Доп счастье

Прошло пять лет с того памятного эфира на «Голос Ток», когда Нил Джостен одной фразой перевернул индустрию и свою жизнь. Мир уже привык к тому, что на обложках журналов они всегда вместе. Привык к тому, что самый популярный певец планеты и самый нелюдимый гитарист в истории рока — это единое целое. Их называли «Пламя и Лёд», но для самих себя они оставались просто Нилом и Эндрю. Двумя людьми, которые нашли тишину посреди бесконечного шума. * Вечер после завершения их последнего стадионного тура. Огромный дом в Южной Каролине, купленный втайне от папарацци, утопал в сумерках. На веранде было прохладно, пахло соснами и приближающейся осенью. Нил сидел в плетеном кресле, перебирая в руках старый блокнот с черновиками песен. Он больше не замазывал шрамы на лице. Теперь они были частью его бренда, его силы. Но здесь, дома, они были просто напоминанием о том, какой путь он прошел. Эндрю вышел из дома, неся две чашки чая. Он поставил одну перед Нилом и сел на перила, привычно закуривая. На его пальцах всё ещё были видны следы от многочасовых репетиций — мозоли, которые стали его вторым слоем кожи. — О чём думаешь, кролик? — спросил Эндрю, выпуская дым в ночное небо. Нил улыбнулся. Эндрю всё так же называл его «кроликом», хотя теперь Нил больше напоминал льва, защищающего свою территорию. — О том шоу, — честно признался Нил. — Помнишь? Когда я сказал на всю страну, что ты мне нравишься. Кевин тогда чуть не поседел. Эндрю фыркнул, и в этом звуке было больше теплоты, чем в любом признании в любви от другого человека. — Кевин и сейчас седеет каждый раз, когда мы меняем сет-лист за пять минут до выхода. Ты был идиотом, Джостен. Наглым, самоуверенным идиотом. — Но это сработало, — Нил поднялся и подошел к нему, останавливаясь в пространстве между коленями Эндрю. — Если бы я не сказал этого тогда, мы бы сейчас не сидели здесь. Мы бы всё еще ходили кругами друг вокруг друга. Эндрю медленно потянулся и взял Нила за подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. Те самые медовые глаза, которые когда-то казались Нилу ледяными, теперь светились странным, спокойным светом. — Да или нет, Нил? — прошептал Эндрю. — Да. Эндрю притянул его ближе, прижимаясь лбом к его лбу. — Больше никаких альбомов на испанском о бегах, — пробормотал он. — Следующий будет о том, как ты наконец-то перестал дергаться от каждого шороха.пошутил тот — Только если ты напишешь для него музыку, — ответил Нил, закрывая глаза. Внизу, в гостиной, стояла гитара Эндрю и лежал микрофон Нила. Завтра они снова вернутся к работе, снова станут идолами для миллионов, снова будут гореть под светом софитов. Но сейчас, в этой благословенной тишине, им не нужны были песни. Их музыка уже была написана. Она звучала в каждом их вдохе, в каждом случайном касании и в том доверии, которое невозможно было купить ни за какие платиновые диски. Нил Джостен больше не был беглецом. Он был голосом. А Эндрю Миньярд больше не был монстром. Он был его ритмом. И этого было более чем достаточно.