могло бы отвлечь Ханджи и позволить ему выйти сухим из воды. То, что Ханджи дурачится, легко можно прочесть по тому, как уже даже не драматично, а театрально она лежит лицом на столе, иногда приоткрывая глаз, проверяя его реакцию, и тут же закрывает обратно, сталкиваясь с его, как торчит ямочка на её щеке от улыбки, которую она пытается скрыть чёлкой, и как едва-едва потряхиваются её плечи от беззвучного смеха. Она даже не старается. Леви задумывается, всегда ли она была настолько плохой актрисой. За то, что Ханджи дурачится, Леви пиздец благодарен. Никто не знает последствий сделанного выбора, а Леви не знал последствий этого разговора, и особенно — что с ними теперь делать. Он мог объяснить свою реакцию, но реакцию Ханджи — нет. Он просто ревнует. «Я не ревную», — поправляет себя Леви, просто объективно, Эрвин и Ханджи хорошо смотрелись бы вместе со стороны. Эрвин высокий, у Эрвина симпатичная морда, у Эрвина безупречная репутация, Эрвин получает престижное образование, после которого Эрвин построит престижную карьеру, пока Леви торгует ебалом, чтобы было на что жить. У Эрвина интеллигентная приличная семья, а Кенни занимался контрабандой, пока не подох, у Эрвина отец профессор, и Эрвин разделяет с Ханджи любовь к искусству, за которое его не называют больным. Эрвин сделает ей предложение в ресторане под открытым небом, подарит букет из ста роз, и будет это скорее всего где-то в Париже, рядом с Эйфелевой, блять, башней, Эрвин обвенчается с ней в церкви, будет заниматься сексом в миссионерской позе, и у них будут трое миленьких очаровательных детей. Эрвин — это американская мечта, а Леви — муж на час, и Леви мог бы за Ханджи только порадоваться, если бы Эрвину доверял. Демонический кошачий глаз в его зрачках он даже не выискивал специально, просто каждый раз, когда Эрвин открывает рот, Леви почти мерещится: «Ты будешь сражаться за мою мечту, я решу, где ты умрёшь». Какого на самом деле Гатсу просыпаться по утрам, он бы хотел никогда не знать. Он просто ревнует.       — Ну хватит, хватит, — говорит Леви, сдаваясь и подыгрывая, и опускает ладонь на её голову. Перебирает пальцами пряди, пока Ханджи ему позволяет, и подскочившее сердцебиение отдаётся в ушах звонким гулом. — Эрвин тебя никогда не бросит. Кенни говорил, что его руки словно созданы держать пушку. Леви хочет думать — чтобы гладить её по волосам.       — А ты? Ханджи спрашивает: «А ты?», и Леви кажется, что он полностью утратил контроль над ситуацией. Дьявол кроется в деталях (Кенни всегда, всегда прав) — Ханджи поймала его в ловушку, как бродячая кошка ловит зазевавшуюся мышь. Я — наивная извилина Джека. Я — паническая атака Джека. Я — нарастающая эрекция Джека.       — И я, очкастая. «Что я творю?» Ханджи ответ устраивает. Она замирает, чуть приподнимая голову и заглядывая в его глаза, а после, с улыбкой на пол-лица, опускается обратно. Леви чувствует себя совершенно растерянным — это как оказаться внезапно в каком-то сюрреалистичном сериале: его с Ханджи вырезали из их личной вселенной и поместили куда-то в другую, где он не в курсе как надо себя вести. Вот-вот подадут вишнёвый пирог. Он продолжает накручивать её пряди на пальцы, тупо пялиться на размеренно двигающуюся от дыхания спину и молчать; молчать, потому что если не привлекать внимание к ситуации, ситуация не покажется привлекающей к себе внимание. Рано или поздно его кто-то разбудит, а пока он эгоистично урвёт от этого мгновения всё.