Часть 2. Муза, в свете и души.

      На следующее утро Гук проснулся раньше будильника. В голове уже крутилась мелодия — легкая, как весенний ветер, и теплая, как та самая улыбка Ли Эн. Весь день в студии прошел как в тумане. Техники и стафф переглядывались: он постоянно потирал шею и проверял время на телефоне. Когда стрелки наконец приблизились к назначенному часу, Чонгук быстро накинул оверсайз-худи, натянул кепку поглубже и, захватив небольшой сверток, выскользнул из здания.       В кафе Magic Shop, она была там. Гук помедлил секунду, поправляя маску, и толкнул колокольчик над дверью. Ли Эн стояла у прилавка, упаковывая коробку, перевязанную бечевкой. Увидев его, она замерла, и та самая улыбка снова освежила её лицо.       — Вот, — заметила она, пододвигая к нему коробку. — Еще горячий. С черникой и лимонной цедрой, как и обещала.       Чонгук принял пирог, чувствуя приятное тепло сквозь картон, но не спешил уходить. Он протянул ей ответный сверток.       — Это… тебе. Вчера я долго не мог уснуть.       Внутри оказалась пара профессиональных наушников и маленькая записка: «Для той, кто дарит вдохновение. Послушай это, когда будет время».       — Там черновик первой песни, — неловко добавил он, чувствуя, как краснеют уши. — Ты первая, кто его услышит. Даже продюсер еще не знает.       Ли Эн удивленно подняла глаза, и в этот момент он понял: завтра придумает новый повод, чтобы прийти сюда снова. Девушка осторожно коснулась кончиками пальцев записки, словно та была сделана из тончайшего фарфора. В тишине здания в кафе было слышно только мерное тиканье настенных часов и приглушенный гул улицы за окном.       — Чонгук-и… — тихо произнесла она, и его имя в её устах прозвучало мягче, чем любая из его баллад. — Ты уверен? Это же секретная информация. Твои фанаты… они бы отдали всё, чтобы оказаться на моем месте.       Будущий Айдол слегка наклонил голову, и из-под козырька кепки блеснули его глаза — в них не было звездного пафоса, только искреннее, почти мальчишеское волнение.       — Именно поэтому я здесь, — ответил он, понизив голос. — Здесь я не «звезда на сцене». Здесь я просто парень, который безумно любит черничный пирог… и ту, кто его готовит.       Ли Эн почувствовала, как к щекам приливает жар.       Она взяла наушники, надела их и нажала: «play» на маленьком плеере, который он предусмотрительно оставил в свертке. Прошло всего несколько секунд, а её глаза уже наполнились светом. Это была не просто музыка — это был разговор. Ритмичный бит напоминал стук сердца, а переборы гитары — то самое легкое смущение их первой встречи. В песне не было слов, но она чувствовала каждое из них. Гук завороженно наблюдал за ней, затаив дыхание. Он ловил каждое изменение в её лице: как она прикрыла глаза, как чуть заметно качнула головой в такт, как её пальцы сжали край прилавка. Когда мелодия стихла, Ли Эн медленно сняла наушники. Она долго молчала, глядя на него так, будто видела впервые.       — Эта песня… она пахнет утром, — наконец сказала она. — И надеждой. Чонгук выдохнул, плечи его заметно расслабились. Он облокотился на прилавок, сокращая расстояние между ними так, что она почувствовала тонкий аромат его парфюма — смесь сандала и холодного дождя.       — У этой песни нет финала, — негромко произнес он, глядя ей прямо в глаза. — Потому что завтра я приду снова. И, возможно, если ты позволишь… мы допишем её вместе. Не в студии, а где-нибудь, где видно закат.       Ли Эн улыбнулась — той самой улыбкой, ради которой он был готов переписать весь альбом.       — Завтра я закрываю пекарню на час раньше, — ответила она, пряча взгляд. — И я очень не люблю доедать черничный пирог в одиночестве. Чонгук улыбнулся в ответ, коснувшись своей кепки в прощальном жесте. Уходя, он уже знал: завтрашний день будет лучшим хитом в его жизни.       Следующий вечер выдался прохладным, но небо над Сеулом было удивительно чистым, окрашенным в глубокие оттенки индиго и золота. Чонгук пришел ровно за десять минут до закрытия. На этот раз он не прятался — на нем была простая черная куртка, а в руках он держал небольшой чехол с гитарой. Ли Эн уже ждала его. Она перевернула табличку на двери на «Закрыто» и щелкнула замком.       — Куда мы пойдем? — спросила она, набрасывая на плечи уютный кардиган.       — В место, где город кажется игрушечным, а звезды — настоящими, — загадочно ответил он. Они поднялись на крышу старого здания неподалеку от её пекарни. Там, среди антенн и спящих кондиционеров, Чонгук заранее обустроил небольшой уголок: пара пледов прямо на бетонном полу и термос с горячим чаем. Далеко внизу мерцал огнями Сеул, шумели машины, но здесь, наверху, царила оглушительная, интимная тишина.       Чонгук уселся, прислонившись спиной к парапету, и достал гитару.       — Знаешь, — начал он, перебирая струны, — в студии звук всегда идеальный. Каждая нота выверена. Но там нет жизни. А в твоей пекарне… когда я слышал, как ты напеваешь что-то себе под нос, расставляя подносы, я понял, чего мне не хватало. Он начал играть ту самую мелодию из наушников, но теперь она звучала мягче, акустически.       — Спой, — тихо попросила Ли Эн, присаживаясь рядом так близко, что их плечи соприкасались. Чонгук закрыл глаза. Его голос, бархатный и глубокий, поплыл над крышами домов. Он пел о случайных встречах, о вкусе лимонной цедры на губах и о том, как одна улыбка может стать компасом для того, кто давно сбился с пути. Когда он допел, Ли Эн не сразу решилась заговорить. Она смотрела на его профиль, освещенный далеким светом рекламных щитов.       — Чонгук, — прошептала она. — Ты сказал, что у песни нет финала. Он повернул к ней голову. В его глазах отражался весь этот огромный город, но смотрел он только на неё.       — Я соврал, — признался он с легкой усмешкой. — Финал есть. Но для него мне нужно кое-что особенное. Он отложил гитару, достал из кармана диктофон и поднес его к её лицу.— Просто скажи... что ты чувствуешь сейчас. Один вдох, одно слово. Я хочу, чтобы твой голос стал последним звуком в этом альбоме.       Ли Эн посмотрела на него, потом на спящий город, и снова на него. Она подалась вперед и, почти касаясь губами микрофона — а на самом деле его пальцев, которые его держали, — прошептала:— «Останься».       Тишина после этого слова стала еще гуще. Чонгук выключил запись. Он медленно убрал диктофон, но его рука не вернулась на место.       Он коснулся пальцами её щеки, убирая выбившийся светлых локон.       — Это лучший финал, который я мог представить, — прошептал он, сокращая последние миллиметры между ними.       В этот вечер черничный пирог был забыт, но песня, которая родилась на той крыше, обещала стать вечной.