Авария самолета

12 октября. Седьмые сутки «Заря» стояла без движения. Метаморфоза погоды, случившаяся после памятного полёта, оказалась окончательной — солнце больше не показывалось. Низкое свинцовое небо давило на льды, и из этой безнадёжной серости сыпал и сыпал снег. Не крупными хлопьями, как бывает в начале зимы, а мелкой, колючей крупой, которая забивалась в каждую щель, скрипела на зубах, намерзала на ресницах. Ветер, ровный и злой, норд-вест, дул не переставая. Он медленно, со скоростью чуть больше километра в час, дрейфовал судно на восток, но в нужном направлении. Но эта скорость была насмешкой. При такой скорости они доберутся до Берингова пролива к следующему лету. Каждые четыре часа на верхнем мостике появлялась Аня в зимнем красном платке. Красный цвет, единственное яркое пятно в этой белой бесконечности, был виден издалека. Она поднималась к анемометру, закреплённому на самой верхней точке, лихо счищала с него намерзший лёд, записывала показания, потом шла в штурманскую рубку. — Ну что, Анна Ивановна? — встречали её вопросами. — Ветер? — Всё тот же, товарищи, — отвечала она, стряхивая снег с платка. — Норд-вест, шесть-семь метров в секунду. Дрейф продолжается. — Долго ещё? — спрашивал кто-то. — Не знаю, — честно отвечала Анна. — Может, день, может, неделю. В Арктике погода непредсказуема. Но этот ветер, кажется, установился надолго. В рубке было уютно, но очень накуренно и пахло традиционными рабочими запахами — махорки, машинного масла, керосина. Штурманы, свободные от вахты, сидели на диване, курили, травили байки о прежних рейсах. Кто-то рассказывал о зверобойном промысле в Белом море, кто-то — о ловле трески под Мурманском. Но рассказы эти звучали глухо, без обычного оживления — слишком далеко было всё это, в другой жизни. Все беспокоились о возможной зимовке. Машины держали наготове. Каждые несколько часов Тонкин проворачивал винт — чтобы не дать ему вмёрзнуть в лёд. Глухой, тяжёлый звук вращающихся лопастей отдавался во всех уголках корабля, и каждый раз люди замирали, прислушиваясь: не случилось ли чего? В какой-нибудь миле от судна, насколько можно было разглядеть сквозь снежную пелену, угадывалась полоса сильно дрейфующего льда. Там, по рассказам тех, кто добирался до кромки, шёл настоящий ледоход — льдины неслись на восток, к Берингову проливу, сбиваясь в торосы, сталкиваясь, крошась. Всего одна миля отделяла «Зарю» от этого течения. Всего одна миля, которая могла бы вынести их к свободе. Но лёд вокруг судна стоял мёртво — многолетний, сплочённый, он держал «Зарю» в плену, не отпуская. В столовой было тепло и на удивление уютно. Пар от горячего цикория поднимался к потолку, смешиваясь с запахом рисовой каши. Нина, в неизменном белом фартуке поверх тёплого свитера, сегодня колдовала у раздаточного окна, ловко орудуя половником. Ее официаток сняли с вахты для работы в трюме. — Кому добавки? — звонко крикнула она. — Каша сегодня — объеденье! На молоке, с маслицем! — Мне, Нина Аркадьевна! — закричали сразу несколько голосов. — Всем хватит, не толпитесь, — прикрикнула она для порядка, но с удовольствием наполняла миски одну за другой. Нина уже давно освоилась с ролью буфетчицы и, к собственному удивлению, находила в ней даже некоторое удовольствие. Кормить эту разношёрстную, вечно голодную братию полярников было приятно — они ели с таким аппетитом, с такой благодарностью, что любая стряпня казалась шедевром. — Вы знаете, — говорила она доктору Никитину, подсевшему к раздаче с кружкой чая, — я тут прикинула: нам же, полярникам, калорий нужно гораздо больше, чем обычным людям. Холод, работа нервная... Вот и выходит, что молочная каша с маслом — это не просто еда, а стратегический, а порой и лечебный продукт. — Совершенно верно, Нина Аркадьевна, — одобрительно кивал Никитин. — Вы прямо диетологом стали. — А что? — усмехалась Нина. — Век живи — век учись. Авось после экспедиции в институт пойду, на повара учиться. В углу столовой, за отдельным столиком, сидели Аня и Яков. Они приходили сюда каждое утро вместе — это стало их маленькой традицией. Аня, несмотря на свою природную строгость и собранность, с какой-то трогательной нежностью заботилась о Якове. — Дай сюда, Яша! — сказала она, забирая у него ломоть хлеба. — Ты опять норовишь горбушку без масла съесть. — Я люблю просто так, — попытался возразить скромный Яков. — А я люблю, чтобы ты с маслом ел, — отрезала Аня, тонким слоем намазывая хлеб. — Ты же знаешь, масло тут настоящее, вологодское. Яков смотрел на неё и не мог сдержать улыбки. Его невеста делала все быстро, но аккуратно — отрезала хлеб, намазывала масло ровно столько, сколько он любил (тонкий слой, почти прозрачный), сверху клала кусочек сыра. Всё это Аня делала с такой сосредоточенностью, словно решала сложную метеорологическую задачу. — Спасибо, — сказал Штольман, принимая бутерброд. — Ты меня балуешь, словно дитя малое. — А кто, если не я? — улыбнулась Аня в ответ. — Ты у меня один такой. Байкал, сидевший под столом, требовательно тявкнул — тоже хотел внимания. Яков отломил маленький кусочек хлеба и сунул ему под стол. Щенок довольно начал есть. — Смотри, избалуешь совсем, — покачала головой Аня, но в голосе её не было строгости. Нина, проходя мимо с подносом, остановилась на секунду: — Гляжу я на вас — прямо сердце радуется. Любовь, она и на морозе греет, правда? — Правда, — ответил Яков, глядя на Аню. В столовой вообще царило какое-то особенное, приподнятое настроение. Люди, несмотря на безнадёжное положение, бодрились, шутили. Снабжение, к счастью, было заложено хорошее — продукты не переводились, и это придавало сил. — Слыхали? — крикнул кто-то из матросов. — Воронин опять собирается лететь, пока разъяснело немного. Говорят, сверху видно, может, разведка покажет, где проход. — Дай-то бог, — ответили ему. Яков допил цикорий и поднялся: — Мне пора. Валавин уже мотор греет. — Я провожу, — сказала Аня, вставая следом. На палубе мороз хватал за щёки — градусов двадцать, не меньше. Выглянувшее солнце слепило нестерпимо, и они оба надели тёмные очки. У борта, где был закреплён самолёт, уже кипела работа. Механик Валавин, в промасленной телогрейке поверх мехового жилета, возился у мотора. — Пятнадцать минут прогрева, — доложил он, увидев Якова. — Потом можно спускать. Самолёт на лебёдке медленно спустили на лёд. Точнее, на нилос — вязкую ледяную кашу, в которой поплавки вязли, едва двигаясь. Моторная лодка, привязанная к «Ш-2», с трудом тащила его к более-менее чистой воде. В кабину усаживались Воронин и Яков. Оба в толстых авиационных шубах — мороз серьёзно крепчал с каждым днём. Меховые шлемы, широкие очки, рукавицы на меху. У Воронина под мышкой был большой белый свёрток — навигационная карта, его верный спутник во всех экспедициях. — Ну, с богом, — сказал капитан, залезая в кабину. Яков бросил последний взгляд на Аню. Она стояла у борта, кутаясь в бушлат, и смотрела на него так, что у него сердце сжалось. Он махнул рукой, улыбнулся и захлопнул фонарь. Мотор взревел. Самолёт побежал по воде, подпрыгивая на мелких льдинах, оторвался, накренил крыло, опоясал судно широким кругом и скрылся в мгле. Аня стояла и смотрела в небо, пока самолёт не исчез из виду. Байкал, прижавшийся к её ногам, жалобно скулил. — Вернётся, — сказала она щенку, хотя больше уговаривала себя. — Обязательно вернётся. Час тянулся бесконечно. Аня не могла найти себе места — поднималась на мостик, спускалась в каюту, снова выходила на палубу. Вокруг неё собирались люди — все, кому небезразлична была судьба разведки. Молчали, курили, смотрели в небо. — Летит! — закричал вдруг кто-то с марса. Все подняли головы. Из туманной мглы вынырнул самолёт, такой маленький, серебристый, родной. Он шёл на посадку, но видно было, что что-то не так. Слишком крутое снижение, слишком тяжёлый шлепок поплавками о лёд. Машина подскочила, снова упала, и со звоном разбитого стекла подрулила к борту. Аня бросилась к трапу. Яков выбирался из кабины — бледный, с обмерзшими бровями, но живой. Рядом с ним, еле шевеля губами, выбирался Воронин. — Что там? — крикнули с палубы. Воронин поднял голову. Губы его не слушались, слова вылетали с трудом: — Впереди... сплошные тяжёлые поля... Каких мы в этом году и не видели. Миль на двадцать... А дальше... чистая вода до горизонта... Он помолчал, потом добавил тихо: — Близок локоть, да не укусишь... Аня подхватила Якова под руку, повела вниз, в тепло. Он был холодный, как лед, но держался. — Ты как? — спросила она, когда они спустились в каюту. — Нормально, — ответил он, разжимая губы. — Стекло разбил, когда садились. Порезался немного и обморозился. Ерунда. Аня сняла с него шлем, очки, расстегнула шубу. На лбу у него была ссадина, на щеке — царапина от осколка. Она промыла ранки, смазала йодом. Яков морщился, но терпел. Осмотр самолёта, произведённый на следующий день после злополучного полёта, принёс неутешительные новости. Валавин, механик, копался в моторе несколько часов, вылезая из-под капота чёрный от масла и злой, как сто чертей. — Всё, — сказал он Воронину, вытирая руки ветошью. — Каюк нашей птичке. Двигатель при посадке повело, несколько цилиндров треснули. Поплавки разбиты вдребезги. Восстанавливать — проще новый самолёт с Большой земли заказать. — Точно? — мрачно спросил Воронин. — Точно, — кивнул Валавин. — Я ж не первый год с моторами. Эта «Ш-2» теперь только на запчасти годится. Да и то — не факт, что запчасти пригодятся. Воронин долго молчал, глядя на разбитую машину, которую уже заботливо укутали брезентом, чтобы снег не забивался внутрь. Потом махнул рукой: — Ладно. Будем без разведки. Значит, судьба. Слух об аварии быстро разнёсся по судну. Люди восприняли его по-разному: кто-то вздыхал, кто-то ругался, кто-то просто молчал, понимая, что это значит. Самолёт был их глазами. Теперь они ослепли. Аня и Яков подолгу стояли у борта, глядя в снежную мглу, туда, где за пеленой угадывалось спасительное течение. Байкал, уже привыкший к холоду и снегу, бегал по палубе, радостно взлаивая и подбрасывая носом комья снега. Его беззаботность заражала — глядя на щенка, люди невольно улыбались. — Знаешь, — сказал Яков однажды, обнимая Аню за плечи и кутая её в полы своей куртки, — на Аляске я часто думал, что Арктика — это сильный противник. Холод, лёд, пурга — всё против тебя. А теперь понимаю: она просто проверяет. Кто чего стоит. — И кто же чего стоит? — спросила Аня, пряча лицо от колючего снега у него на груди. — Мы, — ответил он. — Я смотрю на команду, на Воронина, на Тонкина, на тебя... Вы держитесь. Никто не ноет, не паникует. Все работают. Значит, вы чего-то стоите. — Мы, — поправила Аня. — Ты теперь тоже с нами. — Я с тобой, — уточнил Штольман. — А значит, и с ними. Они стояли, прижавшись друг к другу, и смотрели в белую мглу. Снег падал и падал, заметая палубу, снасти, надежды. Но там, где они стояли, было тепло. На восемнадцатое октября назначили новую серию взрывов. Воронин надеялся, что если взорвать несколько банок аммонала в разных местах, удастся расколоть лёд и пробить канал. Метель к тому дню немного стихла, но не прекратилась — снег всё так же сыпал с неба, залепляя глаза, забиваясь за шиворот, делая работу невыносимой. Люди, окончательно измотанные многодневным стоянием, всё же вышли на лёд. Другого выхода не было. Яков снова был в группе подрывников. Его рёбра ещё болели после аварии, каждое движение отдавалось тупой болью, но он не жаловался. Аня смотрела с борта, и сердце её обливалось кровью. Там, внизу, он казался таким маленьким, таким хрупким на фоне гигантских торосов. Он проваливался в студёную воду, прыгал по ропакам, тащил тяжёлые банки с аммоналом вместе со всеми. — Осторожнее! — кричала она, хотя знала, что он не слышит. Ветер уносил слова, разбивал их в ледяную крошку. Взрывы гремели один за другим. Грохот многократным эхом отражался от невидимых в снежной мгле скал, ледяные фонтаны взлетали в воздух, но когда дым рассеивался и снежная пыль оседала, становилось видно: эффект минимален. Небольшие ямы раскрошенного льда, которые тут же затягивались молодым нилосом, и новые трещины, которые вели в никуда. — Бесполезно, — констатировал Воронин, глядя на результаты. — Аммонала жалко, а толку — чуть. — Может, ещё? — спросил подрывник, весь мокрый, с сосульками на усах. — Нет, — покачал головой капитан. — Хватит. Беречь надо. Кто знает, сколько мы ещё тут простоим. Люди возвращались на борт — злые, усталые, разочарованные. У многих руки были в крови от острых льдин, одежда промокла насквозь, лица обветрены до красноты. Воронин хмурился, уходя в рубку, Лисин метался по мостику, требуя новых действий, но его уже никто не слушал. Ночью Аня и Яков встретились в трюме. Здесь было теплее, чем в каютах — рядом проходили паровые трубы, и воздух прогревался до сносных градусов. Они устроились на груде старых канатов, пахнущих смолой и морем, и Аня перевязывала ему ссадины на руках. Яков морщился, но терпел. — Больно? — спрашивала она, осторожно смазывая глубокую царапину йодом. — Немного, — признавался он. — Ерунда, заживёт. — Герой, — улыбнулась она, завязывая бинт. — Какой там герой, — отмахнулся он. — Просто делаю, что должен. Она закончила перевязку и прижалась к нему, положив голову на плечо. Яков гладил её по голове, перебирал волосы, выбившиеся из косы, пахнущие снегом и холодом. — Я не сдамся, — сказал он тихо, глядя куда-то в темноту трюма. — Даже если придётся пробивать лёд голыми руками. Разве что капитан прикажет отставить. — Я знаю, — ответила она. — И я с тобой. Что бы ни случилось. Они долго сидели так, в тепле и тишине, а вокруг них гудели машины, и где-то далеко скрежетали льдины, трущиеся о борт, и снег всё падал и падал за бортом, заметая следы, надежды, время. Утром девятнадцатого октября метель усилилась. Ветер завывал в снастях так, что казалось, сама Арктика поёт свою погребальную песню. Снег валил стеной. «Заря» стояла во льдах, как вкопанная, и никто уже не надеялся на скорое освобождение. В одиннадцатом часу утра, когда большая часть команды находилась в столовой, раздался удар. Не такой, как обычно, когда судно врезается в льдину, — глухой, тяжёлый, подземный, от которого содрогнулось всё судно, от киля до клотика. Люди попадали с лавок, посуда со звоном посыпалась на пол. Нина, сама разносившая чай, едва удержалась на ногах, ухватившись за переборку. — Что это?! — закричал кто-то. Аня, сидевшая с Яковом за своим обычным столиком, вскочила. Яков рванул к выходу, она за ним. На палубе творилось что-то невообразимое — судно кренилось, скрежетало, стонало. Снежная круговерть скрывала всё, но сквозь вой ветра слышались крики снизу, из трюма. — Авария! — заорал чей-то голос из люка. — Шпангоут сломан! Вода! Яков бросился вниз, Аня — за ним. В трюме было темно, только тусклый свет фонарей выхватывал из тьмы перекошенные лица людей. Тонкин, стоя по колено в ледяной воде, ощупывал борт. — Третий шпангоут, левый борт, — глухо сказал он. — Разошёлся по сварному шву. Вода хлещет — еле успеваем откачивать. Яков подошёл ближе, всмотрелся в темноту. Даже в скудном свете было видно: борт повело, металл треснул, и в трюм поступала вода. Пока немного, но если трещина пойдёт дальше... — Подкрепления ставить надо, — сказал он Тонкину. — Брусья, упоры. И откачивать круглосуточно. — Знаю, — огрызнулся механик. — Без тебя разберёмся, Штольман. Но в голосе его не было злости — только усталость и отчаяние. Наверх, в рубку, уже доложили. Воронин, услышав новости, побелел, но вида не подал. Он стоял у карты, вцепившись в её край, и смотрел куда-то сквозь стены, сквозь метель, сквозь льды. — Сколько мы ещё продержимся? — спросил Лисин, влетевший в рубку. — Не знаю, — ответил Воронин, не оборачиваясь. — Может, неделю. Может, месяц. Если трещина пойдёт дальше — сутки. Разведку бы самолетом, да ресурса нет. — Что вы предлагаете? — Я предлагаю, — медленно сказал капитан, — готовиться к зимовке. Потому что дальше мы не пойдём. Ледоколы ушли. Самолет не исправен. По радио сказали, что ближайший к нам самолет Бабушкина на ремонте. Поэтому ни разведки, ни эвакуации не будет. Лисин хотел что-то возразить, но Воронин повернулся к нему, и тот замолчал. Взгляд капитана был страшен — в нём горела такая усталость и такая решимость, что спорить было бесполезно. — Идите, Кирилл Владимирович, — тихо сказал Воронин. — Мне нужно думать. Вечером Аня и Яков сидели в кают-компании. Было тихо, только слышно было, как завывает ветер в вентиляции да где-то внизу, в трюме, стучат помпы, откачивая воду. Аня разложила на столе карты, Яков показывал ей маршруты своих полётов на Аляске — рассказывал, чтобы отвлечься, чтобы не думать о том, что их ждёт. — Вот здесь, — он водил пальцем по пожелтевшей бумаге, — мы летали над хребтом Брукса. Красиво, но опасно. Ветра такие, что самолёт швыряет, как щепку. Один раз чуть в скалу не врезались — еле вывернул. — А здесь? — спросила Аня, указывая на точку у побережья. — Здесь я чуть не разбился, — признался Яков. — Двигатель отказал на взлёте. Пришлось садиться прямо в тундру. Хорошо, место ровное попалось. Если бы в сопки — конец. — И часто у тебя отказывали двигатели? — спросила Аня с тревогой. — Не часто, — улыбнулся Яков. — Но в Арктике самолёты быстро стареют. Мороз, перепады температур, соль... Всё это убивает металл. И людей тоже, если честно. Аня слушала, положив голову ему на плечо. Байкал, как всегда, дремал у ног, изредка вздрагивая во сне и повизгивая — наверное, ему снилась охота на зверя. — Ты столько пережил, — сказала она тихо. — И всё равно остался таким... таким хорошим. Не озлобился, не очерствел. — Потому что знал, — ответил Яков, глядя на неё, — что рано или поздно встречу тебя. Судьба берегла меня для тебя. — И я для тебя, — прошептала Аня. Они поцеловались, и в этот момент им было всё равно, что там, за бортом, воет пурга и трещат льды, и что корабль дал течь, и что до чистой воды — двадцать миль непроходимых торосов. Утром двадцатого октября метель немного стихла, но снег продолжал валить — ровный, густой, нескончаемый. На горизонте, насколько можно было разглядеть сквозь белую пелену, угадывалась тёмная глыба — остров Колючин. Неприветливая обрывистая скала поднималась бугром прямо из моря, чёрная на фоне белых льдов. И льды, медленно дрейфуя, несли «Зарю» прямо на неё. На мостике собрались все. Воронин, Лисин, штурман Марков, Аня. Марков, любимец команды, пожилой, с добрым морщинистым лицом и вечно замёрзшими усами, разводил руками: — Направление дрейфа неясно. Если понесёт южнее, между островом и берегом — попадём прямо в ворота Колючинской губы. А оттуда выбраться почти невозможно. Засосёт, как в воронку, и всё — до весны. — Анна Ивановна? — обернулся Воронин. Аня подошла к карте, сверилась со своими записями. Руки её дрожали — не от холода, от напряжения и ответственности: — Ветер устойчивый, норд-вест. Дрейф идёт на юго-восток. Шансы, что пронесёт севернее — пятьдесят на пятьдесят. — Пятьдесят на пятьдесят! — взорвался Лисин. — Вас чему в институте учили? Я так могу и монетку подбросить, тоже будет пятьдесят на пятьдесят. Мы не можем полагаться на случай! Что предлагаете? — Только взрывы и молитву, — устало ответил Воронин. — Другого не дано. Лисин дёрнулся, как от пощёчины: — Вы советский человек, Владимир Ильич! Молиться нам предлагаете? Бога нет! Есть наука, техника, воля партии! — А есть ещё Арктика, — спокойно ответил Воронин. — И она здесь главная. Хоть вы, Кирилл Владимирович, обругайтесь. Тут не партия, тут природа. Лисин побагровел, но сдержался. Вместо этого он повернулся к Якову, стоявшему у входа в рубку с перевязанной рукой и тёмными кругами под глазами: — Штольман! Немедленно готовьте самолёт к вылету! Нужна разведка, нужно точно знать курс! Яков шагнул вперёд, и Аня увидела, как он побледнел: — Невозможно, Кирилл Владимирович. Самолёт разбит, вы же знаете. Двигатель не запустить, поплавков нет. Даже если чудом поднять в воздух — сесть не сможем. — Можно! — закричал Лисин. — Почините! Валавин — механик, он должен уметь! Я приказываю! — Кирилл Владимирович, — вмешался Воронин, повышая голос, — вы не понимаете. Самолёт не подлежит восстановлению в полевых условиях. Это вам не велосипед починить. Я запрещаю даже пытаться. — Вы не можете мне запретить! — взвизгнул Лисин. — Я начальник экспедиции! Отвечаю за всё перед Москвой! Штольман, выполняйте приказ, или я буду считать это саботажем и вредительством! Яков посмотрел на Воронина. Тот едва заметно покачал головой — не делай этого. Но Яков знал: если он откажется, Лисин использует это против него, против Ани. Найдёт способ обвинить в трусости, в нежелании помогать экспедиции. А с его, Якова, положением иностранца это могло кончиться очень плохо. — Я попробую, — сказал он тихо. — Но если разобьюсь — вы будете отвечать. — Делайте! — рявкнул Лисин. — Отвечу, если потребуется. Аня бросилась к Якову, схватила его за руку: — Яша... — Всё будет хорошо, — он поцеловал её наскоро, прижался губами к её лбу. — Я вернусь. Жди. — Обещаю, — прошептала она. На палубе, под непрекращающимся снегопадом, люди в авральном порядке пытались привести самолёт в порядок. Валавин, ругаясь сквозь зубы, кое-как залатал самые страшные повреждения, наскоро укрепил поплавки досками и проволокой. Мотор чихал, кашлял, но заводиться не хотел. — Не полетит! — крикнул он Лисину. — Сдох мотор! Слышите, не тянет! — Заводите! — заорал Лисин в ответ. — Любым способом! Грейте, колдуйте, но заведите! Один раз еще слетает. Дальше в ремонт. Через три часа, ценой невероятных усилий, мотор всё же завёлся. Он работал с перебоями, чихал, глох, но работал. Яков забрался в кабину. Аня подбежала к нему, прижалась лицом к заледеневшему стеклу фонаря. — Яша... Яша, милый... Он улыбнулся ей сквозь стекло, поднял руку в перчатке, прощаясь. Мотор взревел. Самолёт побежал по неровному льду, подпрыгивая на каждой кочке, проваливаясь в снег, едва не зарываясь в торосы. Аня зажмурилась. Когда она открыла глаза, «Ш-2» был в воздухе — чудом, на тоненькой ниточке, на пределе возможностей. Самолёт скрылся в снежной мгле. Аня стояла на палубе, не чувствуя холода, и смотрела в небо, откуда сыпал и сыпал проклятый снег. Байкал, прижавшийся к её ногам, жалобно скулил. Через десять минут, показавшихся вечностью, самолёт появился снова. Он вывалился из снежной пелены, как подбитая птица, — кренясь, теряя высоту, с воющим на пределе мотором. Шёл на посадку, и сразу было видно — что-то не так. Слишком круто, слишком быстро, слишком страшно. Удар о лёд — страшный, ломающий, разрывающий тишину. Самолёт подскочил, перевернулся на бок, пропахал крылом снег и замер, неестественно задрав хвост. Аня закричала и бросилась к трапу. Она бежала по льду, проваливаясь в снег, падая, поднимаясь, не чувствуя боли. Впереди неё уже бежали матросы с носилками, с баграми, с топорами, всё, что могло пригодиться. Когда она добежала, Якова вытаскивали из разбитой кабины. Лицо его было залито кровью, глаза закрыты. — Живой! — крикнул кто-то. — Дышит! Тащите носилки! Его положили на носилки. Аня упала рядом на колени прямо в снег, взяла его руку — безжизненную, холодную, в крови: — Яша... Яшенька... Он открыл глаза. В них было страдание, но сквозь боль пробивалась улыбка: — Я же обещал... вернуться... Прохода дальше нет. Везде льды. У него были сломаны рёбра, минимум три, а может, и больше. Лицо иссечено осколками. На борту начался ад. Якова унесли в лазарет, доктор Никитин колдовал над ним, Аня не отходила ни на шаг. А Лисин метался по мостику, сжимая кулаки, и лицо его перекашивала ярость. — Самолёт! Что с самолётом?! — орал он на всех, кто попадался под руку. — Разбит вдребезги, — доложил Валавин, сам едва держась на ногах от усталости и злости. — Восстановлению не подлежит. Даже на запчасти и то только в переплавку их. — Штольман! — заорал Лисин. — Я посажу его в тюрьму! За порчу государственного имущества! За саботаж! За вредительство! Он нарочно разбил самолёт, чтобы сорвать экспедицию! Воронин, стоявший у окна рубки и смотревший на метель, медленно повернулся. Взгляд его был таким тяжёлым, что Лисин попятился: — Ещё одно слово, Кирилл Владимирович, и я вас ссажу на ближайшую льдину. Клянусь богом, в которого вы не верите. Штольман рисковал жизнью по вашему дурацкому приказу. Вы его послали на верную смерть. И если он умрёт, то вы будете однозначно убийцей. Убирайтесь с мостика, пока я не сказал чего похуже. Лисин вышел, бледный от ярости, но в глазах его горел недобрый огонь. Он спустился в радиорубку и через полчаса отправил в Москву, в Главсевморпуть, зашифрованную радиограмму: «Считаю необходимым доложить о вопиющем факте вредительства со стороны американского пилота Штольмана Я.П., нанятого для обслуживания экспедиции. Проявив халатность и, по моему убеждению, злой умысел, Штольман умышленно вывел из строя самолёт, совершив аварийную посадку, приведшую к полному уничтожению государственного имущества. Прошу санкционировать арест Штольмана по возвращении и привлечение к ответственности. Начальник экспедиции Лисин». Ответ пришёл через два часа — короткий, сухой, казённый: «Ваша информация принята к сведению. Продолжайте выполнение задач экспедиции. Главсевморпуть». Лисин перечитывал радиограмму снова и снова, и лицо его становилось всё мрачнее. Принята к сведению. Продолжайте. Его обвинения, его ярость, его требования — всё разбилось об эту равнодушную, бюрократическую фразу. В Москве было не до него. Там были свои заботы, свои игры, свои расклады. А он здесь, во льдах, с разбитым самолётом и раненым лётчиком, — и никто не спешит на помощь. Весь день команда была в напряжении. Льды медленно, но верно несли «Зарю» к чёрной скале, выраставшей из снежной мглы. Воронин не отходил от бинокля, хотя в такой снегопад бинокль был бесполезен. Марков поминутно сверялся с картами, вычислял, прикидывал, чертыхался. Аня почти не отходила от Якова. Он лежал в лазарете, перевязанный, бледный, с заострившимися чертами лица. Байкал устроился у него в ногах и не покидал своего поста ни на минуту. — Дурак ты, — шептала Аня, гладя его по щеке. — Зачем вообще полетел... — Зато выполнил приказ и доказал, что могу, — отвечал он, сжимая её руку. — А сейчас ты рядом. — Если ты ещё раз так сделаешь... Как мальчишка... Что я буду без тебя делать? Я же умру от горя. — Не сделаю, — обещал он. — Теперь не сделаю. Самолёта больше нет, так что не на чем летать. Она улыбнулась сквозь слёзы и поцеловала его в лоб. Вечером, когда стемнело (хотя темнота в этой снежной круговерти мало отличалась от дня), ветер начал медленно разворачивать льды. Воронин, не отходивший от бинокля, вдруг встрепенулся: — Кажется... кажется, проносит севернее! Все, кто был на мостике, замерли, вглядываясь в белую мглу. Ничего не было видно, но опытный капитан чувствовал движение, читал его по каким-то своим, неведомым другим приметам. — Точно, — сказал он через полчаса. — Проносит. Нас несёт севернее острова. По судну пронёсся вздох облегчения. Кто-то перекрестился, кто-то выругался счастливо, кто-то просто сел на пол, потому что ноги подкосились. Ночью «Заря» проходила мимо острова Колючин. В кромешной тьме, среди грохочущих льдов, под вой ветра и нескончаемый снегопад, это было похоже на чудо. Аня и Яков стояли на палубе — он, поддерживаемый ею, бледный, перебинтованный, с трудом стоящий на ногах, но не пожелавший оставаться в лазарете в такой момент. Байкал, закутанный в старый свитер, дрожал у них в ногах, но не скулил. — Смотри, — сказала Аня, показывая на едва различимую во тьме чёрную громаду, проплывающую мимо. — Пронесло. Пронесло, Яша. — Пронесло, — согласился он, прижимая её к себе здоровой рукой. — Значит, не зря мы всё это пережили. — Яша, — она повернулась к нему, глядя в его глаза, в которых отражались редкие огоньки судна, — если зазимуем... я не боюсь. Совсем не боюсь. Потому что ты рядом. — Мы выберемся, — ответил Штольман. — Обязательно выберемся. Они стояли обнявшись, глядя, как тает во тьме чёрная громада Колючина, как снег заметает их следы на палубе, как где-то вдалеке, за горизонтом, брезжит смутная надежда на чистую воду. Впереди было неизвестно что — может быть, Берингов пролив, а может быть, долгая зимовка.