День возвращения

Август 1945 года. Война в Европе закончилась в мае, на Тихом океане — только что, несколько дней назад, и газеты ещё пестрели заголовками о капитуляции Японии. Но здесь, на Аляске, мир наступил раньше — с тех пор как в сорок третьем отгремели бои на Алеутских островах и японцев с большим трудом выбили с Атту. Здесь война перешла в иное качество: патрули, конвои, бесконечное ожидание. И теперь, когда всё закончилось, ожидание не исчезло — оно просто сменило окраску. Теперь ждали не новостей с фронта, а возвращения тех, кто ещё не вернулся. Анна Штольман проснулась, как всегда, рано — сказалась многомесячная привычка вставать затемно, ещё с тех времён, когда она работала в госпитале. Она полежала несколько минут, глядя в потолок, на котором плясали золотые блики — солнце, уже поднявшееся над заливом, пробивалось сквозь неплотно задёрнутые шторы. Рядом было привычно пусто. Подушка Якова, примятая ею с вечера, все еще хранила слабый запах его волос — ей так казалось. Он прилетал домой всего на три дня, два месяца назад, и снова ушёл в патруль. Теперь, когда война официально закончилась, его часть расформировывали, и Яков должен был вернуться окончательно. Но Анна знала: между «должен» и «вернулся» всегда лежит пропасть. Она села на кровати, сунула ноги в тапочки и первым делом подошла к тумбочке. На ней стояла фотография — Яков в лётной форме, улыбается, на плече нашивки. Рядом с фотографией лежали детские рисунки: самолёты с неровными крыльями, нарисованные цветными карандашами, собака, похожая одновременно на Байкала и на дикобраза, и кривая надпись печатными буквами: «ПАПА ВОЗВРАЩАЙСЯ». Это Коля постарался — старший, серьёзный, рассудительный. Саша, младший, больше любил рисовать бурю на море. У него море всегда получалось зелёным. Анна накинула халат и вышла в гостиную. Дом, который они с Яковом построили через год после свадьбы, стоял на том самом холме, который он когда-то показал ей — «здесь будет крыльцо, здесь — гостиная, здесь — наш кабинет для работы». Всё так и вышло, только комната для работы превратилась в детскую, а карты на стенах сменились рисунками. Но Анна не жаловалась. Она иногда доставала из памяти воспоминания — с координатами дрейфа и формулами — и прятала обратно. Это была другая жизнь. Хорошая, важная, но другая. В гостиной уже не спали. Коля — ему недавно исполнилось шесть — сидел на полу и раскладывал деревянные кубики с буквами. Он учил Сашу читать — тот, в свои четыре года, больше интересовался тем, чтобы строить из кубиков башни, а не складывать слова. Байкал, уже немолодой пёс с чуть поседевшей мордой, лежал рядом и наблюдал за детьми с тем терпеливым достоинством, которое появляется у собак, вырастивших не одного, а уже двух человеческих детёнышей. — Мама! — Коля поднял голову. — А папа сегодня приедет? — Не сегодня, — Анна присела рядом, поправила ему воротник рубашки. — Он написал, что будет через три дня. Помнишь, я читала телеграмму? — Помню. Я просто подумал — может, папа пораньше. — Может, — Анна улыбнулась. — Но мы будем ждать его послезавтра. Двадцать пятого августа. А пока — давай завтракать. Саша, услышав слово «завтракать», немедленно бросил кубики и потянулся к матери. Байкал поднялся, чуть кряхтя — всё-таки девять лет, собачий век, — и живо потрусил за ними на кухню. Кухня в доме была большая, светлая, с окном на залив. Анна сама выбирала занавески — в мелкий синий цветочек, почти такие же, как на том платье, что она носила в первый год после переезда. Она поставила чайник, достала кефир, муку, яйца, масло. Оладьи. Яков их обожал. Когда он бывал дома, то всегда просил оладьи на завтрак — «как в детстве, у мамы, только лучше, потому что ты их печёшь». Анна усмехнулась этому воспоминанию и принялась замешивать тесто. Мысли её текли медленно, как тёплый мёд. Она думала о прошедших годах. Восемь лет. Целая жизнь. Когда она впервые ступила на эту землю — немая, напуганная, с куклой в кармане и шрамом на виске, — она не представляла, что когда-нибудь будет стоять на собственной кухне, печь оладьи и слушать, как её сыновья спорят из-за кубиков в соседней комнате. Речь вернулась не сразу. Первые два года были мучительными. Она помнила, как сидела перед зеркалом и пыталась произнести простые слоги — «ма», «па», «ба», — а получалось только сипение. Яков терпеливо ждал, никогда не торопил, но Анна видела в его глазах боль — он хотел услышать её голос и боялся, что этого не случится. Мама приходила три раза в неделю, а то и чаще, приносила карточки, книги, упражнения. Анна старалась изо всех сил. Но слова давались с трудом. А потом... родился Коля. Маленький, крикливый, требовательный. Стало не до занятий. Но когда он начал произносить первые звуки — «агу», «гу-гу», «ма-ма-ма», — Анна вдруг обнаружила, что повторяет за ним. Сначала шёпотом, потом громче. Они учились говорить вместе — мать и сын. Коля осваивал язык, а она вспоминала его. И в этой игре, в этом бесконечном повторении слогов исчез страх. Аня перестала бояться, что её голос звучит «неправильно». Она просто говорила — с сыном, с мужем, с матерью. И вскоре речь восстановилась почти полностью. Остался только лёгкий акцент — но его списывали на русское происхождение, и он никому не мешал. А потом началась война. Анна перевернула оладью на сковороде и на мгновение замерла, глядя в окно. Декабрь сорок первого. Она помнила, как Яков вошёл в дом — бледный, с газетой в руках. «Пёрл-Харбор», — сказал он. И всё изменилось. На следующий день он записался добровольцем. Его опыт полярного пилота был слишком ценен, чтобы оставаться в стороне. Якова направили на Алеутские острова — сперва в Датч-Харбор, потом на Атту, потом ещё дальше. Он летал на патрулирование, высматривал японские подлодки, сопровождал конвои. Анна осталась одна с маленьким Колей, беременная вторым. Это было трудное время. Но она справилась. Потому что рядом были родители — и её собственные, и родители Якова. Мария Тимофеевна, узнав, что дочь ждёт второго ребёнка, немедленно переехала к ним на несколько месяцев. Анна Васильевна помогала с Колей. Платон и Виктор, забыв свои разногласия, строили пристройку к дому — чтобы у семьи было больше места для будущего малыша. Война странным образом еще больше сблизила их всех. Анна не могла сидеть сложа руки. Когда Саше исполнился год, она пошла учиться на медсестру. Мама, которая когда-то учила её говорить, теперь учила её делать перевязки, ставить уколы, обрабатывать раны. Вдвоём они устроились в госпиталь — сперва в Номе, потом, когда на Алеутских островах начались бои, их перевели ближе к передовой. Анна никогда не думала, что сможет работать в госпитале. Она была метеорологом, учёным — что она понимала в медицине? Но война не спрашивала, кто кем был раньше. Война требовала рук, и она дала свои руки. Аня мыла полы, стирала бинты, держала раненых за руку, когда им было страшно. А потом — училась. Сначала простые вещи: перевязка, шина, капельница. Потом сложнее: ассистирование при операциях, обработка ожогов, уход за безнадёжными. Мама была рядом — всегда спокойная, деятельная, всегда знающая, что делать. И Анна училась у неё не только профессии, но и выдержке. Самым страшным был сорок третий. Бои на Атту. Яков летал туда почти каждый день — вывозил раненых. Анна работала в госпитале в Датч-Харборе и каждый раз, когда слышала гул самолёта, выбегала на крыльцо — не его ли? Раненых везли потоком: обмороженных, обожжённых, искалеченных. Она видела такое, что потом снилось ночами. Но самым страшным был не вид крови, а ожидание. Когда Яков не возвращался вовремя. Когда его радио молчало. Когда она стояла на берегу и смотрела в серое небо, и Байкал, тогда ещё молодой пёс, скулил у её ног. Яков всегда возвращался. Но каждый раз Аня боялась, что этот раз — последний. Боялась, и запрещала себе бояться. — Мама, они готовы! Голос Коли вырвал Анну из воспоминаний. Она обернулась — сын стоял у плиты и показывал на сковороду, с которой поднимался лёгкий дымок. Она ахнула, схватила лопатку и перевернула оладьи. Чуть не сгорели. — Спасибо, Коля, — сказала она. — Вовремя заметил. — Я всегда замечаю, — серьёзно ответил мальчик. Анна рассмеялась, потрепала его по голове и принялась накрывать на стол. Саша уже сидел на своём стульчике — он всегда приходил на кухню первым. Байкал устроился у его ног, выжидающе глядя на стол. — Папа приедет? — спросил Саша, пододвигая к себе тарелку. — Приедет, — Анна положила ему оладью. — Послезавтра. — А он мне привезёт что-нибудь? — Не знаю. Может, привезёт. — А мне он всегда привозит камешки, — сообщил Коля, садясь напротив. — С Алеутских островов. У меня уже целая коллекция. — А мне он привезёт конфету, — убеждённо сказал Саша. Анна слушала их болтовню и улыбалась. Дети были такие разные. Коля — серьёзный, вдумчивый, похожий на неё в детстве. Саша — живой, смешливый, с штольмановским упрямством в подбородке. Они оба были её чудом. Её и Якова. После завтрака Анна убрала со стола и вышла на крыльцо. Утро было ясным, солнечным — август в Номе бывает удивительно тёплым, хотя ветер с залива всегда напоминает о близкой осени. Байкал вышел следом, улёгся на прогретые доски крыльца и закрыл глаза. Немолодой уже пёс. Он уже не так активно бегал, как раньше, но всё так же спал у дверей и всё так же настораживал уши, когда слышал далёкий гул самолёта. Анна села на ступеньки и погладила его по голове. Байкал открыл один глаз, вздохнул и лизнул ей руку. — Скоро вернётся, — сказала она ему. — Слышишь? Скоро. Пёс снова закрыл глаз. Она сидела и смотрела на залив. Там, вдалеке, белели паруса — рыбаки вышли в море. Чайки кричали над водой. Всё было как всегда. И вместе с тем — по-новому. Потому что война кончилась. Потому что Яков возвращался. Потому что впервые за долгие годы она могла просто сидеть на крыльце, смотреть на море и никуда не спешить. Она вспомнила, как когда-то — тысячу лет назад — стояла на палубе «Зари» и смотрела на северное сияние. Как они с Яковом сидели на перевёрнутой лодке и ждали переправы через Берингов пролив. Как он обещал ей качели — и как теперь на этих качелях, что висели на старой берёзе за домом, каждый вечер качались Коля и Саша. Жизнь сделала круг. Она началась там, в ледяной пустыне, среди торосов и трещин, и привела её сюда — в этот дом, на это крыльцо, к этим детям. Она потеряла всё — и обрела заново. Она забыла свой голос — и научилась говорить вместе с сыном. Она думала, что никогда не увидит мать — и теперь работала с ней бок о бок. Анна встала, отряхнула юбку и пошла в дом. Надо было готовиться. Послезавтра Яков возвращался. В доме Коля снова усадил Сашу за кубики. Байкал перебрался на своё обычное место у камина. Анна подошла к комоду и достала старую шкатулку — ту самую, с перламутровыми заколками и выцветшими лентами. Она уже давно не носила подобного, но хранила её как память. Рядом лежала куколка — та, что дал Тынатваль. Анна бережно спрятала её в ящик много лет назад, когда Коля был совсем маленьким и всё тянул в рот. Теперь она достала её, погладила по вытертой меховой головке и положила обратно. Дети не знали этой истории. Когда-нибудь она им расскажет. Когда-нибудь. Двадцать пятое августа началось с тумана. Он наползал с залива медленно, густыми белыми клубами, и казалось, что дом плывёт в молоке. Анна проснулась в пять утра, хотя будильник не ставила — она вообще не спала эту ночь. Лежала, прислушиваясь к дыханию детей в соседней комнате, к мерному посапыванию Байкала на коврике у двери, к шороху ветра за окном. Потом встала, умылась ледяной водой, долго расчёсывала волосы перед зеркалом. Она хотела надеть что-то особенное, но передумала. Яков возвращался не к платью — он возвращался к ней. Поэтому она выбрала простую синюю юбку и белую блузку с тем самым кружевным воротничком, который когда-то связала сама. Только теперь кружево чуть пожелтело от времени, и Анна, разглядывая его в зеркале, подумала: сколько же лет прошло. Не восемь — целая жизнь. Дети проснулись рано. Коля, услышав, что мать уже на ногах, немедленно вскочил и начал одеваться — аккуратно, серьёзно, как делал всё. Саша, наоборот, долго капризничал, не хотел вставать, но когда Коля сказал: «Папа приедет, а ты спишь», — подскочил как ужаленный. Анна накормила их творожниками, налила чаю и велела одеваться потеплее: у залива всегда ветрено, даже в августе. Байкал с самого утра вёл себя странно. Он не лежал, как обычно, на своём коврике, а ходил по дому, поскуливал, тыкался носом в дверь. Анна понимала: бывалый пёс чуял. Он всегда чуял, когда Яков возвращался — ещё до того, как тот появлялся на горизонте. Они вышли из дома в семь. Утро уже разгоралось, туман рассеивался, и над заливом вставало солнце — огромное, золотое, обещающее тёплый день. Анна вела детей за руки: Коля слева, Саша справа, Байкал бежал то сзади, то спереди, иногда останавливаясь и принюхиваясь. Они миновали дом Штольманов-старших (Анна Васильевна уже стояла на крыльце и махала им рукой), потом свернули к берегу. Берег залива был тем самым местом. Здесь когда-то, в самом начале их жизни на Аляске, Анна и Яков сидели на скамейке или старой лодке и говорили о доме. Здесь она ждала его с войны — каждый раз, когда он уходил в патруль. Здесь она стояла, прижимая к себе маленького Колю, когда Яков улетал надолго — на месяц, на два. И здесь же она встречала его, когда он возвращался. Теперь это место стало чем-то вроде семейного алтаря — точка на карте, где начиналась и продолжалась их жизнь. Перевёрнутая лодка всё ещё лежала здесь — никак не уберут. Старая, выцветшая, с облупившейся краской — её давно не использовали по назначению, но никто не вспоминал о ней. Анна села на неё, как сидела всегда, и дети пристроились рядом. Байкал улёгся у ног, положив голову на лапы. — А папа скоро? — спросил Саша, болтая ногами. — Скоро, — ответила Анна. — Потерпи немного, милый. — А он нас увидит издалека? — Увидит. Он всегда нас видит. Коля молчал. Он сидел очень прямо, глядя на горизонт, и в его позе было что-то такое взрослое, что у Анны сжалось сердце. Этот мальчик слишком рано научился ждать. Время тянулось медленно. Солнце поднималось выше, туман окончательно рассеялся, и залив открылся во всей своей красоте — серо-голубой, с белыми барашками волн. Чайки кричали над водой, где-то далеко тарахтел рыбацкий катер. Анна смотрела на море и думала. Она думала о том, как странно всё сложилось. Они с Яковом — оба выходцы из России, хотя и по-разному. Яков родился в Америке, но вырос на русских сказках и сибирских песнях матери. Анна родилась в Затонске, в дворянской семье, а выросла в советской деревне. Их жизнь была причудливым переплетением двух миров, и война снова это подчеркнула. Радиоприёмник в гостиной работал каждый вечер. Они слушали сводки с фронта — о битве за Сталинград, о блокаде Ленинграда, о наступлении на Берлин. И Анна, слушая эти новости, чувствовала странную, щемящую боль. Там, за океаном, была страна, в которой она выросла. Там были люди, которых она знала, — Коробейниковы, Воронин, Кренкель, все, кто остался на той стороне. Живы ли они? Что стало с ними после того, как она бежала? Иногда по радио передавали имена — списки погибших, награждённых, отличившихся. Анна вслушивалась в них, боясь услышать знакомую фамилию и одновременно надеясь услышать. Воронин... Нет, не упоминали. Коробейников... Тоже нет. Она не знала, радоваться этому или тревожиться: молчание радио могло означать и то, что человек жив, и то, что его смерть просто не попала в сводки. Яков тоже слушал эти новости — но иначе. Он переживал за Советский Союз не как за свою родину, а как за союзника. Он знал карту фронта, знал названия городов, где шли бои, и иногда, глядя на газетную сводку, качал головой: «Они держатся. Если бы не они, всё сложилось бы иначе». В его голосе не было ни пафоса, ни осуждения — только уважение к тем, кто сражался. И ещё — тревога. Потому что там, за океаном, остались друзья. Однажды, ещё в сорок третьем, пришло письмо. Не от Коробейниковых, не от Воронина, а от Петра Ивановича, который поддерживал связь с кем-то из старых знакомых через нейтральные страны. Он разузнал по их просьбе, что Антон Андреевич Коробейников жив, работает в тылу, снабжает фронт. Софья с Володенькой эвакуированы в Сибирь. Воронин — капитан, воюет на Северном флоте. Кренкель — связист, где-то под Москвой. И Лисин... О Лисине Петр Иванович писал скупо: «Арестован в тридцать восьмом. Осуждён. Дальнейшая судьба неизвестна». Анна не знала, что чувствовать, прочитав это. Лисин был её врагом. Он пытался погубить её, он преследовал Якова, он был причиной стольких страданий. Но он был человеком её прошлого, и то, что он оказался в жерновах системы, которой служил, вызывало не злорадство, а странную, горькую пустоту. Она не стала думать об этом. Просто сложила письмо и убрала в шкатулку, к куколке Тынатваля. — Мама, смотри! Голос Коли вырвал её из раздумий. Мальчик стоял и показывал рукой на горизонт. Анна вгляделась — и сердце её забилось часто-часто. Там, далеко-далеко, где небо смыкалось с водой, появилась точка. Сначала крошечная, едва различимая на фоне серого моря. Потом она стала расти, приближаться, обретать очертания. Это был не самолёт и не катер. Это был человек. Он шёл по берегу. Яков. Анна встала. Ноги у неё вдруг стали ватными, а руки задрожали. Она столько раз представляла этот момент — и каждый раз он ускользал, как сон. Теперь он был здесь. Реальнее, чем что-либо. — Папа! — закричал Саша, соскакивая с лодки. — Папа идёт! Коля тоже вскочил, но не закричал — он стоял, прямой и напряжённый, и только глаза его сияли. Байкал поднял голову, насторожил уши — и вдруг, забыв про свой возраст и больные лапы, рванулся вперёд. Он бежал по берегу, припадая на заднюю ногу, но не останавливаясь, и его лай разносился над заливом — хриплый, радостный, прерывистый. Яков увидел их. Он ускорил шаг, потом побежал. Он был в лётной куртке, с вещмешком за плечом, и ветер трепал его волосы — тёмные, но чуть тронутые сединой. Он был старше, чем тогда, на льдине, старше, чем на фотографии у Анны на тумбочке. Но это был он. Её Яша, все еще молодой и красивый. Дети добежали первыми. Яков подхватил Сашу на руки, прижал к себе, а другой рукой обнял Колю. Они оба повисли на нём, и он смеялся — громко, счастливо, запрокинув голову. Анна слышала этот смех даже сквозь шум прибоя и лай Байкала. Она подошла последней. Медленно, всё ещё не веря. Яков опустил детей на землю и выпрямился. Он смотрел на неё, и она смотрела на него. Восемь лет. Дети, выросшие без него. Ночи, когда она не спала, прислушиваясь, не гудит ли в небе его самолёт. И вот теперь он стоял перед ней — живой, настоящий, немного уставший, но всё тот же. — Я вернулся, — сказал он. Голос его звучал глухо, но в нём была та же уверенность, что и тогда, много лет назад. — Я же обещал. Теперь буду дома. Анна хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Она просто шагнула к нему и уткнулась лицом в его грудь, чувствуя знакомый запах — керосина, моря и ещё чего-то, что было только его. Он обнял её, прижал к себе, и они стояли так долго-долго, пока Коля не дёрнул отца за рукав: — Папа, а ты нам что-нибудь привёз? Яков рассмеялся и, не отпуская Анну, полез в вещмешок. — Привёз, — сказал он. — Шоколад. Еще Коле — камешек с Атту. Не простой, а вулканический. Саше — конфету. А маме... — он помедлил, глядя на Анну, — а маме я привёз себя. Больше у меня ничего нет. Но этого, кажется, достаточно. Анна наконец обрела голос. Он прозвучал хрипло, но твёрдо: — Достаточно, — сказала она. — Более чем. Они пошли обратно к дому — медленно, потому что Байкал то и дело тыкался носом в колени хозяину, а Саша требовал немедленно съесть конфету. Яков нёс сына на плечах, Коля шагал рядом, задавая бесконечные вопросы о самолётах и войне, а Анна шла чуть позади и просто смотрела на них. --- Вечером в доме Штольманов-старших собралась вся семья. Такого сборища не было с самого начала войны — когда мужчины ушли на фронт (Платон Михайлович одно время был механиком), а женщины остались ждать, общие ужины стали редкостью. Теперь же, впервые за долгие месяцы, все были вместе. Анна Васильевна превзошла саму себя. Стол ломился от угощения: пирожки, жаркое из дичи с можжевеловой ягодой, пельмени (она лепила их весь вчерашний вечер, пока Платон упрямо читал газету), солёные огурцы, брусничный пирог и, конечно, самовар — тот самый, томский, который ее мама привезла с собой в Америку. Он пыхтел на отдельном столике, и его медный бок сиял в свете керосиновых ламп. Платон и Виктор Иванович сидели в гостиной и спорили. Они делали это всегда, сколько Анна помнила их встречи. Раньше предметом споров была стройка, потом — контракты для военных, теперь — послевоенные заказы и перспективы авиации. Платон, размахивая трубкой, доказывал, что будущее за реактивными двигателями. Виктор Иванович, по-адвокатски методично, возражал, что сначала нужно восстановить то, что разрушено, а потом уже думать о новых технологиях. — Ты ничего не понимаешь в авиации! — кипятился Платон. — И в инженерии! У меня невестка понимает больше тебя! — Я понимаю в экономике, — спокойно отвечал Виктор Иванович. — И в том, что без денег никакие двигатели не полетят. — Летят! У меня в мастерской уже есть прототип! — Который стоит без запчастей, потому что их не на что купить. — Это временно! Анна, проходя мимо, улыбнулась. За эти годы свёкор и отец стали почти друзьями — насколько это вообще возможно для двух упрямых, своенравных мужчин. Они пикировались при каждой встрече, но если кто-то из них нуждался в помощи, другой приходил первым. Когда Виктору Ивановичу потребовался кредит для расширения практики — Платон поручился перед банком. Когда у Платона случился сердечный приступ два года назад — Виктор Иванович лично отвёз его в Сиэтл к лучшему кардиологу. Они никогда не говорили об этом вслух, но все в семье знали: под слоем взаимных подколок скрывается уважение. Мария Тимофеевна и Анна Васильевна хлопотали на кухне. Они и здесь успевали говорить о своём — о детях, о внуках, о планах на будущее. Мария Тимофеевна рассказывала о девочках-инуитках, которые уже выросли и теперь учились в школе в Анкоридже. Анна Васильевна делилась рецептом нового пирога. Они смеялись, перебивали друг друга и вообще были похожи на двух старых подруг. Петр Иванович, разумеется, тоже был здесь. Он сидел в кресле с бокалом виски (сам принёс, разумеется) и травил байки о том, как во время войны его бар стал чем-то вроде штаба — туда заходили и военные, русские и американцы и рыбаки, и золотоискатели, и все оставляли новости, сплетни и деньги. «Я, можно сказать, внёс вклад в информационный фронт», — говорил он с важным видом, и никто не мог понять, шутит он или нет. Дети — Коля и Саша — носились по дому. За ними, кряхтя, но не отставая, бегал Байкал. Он еще не решил, стареет ли, но был слишком взрослым, чтобы активно бегать, но слишком предан, чтобы оставаться в стороне. Анна и Яков сидели на диване, в стороне от общей суеты. Они держались за руки и молчали. Им не нужно было слов — они и так понимали друг друга. Время от времени Яков поднимал её руку к губам и целовал пальцы — один за другим, как делал когда-то, в яранге, когда она была между жизнью и смертью. — Ты помнишь? — спросил он тихо. — Что именно? — Всё. Льдину. Торосы. Как мы познакомились. — Помню, — сказала Аня. — Я всё помню. — И как о качелях мечтали, помнишь? — О качелях — особенно. Яков улыбнулся. На этих качелях, что висели на старой берёзе за домом, они провели столько вечеров вдвоём. А теперь на них качались их сыновья. За столом разговор перешёл на новости. Платон включил радиоприёмник — старый, потрескивающий, но всё ещё работающий. Передавали сводку: окончание войны, подписание капитуляции Японии, планы восстановления. А потом — новости о России. Советский Союз вышел из войны победителем, но какой ценой? Миллионы погибших, разрушенные города, сожжённые деревни. — Они выстояли, — тихо сказала Анна. — Я не знаю, что бы мы делали, если бы не они. — Мы бы не справились, — честно ответил Яков. — Восточный фронт — это то, что сломало Гитлера. Без России... Он не договорил. Все и так понимали. Анна Васильевна перекрестилась. Мария Тимофеевна сидела молча, глядя в одну точку. Для них, выросших в России, новости о её победе были особенно горькими. Они радовались — и скорбели. Там, за океаном, была страна, которую они покинули, но не забыли. Там были могилы их предков. Там были друзья, которых они, может быть, никогда не увидят. — Интересно, как там Коробейниковы, — сказал Яков, словно читая мысли Анны. — Живы, надеюсь, — отозвалась она. — Петр Иванович говорил, что Антон Андреевич работал в тылу. А Софья с Володенькой эвакуировались в Сибирь. Володеньке уже... сколько? Восемь? Девять? — Девять, — уточнил Яков. — Он родился в тридцать шестом, на «Заре». А потом — на льдине. Помнишь, как мы его грели? — Помню. — Анна улыбнулась. — Нина тогда чуть не плакала от страха. А Софья смотрела на Володеньку и шептала: «Выживи, маленький». — Выжил, — сказал Яков. — И вырастет. Может, ещё увидимся когда-нибудь. Питер, услышав это, поднял бокал. — За тех, кто выжил, — сказал он. — И за тех, кто ждал. Все подняли бокалы — кто с виски, кто с чаем, кто с морсом. Чокнулись. Выпили. Потом, когда ужин подходил к концу, Анна Васильевна внесла пирог — тот самый, брусничный. Платон, увидев его, оживился и отложил трубку. Виктор Иванович прекратил спор. Дети затихли, предвкушая сладкое. Пирог разрезали, разложили по тарелкам. Анна взяла свой кусок и вдруг вспомнила: точно такой же пирог был в тот день, когда она впервые сидела за этим столом — немая, напуганная, с куклой в кармане. Тогда она не могла сказать ни слова. Теперь она могла говорить. И она сказала: — Спасибо. Всем вам. За всё. Яша, как хорошо, что ты дома. За столом стало тихо. Анна Васильевна всхлипнула и прижала салфетку к глазам. Мария Тимофеевна улыбнулась. Платон кашлянул и пробормотал что-то про то, что в семье все друг другу обязаны и нечего тут. Сын молодец. Яков сжал руку Анны. А потом дети попросили ещё пирога, и момент был разрушен самым лучшим образом — смехом, болтовнёй, звоном посуды. Уже затемно Яков и Анна вышли на крыльцо. Дети были уложены в гостевую комнату родителей — Коля с Сашей спали в комнате, которую Анна Васильевна пготовила для них с такой любовью: две кровати, игрушки, рисунки на стенах. Байкал лежал у детской двери — немолодой верный пёс всегда спал там, где были те, кого он охранял. Вечер был тихим. Ветер стих, и над заливом загорались первые звёзды — те же самые, что светили им когда-то с палубы «Зари», с ледяного лагеря, из яранги на краю тундры. Где-то в доме потрескивал радиоприёмник — Платон забыл выключить. Где-то на кухне Анна Васильевна перемывала посуду. Где-то далеко, на Алеутских островах, ещё стояли военные самолёты. А здесь, на крыльце, было тихо. Яков обнял Анну за плечи, и она прижалась к нему. — Мы дома, — сказал Яков. — Я так скучал, Аня, и я так тебя люблю. — Да, — ответила Анна. — Мы дома. И я тебя люблю. Она закрыла глаза и вдохнула запах моря, хвои и нагретого за день дерева. Завтра будет новый день. Послезавтра — тоже. Впереди была целая жизнь. И она была счастлива.