Глава 3. Октябрь. Зелья надежды с привкусом страха

К октябрю запрет на обращение в больничное крыло с «небольшими травмами» стал реальностью. Что считать небольшой травмой, решали сами профессора, и Кэрроу, разумеется, не знали жалости. Синяк, рассеченная губа, ожог — все это теперь было «дисциплинарными мерами», а не поводом для лечения. А в один из особенно хмурых обедов рядом с каждой тарелкой материализовалась сложенная листовка. Я развернула свою. Жирный заголовок кричал: «ГРЯЗНОКРОВКИ И ИХ ОПАСНОСТЬ ДЛЯ МИРНОГО ЧИСТОКРОВНОГО СООБЩЕСТВА». Ниже была изображена… аллегория. Красная роза с глуповато-умильным личиком в самой сердцевине и обвивающий ее, душащий зеленый сорняк с клыками и злобной рожей. Подпись под розой: «Чистокровная магия». Под сорняком: «Грязнокровка». Меня тошнило. Я подняла глаза. Невилл сидел за своим столом и смотрел на эту бумагу так, будто хотел испепелить ее взглядом. Его челюсти были сжаты, сжатые кулаки лежали на столе. В этот момент со своего места поднялся Снейп. Его черная фигура, казалось, вобрала в себя весь свет в зале. «Обращаю ваше внимание на раздаточные материалы, — произнес он своим ледяным, отчетливым голосом. — Они одобрены Министерством магии и обязательны для ознакомления всеми учащимися. Пренебрежение ими… будет рассматриваться как несогласие с образовательной политикой школы». Я вспомнила завет отца о благоразумии. И, чувствуя, как горечь подступает к горлу, я сделала вид, что внимательно изучаю листовку, даже кивнула в такт какой-то бессмысленной фразе. Сейчас никак нельзя было выдать себя. Потому что три маленьких котла уже тихо шипели в кабинках туалета Миртл. Часть ингредиентов я добыла в теплицах под предлогом «ботанических исследований». Более редкие были позаимствованы у Слизнорта. Так я это для себя называла. На самом деле я выбрала момент, когда он, как обычно рассеянный, забыл закрыть дверь, и взяла их. Как доставать новое сырье, когда эти запасы кончатся, я предпочитала не думать. Пока — шаг за шагом. В туалет к Миртл я забегала между занятиями, помешивая зелья и проверяя огонь. Свободные вечера, пока они еще были, проводила в библиотеке или в гостиной Слизерина. В гостиной я отдыхала с Дафной и Асторией. И всегда рядом был Блейз, но невидимая стена росла между нами. Он сидел рядом, иногда брал мою руку, но его прикосновения были какими-то механическими. А в его глазах, когда он возвращался с уроков Темных искусств, была пустота. «Сегодня Крэбб так старался, что у того пуффендуйца носом пошла кровь, — как-то вечером пробормотал он, глядя в огонь. — Кэрроу похвалил». Я вздрогнула. Он помолчал. «Я сделал, что велели. Получилось. Не так хорошо, как у них, но… достаточно». — Он сказал это без эмоций. Но я видела, как дрожали его пальцы. «Блейз…» «Не надо, Астрея, — он перебил меня, и в его голосе впервые прозвучала раздраженная усталость. — Не надо. Я знаю, что ты думаешь. Но я не могу. Мы не можем. Мы должны просто… пройти через это». Я медленно убрала руку. Близость между нами разрушалась с каждым новым успешно примененным «Круцио». Мы больше не были союзниками. Мы были двумя людьми, пытающимися выжить в одном болоте, но разными способами. Неподалеку от нас в гостиной всегда располагалась другая группа: Драко, Пэнси, Крэбб и Гойл. Последние двое обсуждали свои «успехи» и гоготали тупыми, довольными смешками. Пэнси хихикала вместе с ними, бросая в сторону Драко влюбленные взгляды. А Драко… Драко просто лежал на диване, положив голову ей на колени. Но его глаза были открыты и смотрели в потолок с таким отрешенным, пустым выражением, что становилось жутко. Пэнси, возможно, видела в этом какую-то форму близости. Но судя по взгляду Драко, он был бесконечно далек от нее, от друзей, от Слизерина и, возможно, от всего Хогвартса. К середине октября первая партия зелий была распространена полностью. Именно на это время выпал первый поход в Хогсмид. Я бродила по магазинам, делая вид, что выбираю открытки и перья. Но моей настоящей целью был отдел сладостей. Я набрала несколько маленьких бутылочек с фруктовыми сиропами. Дафна, идя со мной, бросила на мою покупку удивленный взгляд, но ничего не сказала. Она уже научилась не задавать вопросов. В тот же вечер, после ужина, я рванула в туалет Миртл. Быстро вылила сиропы в раковину, тщательно очистила бутылки и заполнила их готовыми зельями. Я спрятала закупоренные бутылки в пустой бачок унитаза в крайней кабинке, где их утром, после завтрака, должна была забрать Полумна. Так мы договорились. Поначалу была идея передавать их друг другу в библиотеке, но там слишком много глаз, и Пинс могла не так отреагировать. Мы решили сводить к минимуму наши встречи в туалете. Одна готовит, вторая приносит флаконы от братьев Уизли и забирает готовое. Мы думали, так привлечем меньше внимания. Возвращалась я к себе уже поздно, на пару минут позже отбоя. В голове гудело от напряжения и усталости. И в полумраке коридора у кабинета Слизнорта я буквально наткнулась на высокую черную фигуру, выходившую из двери. Северус Снейп остановился, и его взгляд, холодный и пронзительный, упал на меня. «Гринграсс, — произнес он, и его голос был тише обычного, но оттого еще более опасным. — Простите мое невежество, но какое, интересно, время показывают часы в вашем факультетском подземелье? Или слизеринцы избрали новый, более… гибкий график отбоя?» Я замерла, чувствуя, как кровь отливает от лица. «Я… я была в библиотеке, профессор. Засиделась». «В библиотеке, — повторил он, и в его глазах мелькнула знакомая язвительность. — Какое трогательное рвение к учебе. Особенно учитывая, что библиотека закрылась ровно сорок минут назад. Или вы обнаружили там потаенную комнату для особо усердных?» Я не нашлась, что ответить. Он медленно выдохнул, и его взгляд скользнул по моей мантии, будто ища признаки чего-то запретного. «Пять баллов со Слизерина за нарушение распорядка. И чтобы я больше не видел вас слоняющейся по коридорам в столь неурочный час. Понятно?» «Да, профессор». В этот момент из тени дальнего пролета вышел Драко. Он был в мантии, но без галстука, и его лицо в тусклом свете факелов казалось еще более худым и бледным. «Малфой, — не оборачиваясь, сказал Снейп. — Поскольку вы столь ревностно исполняете обязанности старосты сегодня, сопроводите Гринграсс до гостиной. Удостоверьтесь, что она… найдет дорогу». Драко молча кивнул. Снейп бросил на нас последний оценивающий взгляд и бесшумно растворился в темноте, будто сам был ее частью. Мы пошли по коридору, Я брела следом, глядя на его спину. Он казался таким хрупким. Когда до нашей гостиной оставалось два шага, я не выдержала. Остановилась. «Драко…» — он обернулся. Его серебристо-серые глаза встретились с моими, и в них не было ни прежнего высокомерия, ни даже паники прошлого года, только глубокая усталость. Он не сказал ни слова. Просто медленно, почти незаметно, покачал головой. Потом он повернулся и пошел дальше, к каменной стене, за которой ждали тепло огня и тихий гул голосов — наш общий затвор, наша общая клетка. Уроки у профессора Стебль в теплицах были по-прежнему островком спокойствия. Здесь всегда пахло влажной почвой, удобрением из драконьего навоза и сочной зеленью. Стебль, в своей вечной, потрепанной шляпе, продолжала готовить нас к Ж.А.Б.А. с невозмутимостью старого, мудрого дерева. Ее низкий, размеренный голос рассказывал о том, как отличить ядовитую поганку-душегубку от съедобного трюфельного гриба даже в полной темноте. «Запомните, — говорила она, осторожно поглаживая толстый лист пуховика, который тут же надулся от удовольствия, — растения чувствуют намерение. Страх делает их капризными. Злость — агрессивными. А спокойная уверенность… она как солнце для ростка». Как-то мы пересаживали взрослые мандрагоры, и их пронзительные вопли, приглушенные наушниками, все равно сотрясали воздух. Я работала в паре с Невиллом. У него были золотые руки — буквально. Под его пальцами капризные корни мандрагоры расправлялись сами, словно зная, что попали к мастеру. Моя же мандрагора норовила выскочить и укусить за палец. Когда мы утрамбовали по одному растению, объявили передышку, и наушники можно было снять. «Держи ниже, у самого кома, — тихо сказал Невилл, не глядя на меня, а сосредоточенно утрамбовывая землю вокруг своего растения. — Она чувствует, что ты ее боишься». «Я не ее боюсь, — пробормотала я. — Я боюсь всего остального». Невилл ничего не ответил, лишь кивнул, и в этом было больше понимания, чем в любых словах. За соседним столом возились Дафна и Тео Нотт. Дафна, обычно такая изящная и собранная, морщилась каждый раз, когда ее пальцы касались сырой земли или скользкого стебля. Она делала все с отстраненной, почти брезгливой точностью. Нотт же работал рядом с ней так, будто был не живым человеком, а молчаливым призраком. Его движения были правильными, выверенными, но совершенно безжизненными. Он смотрел на мандрагору перед собой, но, казалось, не видел ее. Ему было все равно — приживется она или завянет, укусит его или запоет. Он просто выполнял то, что нужно. Единственной тонкой нитью, связывавшей меня с внешним миром, теперь были письма от родителей. Мы обменивались аккуратными, почти официальными посланиями, каждое слово в которых учитывало возможность слежки. «Дорогая Астрея, — писала мать изысканным почерком. — Мы вернулись в Годрикову Впадину, поместье в порядке. Погода стоит сырая. Твой отец много работает в библиотеке». Я отвечала в том же духе: «Дорогие родители, в Хогвартсе все как обычно. Уроки проходят по новому расписанию. Темные искусства — нечто, совершенно отличающееся от всего, что было прежде. Как там Тоби, с вами?». Я не могла написать «Кэрроу — чудовища», поэтому писала «нечто». Не могла написать «я боюсь», поэтому спрашивала о домовике. Отец в одном из писем мельком упомянул: «Заглядывали к старой соседке, Батильде. Дома ее нет, видимо, уехала куда-то отдохнуть. Надеемся, у нее все хорошо». Я сидела со своим завтраком и смотрела на эту фразу, пока каша не остыла. «Уехала отдохнуть». Так же, как «уехал» Олливандер? Или как «подал в отставку» Скримджер? Миссис Бэгшот была очень стара… Она просто уехала? Или ее дом теперь так же пуст, как витрина на Косом переулке? Ответа не было. И задать прямой вопрос в письме было невозможно. Новостей от Поттера не было никаких. Полумна лишь качала головой на мои вопросы. Никто ничего не знал. «Ежедневный пророк» теперь был не просто лживым, а откровенно унылым. На его страницах не было новостей — только указы, распоряжения и длинные, скучные статьи о «процветании под сенью нового порядка». И, конечно, постоянная, назойливая истерика вокруг одного имени. ГАРРИ ПОТТЕР: ОБЪЯВЛЕН В РОЗЫСК. ПОДОЗРЕВАЕТСЯ В УБИЙСТВЕ АЛЬБУСА ДАМБЛДОРА. Эта строчка маячила на первых полосах так часто, что глаза уже скользили по ней, не задерживаясь. Она стала частью фона, как цвет стен в коридоре. В это не верил практически никто в школе, однако возражать открыто не решались. Журнал «Придира», который издавал Ксенофилиус Лавгуд, отец Полумны, стал появляться в школе. Его довольно быстро запретили официальным указом Снейпа — ровно так же, как Амбридж когда-то запрещала интервью Гарри. И, как и тогда, запрет лишь подлил масла в огонь. Тайком, украдкой, мы читали. Ксенофилиус не бросался громкими словами, он писал факты, те, которые «Пророк» старательно замалчивал. О нападениях на маглорожденных, странных исчезновениях, о том, что творится в отдаленных уголках магической Британии. А в последнем номере он вообще ни словом не обмолвился о «морщерогих кизляках», что для него было просто немыслимо. На первой странице каждого номера, прямо под заголовком, Ксенофилиус печатал один и тот же призыв, набранный жирным, но не кричащим шрифтом: «Всякий, кто настроен против Темного Лорда, должен считать помощь Гарри Поттеру первейшей своей задачей». Эти слова были одновременно безумно опасными и невероятно простыми. Когда я впервые прочла это, у меня похолодели пальцы. Я тут же оглянулась, не подкрадывается ли кто. Но вокруг была лишь тишина и пыльные стеллажи библиотеки. Долго ли это будет сходить Ксенофилиусу с рук? Он жил далеко, в своей странной башне, но был у всех на виду. Каждый номер «Придиры» был вызовом, и каждый, кто его читал, становился соучастником. Я сложила журнал и сунула его в самый низ сумки, под котел и ингредиенты для очередной партии успокаивающего бальзама. Мои руки дрожали. Где-то там, за стенами Хогвартса, кто-то не просто выживал, но и говорил. Этот журнал тихо переходил из рук в руки, напоминая, что не все смирились. Туалет Миртл окутывала знакомая, сырая прохлада. Три котла тихо шипели в кабинках, их пар смешивался с вечной влагой в воздухе. Я засиделась за варкой очередной партии успокаивающего бальзама. Миртл парила рядом, ее прозрачное тело колебалось в потоках теплого воздуха, и на ее лице читалась не обычная обиженная гримаса, а глубокая, задумчивая грусть. «Я все думаю, — начала она без предисловий, ее голос звучал как шелест мокрых листьев. — Почему ты вообще приехала? У тебя же была возможность не возвращаться. Уехать летом. Министерство еще не было… их, тогда». Я перестала мешать зелье, посмотрела на призрака. Этот вопрос витал в воздухе с самого сентября, но никто не решался его задать вслух. «А сейчас? — тихо, почти шепотом, продолжила Миртл. — Вы… боитесь, что если побежите, будет хуже?» Я опустила ложку и молчала, глядя на клубящийся пар. Перед глазами всплывали образы. Родители в ирландском поместье, читающие газеты с безнадежными лицами. Крошечная, опасная система помощи — склянки, котлы, украденные ингредиенты, — которую мы с Полумной выстроили, как плотину против отчаяния. Я вспомнила лето: полуупакованные чемоданы в холле, разговоры об отъезде, которые так ни к чему и не привели. И тех других — испуганные семьи на нашем пороге. Об этом я не могла рассказать даже Миртл. Никто не должен был знать. Потом я подумала о Драко. Он сбежал, пусть и не физически. Он сбежал в свое внутреннее никуда, оставив снаружи только бледную, послушную оболочку. Это было бегство или капитуляция? И, наконец, в памяти всплыло имя, которое все здесь старались забыть: Игорь Каркаров. Он сбежал, но его нашли и убили. Имеет ли вообще смысл бежать? Куда? Если не ты, так твоя семья. Если не сейчас, так потом. Пар от котла застилал глаза. Миртл ждала, ее призрачный взгляд был прикован ко мне. «Иногда, — сказала я, — приходится остаться на месте. Просто… нужно помнить, кто ты есть. Пока все вокруг пытаются заставить тебя забыть». Миртл смотрела на меня, и постепенно суровое, обиженное выражение ее лица смягчилось. Она ничего не ответила и уплыла в сторону, растворившись в сырой каменной стене, оставив меня наедине с шипением котлов. Снейп, словно находя особое удовольствие в том, чтобы выкапывать из прошлого гниль, воскресил старый приказ Амбридж. По коридорам были расклеены объявления: «Запрещается собираться группами более трех учеников без письменного разрешения старосты или преподавателя. Все существующие и вновь создаваемые ученические организации подлежат обязательной регистрации в канцелярии директора». Но к этому моменту мы с Полумной уже выработали свое собственное расписание. Я заходила в туалет Миртл до завтрака, чтобы проверить котлы и добавить ингредиенты. Полумна наведывалась после обеда, забирая готовые зелья, спрятанные в пустом бачке. Мы почти не пересекались. Когда же нам нужно было обсудить что-то срочное, мы встречались в дальних рядах библиотеки, склонившись над одной безобидной книгой. Наши встречи длились не больше пяти минут, мы научились говорить коротко и по делу. «Джинни, Невилл и я пытаемся возродить Отряд, — как-то прошептала Полумна, листая страницы «Фантастических тварей и где они обитают». — По-тихому, маленькими группами. Просто чтобы быть готовыми». Я кивнула, не поднимая глаз от своей книги о рунах. Меня туда не звали, и я не напрашивалась. У меня была своя война. Моим оружием были котлы, а полем боя — кафельные стены туалета плачущей Миртл. Я варила зелья почти без остановки. Спрос рос с каждым днем. Каждое новое занятие у Кэрроу приносило новые «учебные пособия» в виде избитых, напуганных первокурсников. Полумна и ее сеть разносили мои склянки по всему замку, как контрабанду. Это была тонкая нить, связывающая нас. О том, что варкой занимаюсь я, знали только Полумна и Миртл, и ни одна меня не выдаст, я была уверена.