Белые дни

Время в яранге текло иначе, чем во внешнем мире. Там, за стенами из оленьих шкур, солнце кружило над горизонтом, заходя совсем ненадолго, и темные ночи сменялись белыми днями без единой тени, без единой передышки. Здесь же, в полумраке, освещённом лишь колеблющимся язычком жирника, время остановилось вовсе. Яков давно сбился со счёта — сколько прошло с той ночи, когда он сжёг «Полярную звезду»? Три дня? Пять? Десять? Он не знал. Он знал только одно: Аня всё ещё не пришла в себя. Она лежала на шкурах, укрытая до подбородка, и лицо её, заострившееся, почти прозрачное, казалось вырезанным из старой слоновой кости. Жар то отступал, и тогда дыхание становилось ровным, почти спокойным, то накатывал снова — и Аня начинала метаться, сбрасывать одеяла, плакать. В такие минуты Яков прижимал её к себе, удерживая, чтобы не навредила себе, и шептал в ответ — не слова даже, а звуки, успокаивающие, монотонные, как шум прибоя. Он почти не спал. Старик предлагал сменить его, но Яков отказывался — мягко, но непреклонно. Он не мог объяснить этому молчаливому человеку, что боится: если он отойдёт хотя бы на час, если выпустит её руку, тонкая нить, связывающая Аню с этим миром, оборвётся. Яков не верил в это разумом — разумом он понимал, что его присутствие не удержит её, если тело решит сдаться. Но где-то глубже, в том слое души, где жили мамины сказки и детские молитвы, он верил: пока он держит её, она не уйдёт. Сегодня жар снова усилился. Яков почувствовал это, едва открыв глаза после короткого, провального забытья. От Ани исходил сухой, нездоровый жар, кожа на лбу и щеках горела, губы пересохли и потрескались. Штольман поднялся, размял затёкшие плечи и принялся за привычные, ставшие почти ритуальными действия. Сначала — отвар. Старик научил его: горсть сушёных трав, которые здесь называют «оленьим корнем», щепотка какой-то горькой коры, несколько ягод можжевельника. Всё это нужно залить талой водой и долго томить у края очага, пока жидкость не потемнеет и не начнёт пахнуть летней тундрой — терпко, горьковато, но с едва уловимой сладостью. Яков двигался по яранге бесшумно, как учил старик: здесь не любят резких движений и громких звуков, здесь всё делается медленно, с уважением к огню и духам. Когда отвар был готов, он перелил его в пиалу, подул, остужая, и вернулся к Ане. Опустился на колени, приподнял её голову — осторожно, помня о ране на виске, которую старик каждый день промывал и смазывал медвежьим жиром. Аня не открыла глаз, но губы её чуть дрогнули, когда край пиалы коснулся их. — Пей, родная, — прошептал Яков. — Пей. Это невкусно, но надо. Она глотнула — раз, другой, третий. Большая часть пролилась, потекла по подбородку, но немного попало внутрь. Яков вытер её губы краем чистой тряпицы и снова опустил голову на свёрнутую кухлянку, служившую подушкой. Потом пришло время самого трудного. Старик объяснил: когда жар особенно силён, нужно обтирать тело тёплой водой с уксусом — или с тем, что его заменяет. В яранге нашлась бутылочка с мутной, пахнущей кислым жидкостью, которую старик добывал из каких-то кореньев. Яков развёл её в талой воде, смочил тряпицу и откинул одеяло. Аня лежала обнажённая. Старик сам раздел её в первый день, чтобы промёрзшая одежда не тянула тепло, и с тех пор Яков сам ухаживал за ней — потому что больше было некому, и потому что он не мог доверить это никому другому. Даже старику. Это было странное чувство. Яков видел её обнажённой впервые — не в порыве страсти, не в миг близости, о которой они оба мечтали и которую все откладывали до лучших времён. Он видел её тело не как мужчина, а как... как садовник видит редкий, драгоценный цветок, который нужно спасти от мороза. Худоба — за эти дни она стала ещё тоньше, рёбра проступали под кожей, как у ребёнка. Синяки — на плечах, на бёдрах, на груди, следы падения в расщелину. Яков обтирал её тело тёплой, пахнущей кислым тряпицей, и его движения были медленными, бережными, почти благоговейными. Он касался её кожи — горячей, сухой, — и чувствовал, как внутри поднимается волна нежности, такой острой, что перехватывало горло. Не желание. Не страсть. А что-то большее. «И с невестою своей обвенчался Елисей...» Мама читала ему эти строки, как и многие другие, долгими вечерами, при свете керосиновой лампы. Он лежал на печи, смотрел на огонь и представлял себе эту царевну — в белом платье, с распущенными волосами, спящую в прозрачном гробу посреди тёмного леса. Ему было страшно и сладко одновременно. Он не понимал тогда, почему Елисей не побоялся идти за ней на край света, почему спрашивал у солнца, у месяца, у ветра. Теперь понимал. Теперь он сам был тем королевичем. Только гроб был не хрустальный, а ледяной — ледяная пустыня, ледяная расщелина, ледяное беспамятство. И царевна его была не в белом платье, а обнажённая, измученная, с синяками на рёбрах и запёкшейся кровью в волосах. Но от этого Аня не становилась менее прекрасной. Напротив. В этой беззащитности, в этой хрупкости было что-то, от чего у него щемило сердце. Штольман обтёр её лицо, очень осторожно, обходя рану на виске. Лоб, скулы, подбородок. Шею — тонкую, с голубоватыми жилками. Плечи — острые, с выступающими ключицами. Руки — все еще исцарапанные, с обломанными ногтями. Он в который раз вложил свою ладонь в её — пальцы были горячими и безвольными — и вдруг вспомнил, как она играла Рахманинова, и суровые полярники плакали, не стесняясь слёз. — Анечка, — прошептал Яков. — Ты только вернись. Я без тебя не смогу. Он не знал, слышит ли она. Но верил: слышит. Штольман закончил обтирание, снова укрыл её оленьими шкурами и сел рядом, прислонившись спиной к деревянной стойке яранги. Взял её руку, положил себе на колено, накрыл своей ладонью. Байкал подполз ближе, лёг у его ног, положил голову на лапы. В яранге было тихо. Только огонь потрескивал в жирнике да ветер шуршал снаружи, словно перебирал невидимые страницы. Яков смотрел на лицо Ани — бледное, заострившееся, с тёмными кругами под глазами, — и думал о том, что будет, если она не проснётся. Раньше эта мысль вызывала у него ужас, панику, желание что-то делать, бежать, бороться. Теперь она приносила странный, горький покой. Яков вдруг понял с пугающей ясностью: если она умрёт, он не уйдёт отсюда. Не потому, что некуда идти. Не потому, что боится Лисина или НКВД. А потому, что без неё жить незачем. Он ляжет рядом с ней, обнимет её — вот так, как сейчас, — и останется здесь. Пусть старик уходит, пусть Байкал воет, пусть Коробейников ищет. Он не бросит её. Никогда. Ни в жизни, ни в смерти. Эта мысль не испугала Якова. Напротив — она принесла облегчение. Словно он наконец нашёл ответ на вопрос, который мучил его всю жизнь: зачем он живёт? Раньше он думал — ради неба. Ради полёта. Ради свободы. А оказалось — ради неё. И если её не станет, то и небо ему не нужно. И свобода не нужна. Яков поднёс её руку к губам, поцеловал пальцы — один за другим, как делал это в ту первую ночь, когда нашёл её в яранге. — Спи, родная, — прошептал он. — Спи и поправляйся. А я подожду. Я умею ждать. Я всю жизнь ждал тебя, только не знал об этом. Огонь в жирнике колыхнулся, словно в ответ. Яков закрыл глаза и провалился в сон — неглубокий, тревожный, но всё-таки сон. Рука Ани лежала в его ладони, тёплая, живая. Рядом дышал Байкал. Старик где-то в углу перебирал ремни упряжи и тихо напевал свою бесконечную песню. Старик ушёл ещё затемно. Он просто поднялся, натянул кухлянку, буркнул что-то про силки на песца и выскользнул за полог. Яков остался один. Он сидел у очага, привалившись спиной к деревянной стойке, и смотрел, как пламя лижет закопчённый котёл с остатками вчерашней похлёбки. В углу, на грубо сколоченном помосте, застеленном оленьими шкурами, лежала Аня. Она не шевелилась. За эти дни — он уже сбился со счёта, сколько их прошло, — он научился различать малейшие оттенки её дыхания. Вот сейчас оно было ровным, но слишком тихим, словно она уходила куда-то глубоко внутрь себя, в те тёмные подвалы сознания, куда не добраться ни словами, ни прикосновениями. Яков поднялся, подошёл, поправил сползшее одеяло. Коснулся её лба — всё ещё горячий, но уже не пылающий, как в первые дни. Жар держался, не отпускал, тлел в ней, как торфяной пожар под снегом. Штольман вернулся к очагу и сел, обхватив колени руками. Мысли текли вяло, как талая вода. Он думал о том, что старик начинает беспокоиться — Яков видел это по тому, как тот всё чаще замолкал на полуслове, как подолгу смотрел на Аню, а потом переводил взгляд на него, Якова, и в этом взгляде читалось что-то, похожее на жалость. Не к Ане — к нему. И от этого становилось ещё страшнее. Байкал, лежавший у входа, вдруг поднял голову и насторожил уши. Через мгновение Яков услышал то же, что и пёс: скрип снега под чьими-то шагами, негромкое покашливание, шорох откидываемого полога. В ярангу вошёл Тынатваль. Яков узнал его сразу, хотя видел до этого лишь однажды — там, на льдине, когда они с Аней тайком привезли доктора Никитина к умирающему мальчику. Тогда старый чукча запомнился ему суровым, молчаливым, с прямой спиной и глазами, в которых отражалась вся бескрайняя тундра. Сейчас он был таким же. Время в этих краях не текло, а застывало в людях, делая их похожими на выветренные скалы. Тынатваль был одет в дорожную кухлянку из тёмного оленьего меха, расшитую по подолу белым подшейным волосом — узор, напоминающий следы песца на снегу. На ногах — камусы из нерпичьей шкуры, перетянутые у щиколоток сыромятными ремешками. В руке он держал посох — длинный, отполированный до блеска, с навершием из резной кости, изображавшим не то птицу, не то рыбу, не то зверя, каких не бывает на земле. От него пахло дымом, морозом и чем-то ещё — терпким, травяным, как от старого шамана, знающего то, чего не знают другие. Он остановился у входа, окинул ярангу медленным, внимательным взглядом. Задержался на Байкале — пёс не зарычал, только насторожился, признавая гостя. Потом перевёл взгляд на Якова, кивнул — сдержанно, с достоинством. И наконец посмотрел на Аню. — Я слышал, — сказал он глухо, и голос его прозвучал как шум далёкого прибоя. — Капитан мне говорил. Она жива. — Жива, — ответил Яков. — Но не просыпается. Тынатваль подошёл к ложу, опустился на колени — не кряхтя, легко, словно тело его было сделано не из старых костей, а из молодого дерева. Долго смотрел на Аню, и лицо его, иссечённое морщинами, оставалось неподвижным. Только глаза — тёмные, глубокие, как омуты, — что-то искали в её чертах. Потом он полез за пазуху и достал небольшой свёрток. Замша, старая, засаленная, перетянутая жилой. Тынатваль развернул его медленно, бережно, как разворачивают то, что хранилось десятилетиями. В свёртке лежала куколка. Она была маленькая — умещалась в ладони. Сшита из кусочков меха разного цвета: тёмно-коричневого, почти чёрного, и светлого, желтоватого, как осенняя тундра. Личико — круглая пластинка из выделанной кожи, на которой цветными нитками были вышиты глаза (две голубые бусины), нос (крошечный стежок) и рот (красная нить, изогнутая в полуулыбке). Вокруг головы — пучок волос, перехваченных жилой, и в них запутались крошечные перышки — не то куропатки, не то какой-то мелкой птахи. Одета куколка была в крошечную кухляночку, сшитую из тех же мехов, что и одежда Тынатваля, и на поясе у неё висел игрушечный ножичек — костяной, с настоящим лезвием из обсидиана. Яков смотрел на неё, и что-то сжималось у него в груди. От куколки веяло временем. Не тем временем, что измеряется часами и календарями, а иным — тем, что живёт в старых вещах, передаваемых из рук в руки, от матери к дочери, от бабушки к внучке. Она пахла дымом, жиром, сушёными травами и ещё чем-то — едва уловимым, сладковатым, как запах детской макушки. — Это куколка моей старшей дочери, — сказал Тынатваль, и голос его дрогнул впервые. — Она играла с ней, когда была маленькой. Я сделал её сам, когда жена носила первого ребёнка. Вложил в неё дух предков, чтобы охраняла. Дочь выросла, родила пятерых детей. Все живы. Все здоровы. Куколка хранила её. Теперь дочь уехала на Большую землю. Он протянул куколку Якову. — Теперь пусть хранит твою женщину. Духи любят, когда им напоминают о детях. Дети ближе к ним, чем мы, старики. Эта куколка позовёт её душу обратно. Яков принял куколку. Она была почти невесомой, но в ладони лежала так, словно имела вес — не физический, а какой-то иной. Он смотрел на неё, и в голове крутилась мысль — горькая, самоироничная, отрезвляющая. «Вот мы и докатились. Яков Штольман, лётчик, инженер, гражданин Соединённых Штатов. Анна Иванова, метеоролог, воспитанная на диалектическом материализме. Мы измеряли магнитные поля, вычисляли координаты, читали лекции о строении атмосферы. А теперь я сижу в яранге на краю мира и держу в руках тряпичную куклу, надеясь, что она спасёт мою женщину. Здесь во что угодно поверишь. В духов. В жертвы. В куколок. Потому что больше верить не во что». Но он ничего не сказал вслух. Только кивнул, принимая дар. — Спасибо, — сказал он. — Я... я не знаю, как благодарить. — Не надо, — Тынатваль поднялся. — Ты спас моего внука. Она спасла. Долг платежом красен, как говорят ваши. Пусть куколка сделает то, что не смогли сделать доктора. Он постоял ещё мгновение, глядя на Аню, потом повернулся и вышел — так же молча, как вошёл. Полог опустился, и в яранге снова стало тихо. Яков остался один. Он смотрел на куколку в своей руке, и вдруг ему показалось, что она смотрит на него в ответ — бусинки-глаза поблёскивали в свете жирника, словно живые. Он тряхнул головой, отгоняя наваждение, и подошёл к Ане. Она лежала всё так же неподвижно, но дыхание, кажется, стало чуть глубже. Или ему только хотелось так думать. Яков опустился на колени, взял её руку — горячую, безвольную — и вложил в неё куколку. Пальцы Ани не сомкнулись, но он придержал их своей ладонью, прижимая маленькое меховое тельце к её груди. — Вот, Анечка, — прошептал он. — Это тебе от старого друга. Пусть она тебе поможет. Пусть позовёт тебя обратно. Он сидел так долго — держа её руку с куколкой, прижатой к сердцу, и слушая, как потрескивает огонь. Байкал подполз ближе, лёг рядом, положил голову на лапы и вздохнул — по-собачьи, глубоко и шумно. Где-то снаружи, в белой бесконечности, Тынатваль уходил по своим делам, оставляя за спиной ярангу, в которой только что совершилось маленькое чудо. Не громовое, не ослепительное, а тихое, почти незаметное — чудо человеческой веры, передаваемой из рук в руки вместе с кусочком меха и бусинками-глазами. Яков не знал, сработает ли это. Он вообще перестал что-либо знать в последние дни. Но он чувствовал: что-то изменилось. Может быть, в нём самом. Может быть, в воздухе, который стал чуть теплее. Может быть, в том, как Байкал перестал скулить по ночам. Аня не просыпалась. Но куколка лежала у её груди, и бусинки-глаза смотрели в темноту яранги, словно ждали чего-то. Или кого-то. Яков закрыл глаза и стал ждать вместе с ними. ——— Сначала была темнота. Глухая, вязкая, без единого проблеска. Аня висела в ней, как муха в янтаре, не чувствуя ни тела, ни времени, ни себя. Она не помнила, кто она. Не помнила, откуда. Только смутное, ускользающее ощущение, что где-то там, за этой чернотой, осталось что-то важное. Что-то, ради чего стоит вернуться. А потом в темноте появился свет. Он пробился не сразу — сначала тонкой, дрожащей нитью, словно солнечный луч просочился сквозь неплотно задёрнутую занавеску. Потом разлился шире, теплее, и тьма начала отступать, сворачиваться, как сворачивается утренний туман под дыханием зари. Аня потянулась к этому свету всем своим существом — и вдруг почувствовала, что у неё есть тело. Маленькое, лёгкое, в ситцевом платьице, босые ноги щекочет трава. Она стояла в саду. Сад был старый, запущенный, но оттого ещё более прекрасный. Липы, такие огромные, раскидистые, с тёмными, морщинистыми стволами — стояли по краям, и в их густой листве гудели пчёлы. Яблони, корявые и приземистые, протягивали ветви, усыпанные мелкими, ещё зелёными плодами. Под ногами стелилась трава — настоящая, луговая, с белыми звёздочками ромашек и жёлтыми головками одуванчиков. Воздух пах мёдом, нагретой листвой и чем-то ещё — сладким, неуловимым, как запах маминых духов. Аня сделала шаг, другой. Трава была прохладной и влажной — видно, недавно прошёл дождь, и капли ещё блестели на листьях. Она шла по саду, и всё вокруг казалось ей знакомым и незнакомым одновременно. Вот старая скамейка под липой — деревянная, с облупившейся зелёной краской. Вот куст жасмина, усыпанный белыми цветами, от которых шёл густой, пряный аромат. Вот дорожка, посыпанная мелким гравием, уходящая куда-то вглубь, к дому, которого она ещё не видела, но уже чувствовала — там, за яблонями. Она пошла по дорожке, и гравий приятно покалывал босые ступни. Ей было года три или четыре — она не знала точно, но чувствовала себя именно так: маленькой, лёгкой, беззаботной. Мир вокруг был огромным, но не пугающим. Он был полон звуков, запахов, красок, и она впитывала их всем своим существом, как губка. Где-то далеко, за деревьями, послышался голос. — Анечка! Аня! Она остановилась, прислушиваясь. Голос был женский, мягкий, с тёплыми, округлыми интонациями. Так зовут не чужих — так зовут только своих, родных, тех, кого любят больше всего на свете. — Анечка, иди сюда! Пора домой! Аня повернулась на голос и пошла — сначала медленно, потом быстрее, почти побежала. Ветки яблонь цеплялись за платье, но она не обращала внимания. Ей нужно было увидеть ту, что звала её. Ту, чей голос отзывался в груди странной, щемящей радостью. Она выбежала на небольшую поляну и замерла. Под старой липой, в кружевной тени листвы, стояла женщина. Высокая, стройная, в светлом платье с длинной юбкой. Тёмные волосы — густые, немного вьющиеся — были убраны в низкий пучок, но несколько прядей выбились и падали на плечи. Лицо — тонкое, с высокими скулами и мягкой линией подбородка, — показалось Ане смутно знакомым, словно она видела его когда-то очень давно, в другой жизни. Глаза у женщины были тёмные, глубокие, и в них светилась такая любовь, что у Ани перехватило дыхание. — Мама? — прошептала она, сама не зная, откуда взялось это слово. Женщина улыбнулась — и улыбка эта была как солнце, выглянувшее из-за туч. Она наклонилась, чтобы быть вровень с девочкой, и протянула руки. — Анечка, родная. Иди ко мне. Аня шагнула к ней — сначала робко, потом смелее, и наконец уткнулась лицом в тёплую, пахнущую травами и духами грудь. Мамины руки обняли её — крепко, но бережно, словно она была самой большой драгоценностью на свете. Аня зажмурилась, вдыхая этот запах, и ей показалось, что она вернулась домой. В тот дом, которого у неё никогда не было, но который она всегда искала. — Я скучала, — прошептала она, и слёзы потекли по щекам. — Я так скучала, мамочка. — Я знаю, маленькая, — мама гладила её по голове, перебирая спутанные волосы. — Я всегда с тобой. Даже когда ты меня не видишь. Даже когда не помнишь. Я здесь. Я никуда не уходила. Она отстранилась, заглянула Ане в лицо и вытерла слёзы с её щёк тёплой ладонью. Потом полезла в карман платья и достала что-то маленькое, завёрнутое в кружевной платочек. — У меня есть для тебя подарок, — сказала она. — Смотри. Она развернула платочек, и Аня увидела куклу. Самодельную, тряпичную — с личиком, вышитым цветными нитками, с глазами-бусинками, с крошечной кухляночкой из меха. Кукла была старенькая, потёртая, но от неё веяло таким теплом, что Аня сразу потянулась к ней. — Это твоя, — сказала мама, вкладывая куклу в её ладони. — Она будет беречь тебя. Всегда. Слышишь? Когда тебе будет страшно, когда ты будешь одна, когда покажется, что весь мир против тебя, — помни: у тебя есть она. И у тебя есть я. Я всегда рядом. Просто поверь. Аня прижала куклу к груди. Она подняла глаза на маму, и вдруг ей стало страшно — страшно, что сейчас всё исчезнет, растает, как утренний сон. — Мама, — прошептала она. — Не уходи. Пожалуйста. Не уходи больше. Мама улыбнулась, и в глазах её блеснули слёзы. — Я не уйду, Анечка. Я всегда буду здесь. Просто иногда я буду тихой. Иногда тебе будет казаться, что меня нет. Но ты помни: я есть. Я люблю тебя. И я жду. Когда ты будешь готова — ты меня найдёшь. А пока... Она наклонилась и поцеловала Аню в лоб. Поцелуй был лёгким, как крыло бабочки, но от него по всему телу разлилось тепло. — А пока спи, моя хорошая. Спи и набирайся сил. Ты нужна ему. Тому, кто ждёт тебя там, за порогом. Он хороший. Он тебя любит. И ты его любишь. Просто вспомни. Сад начал таять. Липы, яблони, жасмин — всё растворялось в мягком, золотистом свете, идущем неизвестно откуда. Мамино лицо тоже расплывалось, становилось прозрачным, но Аня не испугалась. Она прижимала к груди куклу и смотрела, как уходит видение, и чувствовала — не умом, а сердцем, — что это не навсегда. — Я вспомню, — прошептала она. — Обещаю. Свет стал нестерпимо ярким, а потом погас. И в наступившей тишине Аня открыла глаза. ——— Яков не заметил, как задремал. Он сидел, привалившись спиной к деревянной стойке яранги, и держал Аню за руку — ту самую, что сжимала куколку. Огонь в жирнике колыхался, отбрасывая на стены тени, и в этом полумраке время текло иначе — медленно, вязко, как остывающий жир. Штольман думал о чём-то далёком: о матери, о долеких вечерах, о том, как она читала ему и гладила по голове «Спи, Яшенька. Спи, мой дорогой сын. Утро вечера мудренее». Яков закрыл глаза — всего на минутку, — и сон накрыл его мягко, как одеялом. Проснулся он оттого, что Байкал тихо заскулил и лизнул ему руку. Яков открыл глаза и не сразу понял, что изменилось. Всё было как прежде: полумрак, потрескивание жирника, шорох ветра снаружи. И всё же что-то было иначе. Он повернул голову — и замер. Аня смотрела на него. Глаза её были открыты. Впервые за много дней — открыты. Они казались огромными на исхудавшем лице, и в них, в этих глазах, ещё не было осмысленности — только смутное, удивлённое внимание, с каким младенец разглядывает новый, незнакомый мир. Зрачки расширены, ресницы дрожат. Она не шевелилась, только смотрела — на него, на Байкала, на стены яранги, на огонь. — Аня, — выдохнул Яков, и голос его сорвался. — Анечка. Ты меня слышишь? Она перевела взгляд на него — медленно, словно каждое движение давалось ей с огромным трудом. Смотрела долго, изучающе, как смотрят на что-то не на чужое, а на забытое, что нужно вспомнить заново. Потом её губы дрогнули, приоткрылись, но из горла не вырвалось ни звука. Только слабое, сиплое дыхание. Она попыталась приподняться и тут же сморщилась от боли в виске, схватилась за голову. Куколка выпала из её ослабевших пальцев и упала на шкуры. Аня посмотрела на неё, и в глазах мелькнуло что-то — узнавание? испуг? — а потом она схватила куклу, прижала к груди и свернулась калачиком, как маленький зверёк, ищущий защиты. Взгляд её заметался по яранге, остановился на Байкале, потом на Якове, и в нём плескался страх — не панический, не истеричный, а тихий, глубинный, как вода в чёрной полынье. — Тише, тише, — Яков поднял руки, показывая открытые ладони. — Не бойся. Я не сделаю тебе ничего плохого. Я свой. Помнишь? Яков. Яша. Мы вместе были на «Заре». На льдине. Он осёкся. Аня смотрела на него непонимающе — как ребёнок, которому говорят на чужом языке. Ни тени узнавания. Ни проблеска памяти. Только страх и эта куколка, прижатая к груди, как единственное, что имело смысл в этом чужом, пугающем мире. Старик, почуяв неладное, уже подошёл и опустился рядом. Долго смотрел на Аню, что-то шептал на своём языке — не то молитву, не то заклинание. Аня перевела взгляд на него, и страх в её глазах стал глубже. Она отодвинулась, забилась в угол ложа, прикрываясь куколкой, как щитом. — Что с ней? — спросил Яков, и голос его прозвучал глухо, словно из-под снега. — Почему она так смотрит? Почему молчит? Старик не отвечал. Он поднялся, подошёл к очагу, бросил в огонь щепотку каких-то трав. Пламя вспыхнуло ярче, наполнив ярангу горьковатым, дымным ароматом. Только потом он повернулся к Якову, и лицо его — впервые за всё время — выражало не спокойную мудрость, а глубокую, почти суеверную тревогу. — Духи забрали её, — сказал он наконец. — Почти всю. То, что вернулось, — малая часть. Та, что была с ней всегда, с самого начала. Настоящая. Но она маленькая. Как ребёнок. Она не говорит, потому что не помнит слов. Она боится, потому что мир для неё чужой. Она не знает тебя. Она не знает себя. Яков смотрел на Аню. Она сидела, сжавшись в комочек, прижимая куколку к груди, и взгляд её блуждал по яранге — от огня к стенам, от стен к Байкалу, от Байкала к нему. В этом взгляде не было ненависти, не было агрессии, только растерянность и тихий, детский испуг. Так смотрит потерявшийся ребёнок, который не помнит ни своего имени, ни адреса, ни лиц родителей, но помнит одно: где-то есть дом, и его нужно найти. — Она... она что, навсегда такая? — выдохнул Яков. Старик покачал головой. — Не знаю. Духи редко отдают то, что взяли. Но она сильная. Я вижу: в ней ещё много жизни. Может быть, вырастет снова. Если ты поможешь. Яков перевёл взгляд на Аню. Она всё ещё смотрела на него — изучающе, настороженно, но уже без прежнего ужаса. Куколка была прижата к груди, и пальцы её, тонкие и бледные, сжимали маленькое меховое тельце с какой-то отчаянной, почти судорожной силой. Словно эта кукла была единственным якорем, связывающим её с реальностью. Яков медленно, очень медленно, чтобы не испугать, опустился на колени рядом с ложем. Не приближался, не тянул рук — просто сел так, чтобы их глаза были на одном уровне. И заговорил — тихо, спокойно, как говорят с испуганным ребёнком. — Аня. Ты меня не помнишь. Это ничего. Это не страшно. Я подожду. Я буду рядом. Я научу тебя всему заново. И словам, и миру, и... всему. Ты только не бойся. Я не обижу тебя. Никогда. Слышишь? Никогда. Аня смотрела на него, и что-то в её взгляде менялось. Медленно, почти незаметно, как меняется цвет неба перед рассветом. Страх не уходил — он всё ещё был там, в глубине зрачков, — но рядом с ним появлялось что-то ещё. Любопытство? Надежда? Смутное, неосознанное доверие, какое возникает у ребёнка к тому, кто говорит с ним мягко и не делает резких движений. Яков протянул руку, но не к ней, а к куколке, которую Аня прижимала к груди. Осторожно, едва касаясь, поправил съехавшую набок крошечную кухляночку. — Хорошая кукла, — сказал он. — Её тебе дал старый друг. Он сказал, что она будет тебя хранить. И я буду хранить. Вместе с ней. Хорошо? Аня опустила глаза на куколку. Долго смотрела на неё, потом перевела взгляд на свою руку, сжимающую меховое тельце. Пальцы её дрогнули, чуть расслабились, потом снова сжались. Она поднесла куклу к лицу, понюхала — и вдруг едва заметно кивнула. Не ему. Себе. Словно соглашаясь с чем-то, что поняла только что. Потом она снова посмотрела на Якова. Взгляд её уже не был таким испуганным. В нём появилась какая-то новая, робкая сосредоточенность — так смотрит человек, который пытается вспомнить что-то очень важное, ускользающее, как утренний сон. Она протянула руку и коснулась его щеки. Прикосновение было лёгким, почти невесомым. Пальцы у неё были холодные и дрожали. Она провела ими по его скуле, по колючей щетине, по ране над бровью — той самой, что осталась после аварии на льдине. И в глазах её, в этих огромных, тёмных глазах, на мгновение мелькнуло что-то похожее на узнавание. Не память. Не разум. А что-то более глубокое, древнее — то, что живёт не в голове, а в теле, в крови, в самом сердце. Яков замер, боясь дышать. Он смотрел на неё и чувствовал, как к горлу подступает комок. Аня не помнила его. Она не знала, кто он. Но её пальцы, её кожа, её тело — они помнили. Они узнавали его. И это было больше, чем он смел надеяться. — Аня, — прошептал он. — Ты вернёшься. Я знаю. Я буду ждать столько, сколько нужно. Она убрала руку и снова прижала куколку к груди. Потом медленно, неуверенно откинулась на шкуры, свернулась калачиком и закрыла глаза. Не заснула — просто закрыла, словно уходя в себя, в тот маленький, безопасный мирок, где были только она, куколка и смутное ощущение, что этот большой, небритый человек с тёплыми глазами — не враг. Старик, всё это время молча стоявший у очага, подошёл и опустился рядом с Яковом. — Хорошо, — сказал он тихо. — Она приняла тебя. Не разумом — духом. Это начало. Теперь ты должен быть терпеливым. Очень терпеливым. Она будет расти заново. Учиться заново. И когда-нибудь, может быть, вспомнит. Яков кивнул, не отрывая взгляда от Ани. — Я буду терпеливым, — сказал он. — Я научусь. Я всё для неё сделаю. Он сидел так долго — смотрел, как она дышит, как пальцы её сжимают куколку, как ресницы подрагивают в полумраке. Байкал подполз ближе. Огонь в жирнике колыхался, и тени на стенах танцевали свой бесконечный танец. Снаружи темная ночь сменялась белым днём. Где-то далеко, за ледяными полями, шумел большой мир — с его доносами, арестами, предательствами. Но здесь, в яранге на краю земли, времени не было. Была только эта женщина-ребёнок, прижимающая к груди тряпичную куклу, и мужчина, который поклялся ей в вечной верности. И в этом, если вдуматься, было всё. Вся жизнь. Вся любовь. Вся надежда. Яков протянул руку и осторожно, едва касаясь, накрыл её пальцы своей ладонью. Она не отдернулась. И это пока было лучшим ответом, о котором он только мог мечтать.