Я смотрю в глаза моей уходящей любви, и мне не вернуть её назад

Всё началось три часа назад.  Юнги был в душе, и его телефон, оставленный на кухонном столе, вспыхнул от входящего уведомления. Чимин не собирался проверять — он никогда этого не делал, их доверие всегда было фундаментом, на котором держался их мир. Но имя на экране заставило его замереть. Имя, которое слишком часто всплывало в разговорах Юнги в последнее время под ярлыком «просто коллега по студии». «Я всё еще чувствую запах твоего парфюма на своей подушке. Вчерашняя ночь была безумием. Повторим?» Чимин смотрел на эти буквы, пока они не расплылись в одно сплошное грязное пятно. Мир не рухнул с грохотом. Он просто тихо осыпался пеплом. В памяти всплыли все те «поздние репетиции», «срочные сведения треков» и холодные интонации Юнги, когда Чимин пытался обнять его по возвращении. Когда Юнги вышел из ванной, Чимин стоял у окна. Он не кричал. Он просто повернулся и посмотрел на Юнги так, будто видел перед собой незнакомца. — Ты был с ней? — голос Чимина был пугающе ровным. Юнги замер, вытирая мокрые волосы полотенцем. Его взгляд метнулся к телефону на столе, и на секунду в его глазах промелькнула паника, прежде чем лицо превратилось в непроницаемую маску. — Чимин, это не то, что ты... — Это именно то, Юнги, — перебил его Чимин, и его голос наконец дрогнул. — Не смей врать мне сейчас. Только не сейчас.  Юнги промолчал. И это молчание стало последним ударом. Оно было громче любого признания. В нем не было оправданий, не было раскаяния — только тяжелая, удушливая правда. Чимин кивнул самому себе, чувствуя, как внутри что-то окончательно и безвозвратно лопнуло. Он прошел мимо Юнги, даже не задев его плечом, хотя тот стоял на пути.  В комнате было слишком тихо. Пианино в углу казалось огромным надгробным камнем их общим песням, которые они так и не дописали.  Зайдя в спальню, Чимин достал из шкафа чемодан — тот самый, с которым они вместе летали в Париж два года назад. Руки не слушались, в голове было пусто и холодно. Он начал стаскивать вещи с вешалок, не глядя на то, что берет.  Юнги появился в дверях спустя несколько минут. Его руки были глубоко засунуты в карманы безразмерной толстовки, чтобы скрыть дрожь в пальцах. Он просто стоял и смотрел, как Чимин разрушает их общую жизнь, складывая свитера и футболки в аккуратные стопки. «Я смотрю в глаза моей уходящей любви, и мне не вернуть её назад», — подумал Юнги, чувствуя, как ледяной холод начинает ползти от кончиков пальцев к самому сердцу. Он совершил ошибку. Глупую, грязную, никчемную ошибку, и теперь платил за неё самую высокую цену. Чимин замер, когда его рука коснулась старой полароидной фотографии, лежащей на комоде... На ней они смеялись, облитые закатным солнцем на крыше их первого общежития. Он медленно обернулся.  Их взгляды встретились.  В глазах Чимина не было ненависти. Не было злости. Там была лишь бескрайняя, выматывающая душу усталость и капля той нежности, которая ранила больнее любого ножа. Это был взгляд человека, который уже перешагнул черту, хотя физически всё ещё находился в комнате.  Юнги почувствовал, как в горле встает колючий ком. Он хотел подойти, схватить его за плечи, закричать, попросить остаться ещё на одну ночь, на один час. Но он знал Чимина слишком хорошо. Чимин уходил не от него — он уходил от той боли, в которую превратилось их «мы».  Это было похоже на попытку удержать в ладонях воду. Чем сильнее сжимаешь пальцы, тем быстрее она уходит сквозь них. Любовь Чимина больше не принадлежала этому дому, этой спальне и этому человеку в черной толстовке.  — Юнги-хён, — тихо позвал Чимин. Его голос надломился, но решение осталось непоколебимым. — Береги себя. Ладно? Юнги не ответил. Он не мог. Он лишь смотрел, как его мир медленно застегивает молнию на чемодане.  Когда входная дверь тихо щелкнула, закрываясь, Юнги наконец закрыл глаза. В этой тишине он всё ещё слышал фантомный смех Чимина, но знал: завтра утром, когда солнце осветит пустые полки, он окончательно поймет, что его личное солнце больше не взойдет.  Он посмотрел в глаза своей любви в последний раз. И назад дороги не было. Звук захлопнувшейся двери отозвался в пустой квартире пушечным выстрелом. Юнги замер всего на секунду, а затем его будто ударило током. Реальность без Чимина — холодная, мертвая, лишенная смысла — навалилась всей своей тяжестью, перекрывая кислород. — Нет... — прошептал он, и этот шепот тут же перерос в хриплый крик. — Нет! Чимин! Юнги бросился в прихожую, едва не снеся тумбочку. Он рванул дверь на себя так сильно, что та ударилась о стену. Чимин стоял у лифта, его плечи были опущены, рука крепко сжимала ручку чемодана. Он не обернулся, но Юнги видел, как вздрогнула его спина. — Чимин, стой! Пожалуйста! — Юнги преодолел расстояние между ними в два прыжка и рухнул на колени прямо на холодный кафель коридора, вцепляясь в край куртки младшего. — Хён, отпусти, — голос Чимина был едва слышен. Он всё еще не смотрел на него. — Не делай это еще больнее. — Я не отпущу! Ты не можешь просто так уйти! — Голос Юнги сорвался на рыдания. Слезы катились по щекам, обжигая кожу, лицо исказилось от нечеловеческого отчаяния. — Я сдохну здесь один, ты понимаешь?! Я не выживу! Чимин наконец повернул голову. В его глазах отразился ужас при виде того, насколько разрушенным выглядел Юнги. Сильный, всегда сдержанный Мин Юнги сейчас буквально рассыпался на части у его ног, пачкая слезами его одежду. — Хён, поднимись, пожалуйста... — Чимин попытался высвободиться, но Юнги вцепился в него мертвой хваткой, его пальцы побелели от напряжения. — Если ты сделаешь еще хоть шаг к этому лифту... если ты уйдешь сейчас... — Юнги поднял на него взгляд, и Чимина пробрало дрожью. В этих глазах не осталось ничего, кроме пугающей, безумной решимости. — Клянусь, Чимин, мне незачем будет встречать утро. Я не буду его встречать. Я покончу с этим в ту же минуту, как за тобой закроются двери.  Чимин замер, его лицо побледнело, становясь почти прозрачным.  — Что ты такое говоришь... — выдохнул он, и в его голосе зазвучал настоящий, первобытный страх. — Юнги, ты не можешь... ты не имеешь права так говорить... — У меня нет жизни без тебя! — Юнги задыхался от слез, его грудь ходила ходуном. — Ты — всё, что у меня есть. Моя музыка, мой воздух, мой смысл. Если ты уйдешь, я просто уничтожу эту оболочку, потому что внутри уже ничего не останется! Я сделаю это, Чимин! Я не шучу! Останься... умоляю тебя, останься... Юнги уткнулся лбом в его колени, сотрясаясь в рыданиях. Его пальцы судорожно сжимали ткань, будто он пытался врасти в Чимина, стать с ним одним целым, чтобы их невозможно было разлучить. Чимин стоял неподвижно, глядя в пространство над головой Юнги. Тишина коридора давила на барабанные перепонки. Он чувствовал, как его собственное сердце медленно превращается в камень под тяжестью этой вины и этого страшного, удушающего обещания. Он ненавидел себя за слабость, но еще больше он боялся, что Юнги не лжет. Медленно, будто во сне, Чимин разжал пальцы. Ручка чемодана глухо стукнула о пол.  Юнги замер, перестав дышать.  Чимин опустился рядом с ним на пол, обнимая его за дрожащие плечи и прижимая к себе. Это было объятие не любви, а величайшего горя и вынужденного спасения. — Тише... тише, хён, — прошептал Чимин, закрывая глаза, из которых тоже брызнули слезы. — Я здесь. Я не ухожу. Слышишь? Я никуда не пойду.  Юнги вцепился в него, пряча лицо на его груди, выплескивая всю свою боль в его футболку. Он победил. Он смог удержать свою уходящую любовь. Но цена, которую он только что назначил за эту победу, навсегда изменила их обоих, превращая их любовь в клетку, ключи от которой он только что выбросил в бездну. Прошло три дня с того момента, как чемодан Чимина снова занял своё место в глубине шкафа, скрытый за рядами вешалок. В квартире воцарилась тишина, но это была не та исцеляющая тишина, к которой они привыкли. Это была тишина морга, где под белой простыней лежало нечто, что когда-то было их счастьем. Чимин сидел на краю кровати, глядя в окно на ночной Сеул. Юнги спал рядом, тяжело и беспокойно, то и дело вскидывая руку во сне, будто пытаясь нащупать Чимина, убедиться, что он всё ещё здесь. Каждый раз, когда пальцы Юнги касались его кожи, Чимина пробивала мелкая дрожь отвращения. «Я совершил ошибку», — эта мысль билась в его голове в такт пульсу. Он ненавидел себя за ту минуту слабости в коридоре. Он ненавидел себя за то, что позволил страху за чужую жизнь перевесить собственное достоинство. Юнги не просто изменил ему — он осквернил всё, что они строили годами, а потом, когда Чимин попытался спастись, он запер его в этой клетке, приставив к его виску воображаемый пистолет своего «я не смогу без тебя жить». Перед глазами Чимина снова и снова всплывал тот текст на экране телефона. «Я всё еще чувствую запах твоего парфюма...» Чимин закрыл глаза, но стало только хуже. Воображение, ставшее его злейшим врагом, услужливо рисовало картины: Юнги в чужой постели, те же руки, что сейчас ищут тепла Чимина, ласкают чужое тело. Те же губы, что клялись в вечной верности, шепчут чьё-то другое имя. Юнги возвращался домой, целовал Чимина, ел приготовленный им ужин — и всё это время в его легких ещё оставался воздух из чужой квартиры. Это было не просто предательство. Это было методичное, долгое уничтожение самой сути Чимина. «Почему я остался?» — шептал он в пустоту комнаты. Он знал ответ, и этот ответ вызывал у него тошноту. Он остался из жалости. Из извращенного чувства ответственности, которое Юнги на него навесил. Но теперь, в холодном свете реальности, Чимин понимал: он не спас Юнги. Он просто обрек их обоих на медленную агонию. Он смотрел на спящего Юнги и не чувствовал ничего, кроме глухой, ледяной ярости, смешанной с бессилием. Он смотрел в лицо своей любви и понимал, что она умерла в тот момент, когда он прочитал сообщение. А то, что происходит сейчас — это лишь имитация жизни. Простить? Чимин знал, что никогда не сможет этого сделать. Каждая улыбка Юнги теперь будет казаться ему фальшивой, каждое «люблю» — издевательством, каждое прикосновение — насилием над его душой.  Юнги думал, что победил, удержав его. Но на самом деле он потерял Чимина окончательно. Тот солнечный, преданный Чимин, который верил ему без оглядки, ушел из этой квартиры три дня назад. Вместо него здесь осталась лишь тень, скованная цепями чужого шантажа.  Чимин снова посмотрел на свои руки. Они были свободны, но он чувствовал на запястьях невидимые шрамы. Он остался, чтобы Юнги жил, но в этой сделке он забыл спросить: а как теперь жить ему самому в одном доме с человеком, который так легко его растоптал? Тишина в спальне стала невыносимой. Чимин понял: он не вернул любовь назад. Он просто превратил свою жизнь в алтарь для поклонения чужому эгоизму. И это осознание было страшнее любой измены. Их жизнь превратилась в тщательно отрепетированный спектакль, где декорации были дорогими, а актеры — смертельно уставшими.  Юнги вел себя так, будто той ночи в коридоре не существовало. Он стал пугающе внимательным: заваливал Чимина подарками, приносил завтраки в постель, постоянно пытался коснуться его руки или плеча. Он вел себя как человек, который успешно «починил» сломанную вещь и теперь наслаждается её функциональностью. Для Юнги всё вернулось на круги своя. Он верил в собственную ложь о том, что их любовь стала только крепче после «испытания». Для Чимина же каждый день был медленным вскрытием без анестезии. Он перестал улыбаться. Его смех, когда-то колокольчиком рассыпавшийся по квартире, сменился короткими, вежливыми кивками. Он превратился в идеальную, послушную куклу. Он спал с Юнги в одной постели, но между ними пролегла пропасть глубиной в бесконечность. Чимин не жил — он отбывал срок, назначенный ему чужим шантажом. Он думал, что хуже уже быть не может. Но он ошибался. Месяц спустя Юнги снова начал «задерживаться в студии». Та же ложь, те же интонации, тот же избегающий взгляд. Чимин наблюдал за этим с пугающим спокойствием. У него больше не было сил на ревность или боль. Внутри него выжженная пустыня не могла загореться снова. В ту пятницу Юнги вернулся в три часа утра. Чимин не спал — он сидел в кресле в гостиной, в полной темноте, просто глядя в одну точку.  Юнги вошел тихо, стараясь не шуметь. Он подошел к Чимину, присел на корточки у его ног и уткнулся лбом в его колени, как тогда, в коридоре. — Малыш, почему ты не спишь? Я так устал, работа над альбомом высасывает все силы... — пробормотал Юнги, пытаясь поймать ладонь Чимина. Чимин не пошевелился. Но его ноздри невольно дернулись.  Запах.  Тот самый аромат — тяжелый, сладкий, приторный — смешивался с запахом дорогого виски и сигарет Юнги. Но на этот раз к нему добавилось кое-что еще. На воротнике светлой толстовки Юнги, прямо у сонной артерии, алел отчетливый след помады. Небрежный, почти вызывающий. Юнги даже не потрудился его стереть. Или, что еще страшнее, он был так уверен в своей власти над Чимином, что ему было плевать. Чимин посмотрел на макушку Юнги. Ему вдруг стало до безумия смешно.  Юнги угрожал убить себя, если Чимин уйдет. Он клялся, что Чимин — его единственный смысл. А теперь он вернулся от другой, неся на себе её следы, и снова прятался в коленях человека, которого он методично уничтожал. — Ты снова сделал это, — голос Чимина прозвучал в тишине сухо, как хруст сломанной ветки. Юнги вздрогнул. Он поднял голову, и в тусклом свете уличного фонаря Чимин увидел, как его зрачки расширились от мгновенного осознания. Юнги судорожно прикрыл воротник рукой, но было уже поздно. — Чимин... это... это просто случайность, мы выпили, я... — Ты не убьешь себя, Юнги, — перебил его Чимин, и в его голосе впервые за долгое время зазвучала не печаль, а ледяная, абсолютная ясность. — Ты слишком сильно себя любишь. Юнги замер, его лицо исказилось.  — Я люблю тебя! Всё, что я делаю — ради нас! — он снова начал заводить свою привычную пластинку, его голос сорвался на тот самый дрожащий тон, который раньше заставлял сердце Чимина обливаться кровью. — Если ты сейчас начнешь это снова, я не выдержу, я... — Хватит, — Чимин мягко оттолкнул его голову от своих коленей и встал. — Больше не надо. Твой шантаж больше не работает.  — Что ты несешь? Ты не уйдешь! Ты обещал! — Юнги вскочил, в его глазах снова вспыхнуло то самое безумие, которое удерживало Чимина в этой клетке целый месяц. — Я сейчас же пойду в ванную и... — Иди, — просто сказал Чимин.  Юнги задохнулся от неожиданности. Он ожидал слез, мольбы, криков «нет, не делай этого». Но Чимин просто стоял и смотрел на него — пустой, прозрачный, абсолютно свободный от него. — Иди, Юнги. Делай что хочешь. Мне всё равно. Моя любовь к тебе была единственным, что удерживало твоё лезвие от твоих вен. Но ты убил её. Ты убил её сегодня, ты убивал её весь этот месяц. В этой квартире больше нет Чимина, который будет тебя спасать.  Чимин развернулся и пошел к выходу. На этот раз он не взял чемодан. Ему не нужны были вещи. Ему нужно было просто выйти из этого склепа. — Стой! Я сделаю это! Слышишь?! — закричал Юнги ему в спину, хватаясь за кухонный нож, лежащий на столе. Его рука дрожала, он смотрел на Чимина, ожидая, что тот обернется. Чимин взялся за ручку двери. Он посмотрел на свою руку, потом на дверь. — Знаешь, в чем разница между нами, Юнги? — Чимин не оборачивался. — Я смотрел в глаза своей уходящей любви и умирал вместе с ней. А ты смотрел в её глаза и думал только о том, как бы поудобнее устроиться на её трупе. Живи с этим. Или не живи. Теперь это только твой выбор. Щелчок замка.  Чимин вышел в прохладную ночную тишину Сеула. Сзади, за дверью, послышался звук падающего металла и истеричный, захлебывающийся плач. Но Чимин не остановился. Он не обернулся. Он шел вперед, чувствуя, как с каждым шагом легкие наполняются воздухом, в котором больше не было запаха чужих духов и старой лжи.  Он наконец-то вернул самого себя. Чимин успел отойти от подъезда всего на сотню метров. Прохладный ночной воздух только начал выветривать из его легких душный запах их общей катастрофы, когда тишину спящего двора разорвал звук. Это не был крик. Это был тяжелый, глухой удар — звук, который не должен издавать человеческое тело. А следом — звон разбитого стекла. Чимин замер. Сердце пропустило удар, а затем забилось где-то в самом горле, перекрывая дыхание. Он медленно обернулся. В свете тусклого фонаря, на асфальте прямо под их окнами, лежало темное пятно. — Нет... — выдохнул Чимин. — Нет, нет, только не это. Мир вокруг него превратился в смазанное пятно. Ноги, ставшие ватными, сами понесли его назад. Он бежал так, как никогда в жизни, спотыкаясь и едва не падая.  Юнги лежал на спине, неестественно подогнув одну ногу под себя. Его глаза были приоткрыты, в них отражалось черное небо Сеула. Из-под головы медленно расплывалось темное, густое озеро, которое в свете фонаря казалось почти черным. — Юнги! Юнги-хён! — Чимин рухнул на колени рядом с ним, боясь прикоснуться, боясь, что от малейшего движения этот хрупкий сосуд окончательно разрушится. Он дрожащими руками выхватил телефон. Пальцы были в грязи и пыли, экран не слушался.  — Пожалуйста, пожалуйста... 119... ответьте! — Чимин кричал в трубку, захлебываясь слезами. — Человек упал с высоты! Шестой этаж! Улица Каннам-ро, дом двенадцать! Скорее, умоляю, он умирает! Отбросив телефон, он всё-таки решился взять Юнги за руку. Ладонь была еще теплой, но пальцы уже начинали холодеть. Чимин нащупал пульс — слабый, прерывистый, как нить, которая вот-вот порвется. — Ты дурак, Юнги... какой же ты дурак, — шептал Чимин, склоняясь над ним. Его слезы падали на бледное лицо Юнги, смешиваясь с кровью. — Зачем? Зачем ты это сделал? Я ведь почти ушел... я ведь должен был спастись... Юнги едва заметно вздрогнул. Его губы шевельнулись, выталкивая кровавую пену, и Чимин расслышал едва уловимый хрип: — Не... уходи... — Я здесь, я здесь, — Чимин вцепился в его руку, прижимая её к своей щеке. — Слышишь? Скорая уже едет. Только не закрывай глаза. Смотри на меня! Юнги, смотри на меня! Вой сирен разрезал ночь спустя вечность, которая длилась всего семь минут. Врачи работали быстро, четко, оттесняя Чимина в сторону. Его окатило ярким светом прожекторов, чьи-то руки пытались его поднять, но он только отбивался, не сводя взгляда с носилок, на которые укладывали изломанное тело Юнги. * Больница пахла хлоркой и смертью. Чимин сидел в коридоре реанимации, глядя на свои руки. Кровь Юнги засохла под ногтями, на куртке остались бурые пятна. Он не ушел. Он не смог. К нему вышел врач, устало снимая маску. — Он жив. Множественные переломы, внутреннее кровотечение, тяжелая ЧМТ. Мы сделали всё, что могли, теперь вопрос в его воле к жизни. Он в коме. Чимин кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Он зашел в палату спустя час. Юнги выглядел почти прозрачным среди белых простыней и десятков трубок. Писк монитора отсчитывал каждый удар его сердца — того самого сердца, которое Чимин так отчаянно пытался перестать любить. Чимин сел на стул рядом с кроватью и снова взял Юнги за руку.  Он понимал всё. Понимал, что это была последняя, самая страшная манипуляция. Юнги всё-таки победил. Он привязал Чимина к себе не любовью, не верностью, а этой кровью на асфальте и чувством вины, которое теперь будет выжигать Чимина изнутри до конца дней.  Чимин ненавидел его за то, что тот не отпустил. За то, что заставил вернуться. За то, что снова изменил правила игры, поставив на кон собственную жизнь. Но когда пальцы Юнги в его ладони едва заметно дрогнули, Чимин лишь крепче сжал их. — Я здесь, Юнги, — прошептал он, глядя в закрытые глаза своей любви, которая так и не смогла уйти. — Теперь я никуда не уйду. Ты выиграл. Но посмотри, что ты натворил... Чимин положил голову на край кровати, закрывая глаза. Он остался. Но в этой палате, среди звуков медицинской аппаратуры, он окончательно понял: он не вернул любовь. Он просто добровольно зашел в камеру, двери которой Юнги запер своим падением.  Это была победа Юнги. И это было величайшее поражение Чимина. Полгода спустя их квартира стала напоминать филиал частной клиники, окутанный запахом антисептиков и тяжелой, удушливой нежности.  Юнги выжил, но цена этого выживания была написана на его теле шрамами и металлом внутри костей. Он передвигался на инвалидном кресле, и хотя врачи давали осторожные прогнозы, что он сможет ходить, Юнги не торопился. В его беспомощности была скрыта величайшая власть.  Чимин превратился в тень. Он оставил танцы, оставил друзей, оставил самого себя в той ночи на асфальте. Теперь его мир сузился до размеров этой квартиры и графика приема лекарств Юнги. — Чимин-а, мне больно, — тихо позвал Юнги из спальни.  Чимин, который в этот момент просто стоял у окна, глядя на улицу, вздрогнул. Он подошел к кровати, привычными движениями поправляя подушку и подавая стакан воды.  — Сейчас дам обезболивающее, хён. Подожди немного. Юнги перехватил его запястье. Его пальцы, ставшие тонкими и бледными, сжали кожу Чимина с неожиданной силой.  — Ты злишься на меня? — Юнги смотрел снизу вверх, и в его глазах снова плясали те же искры, что и в ночь падения. Только теперь к ним добавилось торжество мученика. — Злишься, что я выжил и теперь тебе приходится возиться со мной? — Нет, хён. Я просто устал, — бесцветно ответил Чимин, пытаясь высвободить руку.  — Ты ведь знаешь, почему я это сделал, — Юнги притянул его руку к своим губам, целуя костяшки пальцев. — Потому что без тебя мир был слишком громким. А теперь... теперь здесь так тихо. Только ты и я. Разве это не то, чего мы всегда хотели? Чимин промолчал. Он смотрел на макушку Юнги и понимал: это была идеальная измена. Юнги изменил самой жизни, чтобы привязать к себе Чимина. Каждое проявление боли, каждый стон, каждая его немощь были новым слоем цепей.  Их отношения стали похожи на танец паразита и хозяина. Юнги питался вниманием Чимина, его виной, его жертвенностью. Он мастерски манипулировал своим состоянием: стоило Чимину задержаться в магазине чуть дольше, как у Юнги «случался приступ» или «поднималось давление».  — Ты ведь не уйдешь теперь? — прошептал Юнги, заглядывая ему в глаза. — Теперь, когда я такой... когда я никому больше не нужен? — Не уйду, — эхом отозвался Чимин. Эти слова он произносил по десять раз на дню. Это была его мантра, его приговор.  Самое страшное было в том, что Чимин начал привыкать. В этой стерильной, закрытой жизни не было измен, не было помады на воротниках, не было других людей. Юнги принадлежал ему целиком — сломанный, зависимый, жалкий. И в какой-то извращенной части своей души Чимин находил в этом покой. Если Юнги — калека, он не сможет уйти к другой. Если Чимин — сиделка, он всегда будет нужен.  Это была не любовь. Это была созависимость, возведенная в абсолют. Два глубоко травмированных человека нашли друг друга в боли и решили, что это и есть их спасение.  Вечером, когда Юнги засыпал, Чимин садился рядом и смотрел на его бледное лицо.  «Я смотрю в глаза моей уходящей любви, и мне не вернуть её назад», — вспомнил он ту старую фразу.  Но он ошибался. Любовь не ушла. Она мутировала в нечто темное, тяжелое и вечное. Она стала якорем, который тянул их обоих на дно, но зато они были там вместе.  Юнги во сне крепче сжал руку Чимина, и тот не отстранился. В этой клетке, которую они построили из крови и вины, им обоим было привычно. Чимин закрыл глаза, слушая мерный писк монитора и дыхание человека, который ради обладания им разрушил себя.  Они были счастливы. Или, по крайней мере, они так друг другу врали. И в этой лжи им предстояло прожить остаток своих искалеченных жизней.