777

Юмеко не хочет выигрыша, понимает Икишима с горечью. Юмеко хочет — нет, не просто хочет; Юмеко жаждет — окончательной и бесповоротной победы. Икишима чешет пистолетом висок и без особого интереса сбрасывает даму пик. В игре не все стремятся к выигрышу: считают нули, утирая бегущую слюну, пока в глазах не зарябит от долларов — ха-ха, привет, Манюда — кому-то нужна победа. Икишима вертит пальцем дуло, пистолет весело очерчивает бумеранговую дугу, слегка сбивает красно-серую мешанину предыдущих ходов. Её, Икишимы, победа — закончить, наконец, своё существование. Упасть бездыханной, вытянуть ноги, закатив глаза и открыв рот в последнем, предсмертном хрипе, ускользая из этого мира, наконец ощутить хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь. Пускай это будет холод ножа, разрывающий огонь пули или бурление собственной поджелудочной кислоты. Это будет то, что заставит мозг подсобраться, выделить хоть пару соединений адреналина и — пожалуйста, может быть — дофамина. Икишима так много просит? Вот она, её победа. Вот оно, её превосходство над противником. Икишима вперивает единственный глаз в человека напротив, скидывая последнюю карту. Юмеко не такая. Не в смысле, что Юмеко не широкоплечий тридцатилетний мужик с прозрачно-голубыми вымораживающими глазами — это, чёрт подери, очевидно — а в смысле, что Юмеко не даст Икишиме победить никогда. Потому что единственное, чего она жаждет, играя — не азарт, нет. Она жаждет победы. И чёрт подери, думает Икишима, заряжая пистолет впервые без особого энтузиазма — у Эрвина, наверное, в детстве с лицевыми мышцами коллапс случился, у него реакции на происходящего в корне не отображается — ведь она готова продать Юмеко победу и доплатить сверху свою никчёмную душу. Почему же Юмеко, жаждущая победы больше, чем сама Икишима смерти, отказывается? Почему не просто отказывается — почему раздражается? У Эрвина даже зрачки не суживаются — не на дуло он смотрит, хоть убей. — Икишима-сан, — мягким жестом он подкладывает согнутые пальцы под щёку, мягко склоняет голову, мягко звучит приятно низкий голос. Весь он обманчиво мягкий, даже на вид, но слишком контрастируют скулы, о которые можно карандаши точить, и взгляд — таким колотые без особого усилия раздавать можно. — Ну? — хрипло тянет она, щёлкая барабаном. Там четыре пули, до смешного, так, в качестве затравки. — Не обижайте меня, — на протянутой ладони две поблёскивающие медью продолговатые путёвки в долгожданное забвение. Эрвин тоже хочет почувствовать хоть что-нибудь наконец. Или как следует испугаться. Бедный, саркастически думает Икишима, впихивая пули, разучился. Теперь голову в гильотину суёт, а толку ноль, мозги забыли, как это — бояться смерти. — Сюда смотри, — тычет она в отверстие. Эрвин послушно кивает, скрещивает пальцы, кладёт подбородок. Икишима выпрямляет руку. Вот оно, то, к чему они оба стремятся. Вот оно, ради чего сейчас лениво поперекидывались в подкидного — смешно, право слово. Вот она, победа. О, щёлкает в голове у Икишимы, ключевое слово. То, чего Юмеко никогда не спустит ей — победы. Шестерёнки щёлкают ещё раз и вдруг ускоряют бег. То, к чему стремится Икишима, то, чего она так страстно добивается — это и есть её победа. Она же — поражение. Она же — самая яркая искра, самый громкий успех, наивысшее наслаждение. То, что в любой игре безапелляционно и жадно забирает себе Джабами Юмеко. Проиграть ей и есть победа для Икишимы Мидари. А значит, победы ей не видать никогда. Раздражаешь, снова гремит в ушах. Раздражаешь, раздражаешь, раздражаешь — током по венам, как пальцами по струнам. Пистолет пикирует дулом вниз, брови Эрвина ползут вверх в точном режиме равномерного движения. У него точно не было проблем с физикой. Вот почему «раздражаешь». Опрокинутый стул гремит об пол, Икишима не слышит. — Эй, — сипло окликает она Эрвина, — Скажи, как ты относишься к людям? Он медлит ровно несколько секунд, склонив голову, пока одна бровь встаёт в красивую дугу, складываясь с другой в такую ровную синусоиду. Шесть по физике налицо. — Они меня раздражают, — говорит он. — Почему? — сейчас, сейчас скажет. Он понял, чёрт подери, он понял. Глаза Икишимы наполняются слезами восторга. Она наконец чувствует. — Они не подчиняются моим правилам, — читает она собственные мысли на чужих губах.