Часть 1

"И я съел её всю до последнего кусочка!" Доума улыбался, говоря это, и Иноске ненавидел его. Ненавидел... Ненавидел и за то, что его улыбка была грустной. Когда Котоха появилась на пороге культа холодной зимней ночью, он принял её с улыбкой. Бедную девушку, которую избивали каждый день. Муж — физически, свекровь — морально. От побоев её лицо деформировалось так, что Доума не мог понять, какой оно формы: размер носа, пухлость губ, ширину глаз, длину ресниц. От бега по ледяному снегу она не могла стоять. Но он взял девушку к себе. Когда Котоха поправилась, то расцвела в невероятную красавицу. Прекрасную девушку, которая тронула струны его души. Настолько, что он отказался её поедать. Доума скрывал свою сущность от всех по естественным причинам, но он не хотел, чтобы знала она. Ему были чужды эмоции, более того — ему были чужды тёплые и нежные чувства. Но желание её оберегать росло с каждым взглядом её больших зелёных глаз, аккуратно обрамлённых длинными густыми ресницами, и заботливой улыбкой нежного оттенка. Когда Котоха смеялась, её брови всегда слегка приподнимались в уголках у переносицы, а глаза блестели счастьем. От звука её смеха, что разносился по деревянным полам, Доуме и самому хотелось улыбаться. Поэтому всегда, когда они были в одной комнате, на его лице играло одно и то же выражение. А в один день в культ заявились её муж и свекровь. Они вступили в культ в поисках прекрасной девушки, которая даже не успела о них узнать. Доума убил их, бросив трупы в горах на съедение животным. Он бы не стал питаться такой падалью, о нет. О! А в другой день Котоха первый раз сравнила его головной убор с цветком лотоса, которых там было достаточно. Она любила любоваться ими, а некоторым так порой давала имена и придумывала разные истории. Один лотос она назвала "Настоятелем" и, спросив у Доумы, который наблюдал за ней, можно ли сорвать его, вставила ему в волосы, озарившись широкой улыбкой. Это было так странно... Но Доума снова не владел выражением своего лица, пока сам срывал бутон и заправлял его девушке за ухо. Она смотрела на него своими невинными глазами, полными надежды и уважения, но вздрогнула от крика проснувшегося Иноске. Потом таких цветов было много. И почему-то... А Доума сам не знает, почему он часто помогал заботиться Котохе о сыне. Он играл с ним, пока девушка спала, учил ходить вместе с ней, держал на руках. Но совершенно терялся, когда дело доходило до ухаживаний за ребёнком, и в такие моменты Котоха всегда забирала Иноске обратно. Но лотос, который она сорвала впервые, теперь заморожен навсегда... Ещё Котоха красиво пела. Всегда это была колыбельная для Иноске, всегда с разными словами. Но Доуме нравилось её слушать. Он прикрывал глаза, облокачивался виском на костяшки и садился, скрещивая ноги. Да, слова разные, но начало было одинаковое: "клянусь на мизинцах". Иногда Доума следил за воздушными движениями Котохи, пока она укачивала Иноске, напевая ему... Звучание стало похоже на песню тануки... это было так мило. Доума ловил себя порой на том, что засыпал сам. Но когда просыпался, то рядом с ним всегда лежала Котоха, держа на руках Иноске. Доуме нравилось её спокойное, спящее лицо. Он практически никогда не будил её. А если всё же приходилось, то делал это лёгким прикосновением длинных ногтей. Она очень чутко спала. У Котохи были красивые, мягкие волосы. Хотя она всегда восхищалась волосами Доумы, просто обожая их расчёсывать, ещё больше она любила, когда он сам ухаживал за её собственными. Когда он будто с лаской проводил по ним руками, Котоха с наслаждением прикрывала глаза и так мило вздрагивала, если он впутывал свои коготки. Девушка нередко просила его заплести ей что-нибудь, но Доума, будучи неосведомлённым в этой области, просто завязывал ей волосы внизу, как у неё были всегда. Но даже так — девушка радовалась столь сильно, что хлопала в ладоши, счастливо улыбаясь своей скромной, чистой улыбкой. А его радужные глаза впитывали каждое выражение её лица с жадностью большей, нежели когда он питался. У Котохи всегда было невероятно живое лицо. Она была очень эмоциональной девушкой, что привлекало не очень богатого на чувства Доуму. Её восхищённые глаза, когда она смотрела на него, мгновенно сменялись на материнскую любовь при взгляде на Иноске. Розовые от внутренней теплоты щёки слегка угасали, когда её внимание снова привлекал ребёнок. Улыбка становилась умилительной и более скромной, если она укачивала сына... Но широкой и, как ему казалось, влюблённой. Ведь Котоха не искала рая, спасения. Она искала помощи и свободы, которую Доума дарил ей с огромной радостью. Её появление было настоящим чудом. Котоха подарила ему эмоции, или, если быть точнее, он жадно вбирал их в себя. Каждый раз, проходя мимо юной девушки, он улыбался её радости и тому, как она подскакивала с сыном на руках, чтобы поприветствовать Доуму. Ах, Котоха... она была глупой, но очень проницательной девушкой. Иногда это напрягало, ведь на вопросы о том, куда деваются девушки из культа приходилось придумывать каждый раз новые отговорки. Ах, если бы только милая Котоха не открыла в ту ночь сёдзи... Или хотя бы выслушала его. Доума пытался ей объяснить, пытался доказать ей, что это всё ради последователей, ради их счастья и блага, чтобы они больше не страдали, чтобы нашли свой Рай и были вечно счастливы. Но Котоха не поняла. Прелестная девушка обвинила демона во лжи, в предательстве и обмане, в жестокости и худшем выборе. Она выбежала из храма, не смотря на то, что она была без обуви. Да, прямо как в день, когда она появилась перед культом, сейчас она бежала прочь. В ту ночь была убывающая луна, а небо было чистым, как её глаза, наполненные страхом. Лес был тих и безмятежен. Единственное, что нарушало его спокойствие — это прерывистое дыхание бегущей девушки и сладкий голос Доумы, зовущего Котоху обратно. Он был готов простить её, был готов принять обратно, он продолжал оправдываться перед ней, всё говорил и говорил, но что из его слов было правдой? Котоха больше не знала ответа. Она бежала так быстро, как могла. Она стёрла ноги в кровь. Она не обращала внимания на камни, впивающиеся в содранную кожу стоп, не обращала внимания на горящие лёгкие. Её слёзы капали Иноске на лицо, заставляя того постоянно щуриться, а разум метался в поисках забытой до деревни дороги. Она извинялась за свою глупость, за то, что не смогла защитить, за то, что снова выбрала неверный путь, за то, что собственноручно сбросила сына с обрыва, давая хотя бы призрачный шанс на выживание. Котоха умерла быстро. Но Доума успел услышать её последние слова. Они были об Иноске... Кто бы сомневался? Но взгляд её больших зелёных глаз... всё ещё был полон надежды. Утопая в своей крови, она слушала Доуму, что горько плакал над её телом, и всё ещё не знала, было ли то искренне. Она чувствовала своим телом, как заботливо его руки приподнимают её за плечи, прижимая к груди, и впервые Котоха поняла, насколько холодно его тело. Но слёзы всё также горячи. Как её собственные. Доума не сразу съел её. Он обнимал её хладный труп вплоть до последних десяти минут перед рассветом. Взяв девушку на руки, Доума донёс её до храма и, закрывшись в главном зале, съел всю. Это была самая волшебная и самая невкусная девушка одновременно. "А?" Доума дотрагивается до своей щеки, хмурясь. Слёзы... Но ему на дают больше времени на рассказ. И он, если честно, благодарен за это. "Нет ни небес, ни преисподней. Их не существует." Но если бы были, он бы мечтал, чтобы Котоха попала в Рай.