Глава 6.

Утро встретило Анну непривычно ярким солнцем, которое пробивалось сквозь тяжелые портьеры, рисуя на паркете золотистые полосы. Проснувшись, она с удивлением обнаружила, что ночные кошмары, в которых холодные глаза матери смешивались с петербургским туманом, отступили. Тело чувствовало приятную легкость, а разум — странную, почти забытую ясность. Спустившись к завтраку, Анна застала дом в привычных хлопотах.  — Доброе утро, Анна Петровна! — Спиридон уже вовсю распоряжался в столовой. — Кофий свежий, и булочки Пелагея только из печи вынула, еще дышат! — Спасибо, Спиридон. Подай, пожалуйста, сливок, — ответила Анна, присаживаясь к столу. Она перекинулась парой слов с Пелагеей о домашних запасах, распорядилась выдать конюхам дополнительное жалованье за ночные дежурства у Алмаза и похвалила чистоту в холле. Слуги замечали её перемену: в движениях хозяйки появилось больше уверенности, а голос перестал дрожать. Закончив с завтраком, Анна накинула на плечи простую шаль и вышла в сад, направляясь к конюшням. Но чем дальше она шла по дорожке, тем сильнее её мысли уносились прочь от поместья.  Она вспоминала вчерашний вечер. То самое объятие у кареты. Зачем она это сделала? Это было так не по-светски, так порывисто... Почти неприлично. Но в тот момент это казалось единственно верным решением. Она вспомнила, как вздрогнули его плечи под её руками, и как потом он прижал её к себе — не как светский кавалер, а как человек, готовый принять на себя любой удар, предназначенный ей. «Я не дам вас в обиду», — его голос до сих пор звучал в её ушах.  Анна поймала себя на мысли, что чувствует к Пестелю нечто необъяснимое. С одной стороны, они были знакомы совсем недолго, виделись лишь несколько раз. Он был сух, строг, одержим своими идеями о переустройстве России. Но с другой... было в его присутствии что-то такое, что заставляло её чувствовать себя в безопасности даже под прицелом сплетен всего Петербурга. Странно, как человек, которого многие считали холодным расчетливым умом, оказался единственным, кто предложил ей не просто сочувствие, а защиту. У входа в конюшню она остановилась, пытаясь отогнать мысли о Павле Ивановиче. Сейчас её ждал другой друг, старый и немощный. Запах сена и дегтя ударил в нос. В дальнем стойле было тихо. Анна подошла к перегородке и увидела Алмаза. Его бока тяжело вздымались, а шерсть потеряла былой блеск. — Алмаз... — тихо позвала Анна, подходя ближе. Конь прянул ухом и медленно, с видимым усилием, повернул к ней голову. В его больших карих глазах отразилась печаль, которую Анна знала слишком хорошо. Это была печаль существа, чей век подошел к концу, но которое всё еще держится за жизнь ради тех, кого любит.  Она опустилась на колени прямо в солому, не заботясь о платье, и положила руку на его теплую шею. — Ну что же ты, старый вояка... — прошептала она, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — Мы ведь еще поборемся, правда? Алмаз тихо фыркнул, коснувшись губами её ладони, и Анна поняла: как бы ни пугало её будущее в лице матери, и как бы ни волновало сердце новое чувство к Пестелю, здесь, в этой тишине конюшни, жила часть её отца. И пока дышал этот конь, она не была одинока. Девушка прижалась лбом к бархатистому носу коня, вдыхая его родной запах — запах полыни, старой кожи и тепла. В этой тишине, нарушаемой лишь мерным жеванием сена в соседних стойлах, ей было легче говорить, чем с кем-либо из людей. — Знаешь, Алмаз... — прошептала она, поглаживая его по впалой щеке. — Я ведь видела её. Там, в Петербурге, на Мойке. Мы гуляли с Павлом Ивановичем совсем рядом с домом папы... и в окнах горел свет. Конь прикрыл глаза, словно внимательно слушая её признание. — Это была она. Я узнала её тень, её манеру стоять у окна — так холодно, так неподвижно. Но как она туда попала, Алмаз? У неё не должно быть ключей, отец давно прервал с ней всякое общение. Неужели она просто вошла туда, в его святилище, где каждый чертеж, каждая книга помнит его руки? Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок. Мысль о том, что мать так легко нарушила границы прошлого, заставляла её сердце биться чаще от тревоги. — А что, если она не остановится на Мойке? — голос Анны дрогнул. — Что, если завтра я увижу её карету здесь, у нашего крыльца? Она ведь может приехать сюда, в имение... Начнет распоряжаться, менять всё под себя, разрушать ту тишину, которую мы так долго хранили.  Она крепче обняла голову коня. Алмаз был для неё не просто животным. Он был последней живой душой, которая помнила тепло ладоней Петра Багратиона, его командный голос, его решительность. Конь, который выжил в сражениях, теперь угасал здесь, и Анна чувствовала, что с его уходом окончательно закроется дверь в ту эпоху, где она была просто любимой дочерью своего отца. — Я боюсь её, Алмаз. Но я не хочу больше бежать, — она вдруг вспомнила крепкое плечо Пестеля и то, как уверенно он держал её за руки. — Павел Иванович сказал, что поможет. И знаешь... я верю ему. Странно, правда? Мы знакомы всего ничего, несколько встреч, пара разговоров... А я чувствую, будто знаю его всю жизнь. Или будто он — единственный человек в этом туманном городе, который сделан из камня и правды, а не из притворства. Анна вспомнила тот порыв, когда она обняла его у кареты. В тот миг ей было всё равно на приличия. Ей просто нужно было почувствовать, что в мире есть кто-то живой и сильный, кто не исчезнет, как призрак. — Он обещал, что не даст меня в обиду, — тихо добавила она, и на её губах появилась едва заметная улыбка. — И почему-то мне кажется, что даже моя мать отступит перед его взглядом. Алмаз глубоко вздохнул, его бока тяжело колыхнулись. Он словно одобрял её выбор, словно давал ей свое немое благословение. Анна поднялась с колен, отряхнула солому с платья и еще раз ласково потрепала коня по гриве. Страх перед матерью никуда не делся, но теперь внутри неё жило воспоминание о защите, которое грело лучше любого камина. Она не позволит разрушить этот дом. Ни матери, ни кому-либо еще.                                ***** Квартира на Мойке встретила своих незваных гостей ледяным безмолвием и запахом застоявшегося времени. Тяжелые портьеры, не отодвигавшиеся годами, скрывали отблески серого петербургского неба.  Екатерина Павловна медленно шла по анфиладе комнат. Каждый шаг её дорогих парижских туфель гулко отдавался под высокими сводами. За ней, едва поспевая, семенила девятилетняя Мария, кутаясь в нарядную соболью накидку. Принц Меттерних остался в гостиной, распоряжаясь о размещении багажа, его сухой, властный голос доносился из глубины квартиры. —Maman, il fait si sombre ici et ça sent la poussière , — капризно прошептала Мария на французском ,не зная русского, прижимаясь к матери. —Pourquoi sommes-nous ici et pas à l'hôtel ? Екатерина не ответила. Она остановилась в дверях малой гостиной. В 1805 году, перед самым первым её отъездом в Европу, здесь стояла кадка с померанцевым деревом, а на этом самом ковре маленькая Анна — тогда девятилетняя девчушка с непослушными кудрями — рассыпала свои деревянные кубики. После этого,Катерина все чаще ссылалась в Европу,почти забыв о семье. Она помнила, как тогда, в порыве раздражения и предвкушения новой, блестящей жизни в Вене, она почти не взглянула на дочь, торопясь к карете. «Мамá, вы скоро вернетесь?» — звенел в ушах тонкий голосок дочери,который она слышала последний раз в 1810. Екатерина резко тряхнула головой, отгоняя нахлынувшее видение. Жемчужные серьги качнулись, ударив её по щекам, словно возвращая в реальность.  — Софья! — позвала она резким, надтреснутым голосом. Из тени тут же появилась старая служанка. Софья была единственной, кто помнил этот дом еще живым. Она знала, где лежат запасные ключи, оставленные когда-то управляющим, и именно она помогла Екатерине войти сюда, минуя официальные просьбы. — Здесь я, матушка Екатерина Павловна, — смиренно отозвалась Софья. — Открой окна в кабинете князя. Дышать нечем. Они вошли в святая святых — кабинет Петра Ивановича Багратиона. Здесь время не просто остановилось, оно застыло, как в куске янтаря. Огромный письменный стол из красного дерева, заваленный картами, старинная чернильница в виде пушки, запах табака и старой кожи, который, казалось, въелся в сами стены. Екатерина подошла к столу. Её тонкие пальцы в лайковой перчатке коснулись поверхности. Пыль оставила серый след. В центре стола, среди бумаг, которые генерал, вероятно, просматривал перед своим последним походом, стояли две миниатюры в тяжелых серебряных рамах. Сердце Екатерины пропустило удар. С одной рамы на неё смотрела она сама — молодая, ослепительно красивая, с той вызывающей улыбкой, которая когда-то покорила всю Россию. А с другой... С другой смотрела Анна. Портрет был написан позже, уже в её подростковом возрасте. Те же гордые глаза, тот же изгиб бровей, но во взгляде дочери была печаль, которой Екатерина никогда не знала. —Regarde, Maria , — холодно произнесла Екатерина, указывая на портрет девушки. — C'est ta sœur. Celui qui ne voulait pas nous rencontrer à l'arrivée. Мария подошла ближе, вставая на цыпочки. — Elle est magnifique, maman. Mais pourquoi a-t-elle l'air si triste ? Et pourquoi papa... je veux dire, ce général... a-t-il laissé ton portrait ici ? Tu l'as quitté. Екатерина Павловна поджала губы. Она и сама не ожидала, что Багратион сохранит её изображение после всех скандалов и лет разлуки. Это раздражало её — эта его вечная, молчаливая преданность, которая теперь, после его смерти, казалась немым укором. — Les hommes ont souvent tendance à être sentimental, Maria , — отрезала она. — Даже такие великие воины, как князь Петр. — Матушка, — тихо подала голос Софья, стоявшая у окна. — Анна Петровна ведь здесь всё сберегла. Каждую бумажку, каждое перышко. Она сюда как в храм ходит. Нехорошо это, если она узнает, что мы без спросу... Екатерина повернулась к служанке, и её глаза сверкнули гневом. — Без спросу? Ты забываешься, Софья. Я — вдова героя этой страны и мать нынешней владелицы этого дома. Я имею право находиться здесь больше, чем кто-либо другой. Она снова посмотрела на портрет Анны. — Она прячется где-то, окружив себя тенями прошлого и этим старым конем. Она думает, что титул и имя отца защитят её от меня. Но она ошибается.  Екатерина взяла портрет дочери в руки. —Je dois parler à ma fille en face à face . —Заявила она.—Пора выбить из её головы эту провинциальную дурь и напомнить ей, чья кровь течет в её жилах.  Мария потрогала холодную раму портрета сестры. —Elle ne va pas nous mettre à la porte, maman ? Екатерина Павловна горько усмехнулась, ставя миниатюру на место. — Она не посмеет. Она слишком похожа на отца — слишком благородна, чтобы захлопнуть дверь перед матерью. И именно это станет её слабостью. Клеменс фон Меттерних, до этого хранивший молчание, медленно прошелся вдоль книжных шкафов. Его светлые, проницательные глаза задерживались на корешках книг: тактические трактаты, труды по фортификации, классическая литература. Он выглядел здесь чужеродным элементом — изысканный австрийский дипломат в кабинете сурового русского воина. — Знаешь, Катрин, — негромко произнес он на русском с плохим акцентом, — в этом доме слишком много призраков. Твой покойный супруг, — он кивнул на пустующее кресло у стола, — кажется, всё еще диктует здесь свои правила. Это мешает делу. Екатерина Павловна резко обернулась. Она терпеть не могла, когда муж напоминал ей о её «русском» прошлом, которое она так старательно пыталась завуалировать венским блеском. — Здесь нет ничего, кроме пыли и старых бумаг, Клеменс, — отрезала она. — Анна превратила этот дом в мавзолей, и это именно то, что я намерена прекратить. Она — Багратион по крови, но она должна стать частью нашего мира, если хочет сохранить своё положение.  Мария, которая в это время с любопытством рассматривала тяжелую саблю, висевшую на стене в ножнах, украшенных тусклым золотом, вдруг спросила: — Maman et Sofia disent qu'Anna Petrovna lui ressemble. Sur le général. Est-ce vrai ? Est-elle aussi si... formidable ? Екатерина посмотрела на младшую дочь. В девятилетней Марии была та мягкость, которой она никогда не видела в Анне.  — Elle est têtue, Maria. Comme toutes les Bagrations. Ce n'est pas une "menace", c'est juste un manque d'éducation. Mais nous le réparerons demain. Она повернулась к Софье, которая стояла у двери, скрестив руки на груди и не сводя глаз с портрета Анны. — Софья, приготовь мои дорожные вещи. Нужно узнать ,где сейчас находится Анна и выезжать. — Слушаю, матушка, — Софья поклонилась, но в её голосе не было прежнего трепета. — Только позвольте сказать... Анна Петровна ведь не одна. Говорят, к ней наведывается господин Пестель. Человек он непростой, военный, из молодых да дерзких. Екатерина замерла, поправляя кружевную манжету. Имя Пестеля было ей знакомо — слухи о блестящем офицере с опасными мыслями доходили даже до её кругов. — Пестель? — она холодно усмехнулась. — Что ж, это даже любопытно. Похоже, моя дочь решила искать защиты у героев нового времени. Она всегда была склонна к драматизму. Меттерних, услышав фамилию, слегка прищурился. Его политическое чутье мгновенно среагировало. — Павел Пестель? — переспросил он. — Тот самый полковник? Катрин, если твоя дочь ведет дружбу с такими людьми, твой визит становится еще более своевременным. Мы не можем позволить, чтобы имя Багратиона было замешано в сомнительных связях. Екатерина подошла к окну. Внизу, в сумерках, лениво текла Мойка. Она видела это отражение воды тысячи раз, когда была молодой женой, запертой в золотой клетке своих обязанностей. Теперь она вернулась сюда как хозяйка своей судьбы. — Не беспокойся, Клеменс, — голос её стал жестким. — Анна увидит не ту женщину, которая бросила её. Она увидит женщину, которая знает цену власти. И если этот Пестель встанет у меня на пути... что ж, я умею усмирять и не таких солдат. Она бросила последний взгляд на портрет маленькой Анны на столе. На секунду в её душе кольнуло что-то похожее на жалость — воспоминание о том, как дочь когда-то тянула к ней руки, прося сказку на ночь. Но Екатерина привычным усилием воли подавила это чувство. Жалость была непозволительной роскошью. — Allons déjeuner, — сказала она, выходя из кабинета. — Софья, запри эту комнату. Мне не нравится здесь находиться. Слишком много... воспоминаний. Дверь кабинета захлопнулась с тяжелым щелчком, оставляя портреты Петра и Анны в темноте, наедине с пылью и тишиной, которая вот-вот должна была взорваться грядущей бурей. В памяти Екатерины Павловны этот вечер сохранился как застывший в янтаре фрагмент другой, почти забытой жизни. Это был 1801 год, ранняя петербургская весна, когда лед на Неве уже трещал, а воздух был пропитан холодной влагой и предчувствием перемен. В детской было тепло и уютно. Пахло лавандовым маслом, которым горничная натирала постельное белье, и разогретым воском свечей. Пятилетняя Анна, в длинной белоснежной батистовой сорочке с кружевами на рукавах, сидела на краю своей высокой кроватки. Екатерина Павловна, в домашнем платье из нежного персикового шелка, медленно расчесывала густые, непослушные кудри дочери серебряным гребнем. — Мамá, а почему звезды не падают на крыши? — сонно спрашивала Анна, разглядывая отражение матери в зеркале. Екатерина улыбалась — тогда её улыбка еще была искренней, не предназначенной для светских раутов. Она наклонилась и поцеловала дочь в макушку. — Потому что их держат ангелы, дорогая. У каждой звезды есть свой ангел, как и у каждой маленькой девочки. В этот момент в глубине квартиры гулко хлопнула тяжелая входная дверь. По анфиладе комнат разнесся характерный, ни с чем не сравнимый звук: звон кавалерийских шпор и тяжелый, уверенный шаг. Анна мгновенно преобразилась. Сонливость слетела с неё, как шелуха. Глаза заблестели, она замерла на секунду, прислушиваясь, а потом, прежде чем Екатерина успела вскрикнуть, сорвалась с кровати. — Папа! Папа приехал! — закричала она. — Анна, постой! Ты же босиком! — Екатерина бросилась за ней, но девочка уже неслась по навощенному паркету коридора.  Маленькие пятки гулко шлепали по дереву. Белая сорочка развевалась, словно парус. Екатерина видела из дверного проема, как в конце коридора, в неверном свете настенных бра, возникла массивная фигура князя Петра Ивановича. Он был в походной шинели, на плечах еще поблескивали капли нерастаявшего петербургского дождя, а лицо казалось темным, почти черным от усталости и ветра. Но стоило ему увидеть летящий к нему белый вихрь, как суровые черты лица смягчились. Багратион едва успел сбросить тяжелую треуголку на столик, как Анна с разбегу прыгнула к нему на руки. — Княжна моя! — его голос, обычно громовой, командовавший полками, прозвучал хрипло и нежно.  Он подхватил её, прижал к своей груди, затянутой в сукно мундира. Анна обхватила его шею тонкими ручонками, уткнувшись носом в колючий воротник, пропахший табаком, порохом и весенней свежестью. Она обожала этот запах — запах силы и надежности. Она была «папиной дочкой» до каждой клеточки своего существа: его упрямый подбородок, его горящие глаза, его неистовая натура. Екатерина остановилась в нескольких шагах, запыхавшаяся, придерживая подол платья.  — Петр, ты её простудишь, — мягко упрекнула она, хотя в глубине души любовалась этой картиной. — Она выбежала прямо из постели, совсем раздетая. Багратион поднял глаза на жену. В его взгляде промелькнуло то обожание, которое Екатерина принимала как должное, но которое со временем стало тяготить её. — Ничего с ней не случится, Катиш, — улыбнулся он, и в его улыбке сверкнули белые зубы. — Она — дочь солдата. Посмотри, какие у неё горячие руки! Она сама кого хочешь согреет. В тот вечер они долго сидели в детской. Петр, не снимая мундира, сидел на полу у кроватки, рассказывая Анне небылицы о чудесных конях и заморских странах, а Екатерина сидела рядом, положив руку на плечо мужа. В тот момент они были настоящей семьей. Анна держала мать за палец, а отца за край рукава, словно боясь, что этот хрупкий мост между ними может разрушиться. Она любила их обоих. Она любила изящество и духи матери, её тонкий голос и ласковые руки. Но в отце она видела весь свой мир — огромный, честный и нерушимый.                              ******* В кабинете Павла Пестеля царил идеальный, почти хирургический порядок, который постороннему человеку мог показаться пугающим. На массивном дубовом столе, заваленном картами южных губерний и списками личного состава Второго полка, не было ни одной лишней соринки. В центре лежала «Русская Правда» — труд всей его жизни, страницы которой были исписаны мелким, убористым, но удивительно четким почерком. Пестель сидел, низко склонившись над картой. Кончик его пера замер над Николаевом. Он вычислял логистику передвижения войск, его мозг работал как отлаженный часовой механизм, превращая живых людей в сухие цифры и стрелки наступлений. Тишину нарушил резкий, отрывистый стук в дверь. — Войдите, — не поднимая головы, бросил Пестель. В кабинет вошел нарочный, запыленный с дороги, в застегнутом на все пуговицы мундире. Он вытянулся во фрунт и протянул запечатанный пакет. — Ваше высокоблагородие, пакет  доставлен экстренно. Пестель отложил перо. Его холодные, проницательные глаза обратились к гонцу. — От кого? — От вашего батюшки, Ивана Борисовича, господин полковник. Пестель едва заметно кивнул. Отношения с отцом, бывшим сибирским генерал-губернатором, всегда были сложными, натянутыми, полными формализма, но письма от него всегда содержали важные сведения из высших сфер, к которым у тайного общества был ограниченный доступ. Он взял нож для бумаги, аккуратно вскрыл конверт и углубился в чтение. Иван Борисович писал осторожно, иносказаниями, предупреждая сына о «перемене ветров» в столице и о том, что за определенными кругами установлено более пристальное наблюдение. Пестель читал быстро, выхватывая суть, и когда дошел до конца, рука его невольно сжала бумагу чуть крепче. Не отрывая взгляда от письма, он негромко спросил: — Узнали ли вы то, о чем я просил? О приезде княгини Скавронской-Багратион? Нарочный, который был не просто курьером, а одним из доверенных связных, сделал шаг ближе. — Узнал, Павел Иванович. Но сведения пока... — он замялся, — пока больше на уровне слухов, не подкреплены официальными бумагами. Говорят, Екатерина Павловна прибыла в Петербург не с пустыми руками. За ней тянется длинный след из Вены. Шепчутся, что её визит согласован лично с Меттернихом. Пестель поднял глаза. Упоминание австрийского канцлера заставило его прищуриться. — Меттерних просто так своих «львиц» не выпускает. Что еще? — Говорят, она намерена забрать дочь и увезти её в Европу. Но есть и другое... — гонец понизил голос. — В салонах судачат, что княгиня ищет встречи с государем, чтобы обсудить некие финансовые претензии покойного мужа, а на деле — прощупать почву относительно настроений в армии. Она окружена людьми, чьи имена слишком часто всплывают в донесениях тайной полиции. Сама она ведет себя крайне осторожно, но её свита... там есть люди, которые слишком активно интересуются полками. Пестель встал и подошел к окну. За окном в сумерках виднелись казармы. Он думал об Анне. О её горящих глазах, о том, как она гордится своим отцом и как она беззащитна перед холодной, расчетливой матерью, ставшей инструментом в большой политической игре Европы. — Значит, «венская львица» приехала за добычей, — произнес он почти про себя. — И добыча для неё — не только золото, но и душа собственной дочери. Он резко обернулся к нарочному. — Продолжайте слежку. Мне нужно знать каждое её движение. С кем встречается, какие письма отправляет, кто входит в её ближний круг в Петербурге. Занимайтесь этим дальше. И привлекайте наших людей.  — Будет исполнено, Павел Иванович.