Часть первая и последняя

      Она находит его в субботу. Он сидит совершенно один, в полутьме, свесив ноги с койки. Окна раскрыты настежь, и в комнату просачивается такой горьковатый, сумеречный воздух, какой бывает только поздним летом.       Он темнеет чужеродным пятном– слишком шероховатым, слишком подвижным и своенравным, чтобы вписываться. Он пока совершенно чужд этому месту, ведь это видно даже неискушенному глазу. От него по-прежнему пахнет бурями свободы и враждебными сквозняками большого мира– того, другого мира. Но это обязательно когда-нибудь пройдёт. Со всеми проходит. Очевидным оставалось только одно– Луна не видела его здесь раньше. Он ещё мальчишка или могут быть у мужчины такие острые плечи?       –Эй, ты, дитя цветов,– окликает он, замечая её наблюдающей из коридора,– ты вроде каких-то жуков ищешь? У вас здесь проблема с паразитами или что?       –Мозгошмыги– не паразиты,– серьезно отвечает она и делает шаг через порог,– и не нужно сразу налетать с вопросами. У тебя их всё равно нет.       –Это ещё почему?       –Потому что я их не чувствую.       –Они бывают только у сумасшедших?– хмурится он, и поблескивает из темноты своими невозможно пронзительными глазами. У него едва скрипучий голос и тихая, нервная манера говорить, как у человека, во всём непременно выискивающего злой умысел.       –Не только.        –Знаешь, а меня вот они тоже назвали сумасшедшим,– после короткой паузы говорит он.       –Да, у меня была такая догадка.       Некоторое время она неловко мнётся без дела, смотрит по сторонам и слышит, как скрипит под туфлями неровно уложенная дощечка. Когда-то полы были выкрашены в зелёный, но теперь уже от прежнего цвета почти ничего не осталось.       –Ты Полоумная Лавгуд?– вдруг спрашивает человек.       –Так называют меня некоторые. Я себя так не называю.       –А как мне тебя называть?       –Просто Луна,– после некоторых раздумий просит она и слышит шелест простыни.        Он поворачивается к ней и, глядя во все глаза, приглашающие протягивает руку. Протискиваясь в эту незнакомую, тихо гудящую тьму, которую источает чужое присутствие, Луна делает нетвердый шаг навстречу и раз и навсегда отделяет себя от беззаботности незнания. Человек терпеливо ждёт её. Его сухая горячая ладонь проскальзывает под её собственную и ненавязчиво, как-бы вопросительно сжимает ту в приветственном жесте.        –Хорошо, Луна. Я Барти,– говорит он. У него чёрные, чуть ошалелые глаза и тревожная улыбка, которую он, очевидно, выказывает не слишком часто,– тебе следует осторожнее блуждать вечером по саду,– предостерегает он и отпускает её руку,– в потёмках куда легче заблудиться в Запретном Лесу.       –Лесу? Нашем лесу?– недоверчиво хмурится Луна,– глупости! Все знают, что он надёжно огорожен.       –А ещё все знают, что даже в самой крепкой стене есть прорехи,– многозначительно замечает Брати и бросает странный взгляд за её спину,– как знать, какие ещё существа бродят в тумане.  ***       Она узнает, что он приехал в среду. Сам он с серьезным видом заверяет, что из Бродмура, однако Луна точно знает, что Бродмур– место замогильное, и остаются там раз и навсегда. Тогда Барти делает кислое лицо и неохотно сознается:       –Я из Глазго. Просидел там почти дюжину скучнейших лет.        Днём, гуляя вдоль патио и прячась от солнца, Луна не нарочно подслушивает разговор сестры Макгонагалл со святым отцом. Раскаленный камень приятно шуршит под туфлями. Голос сестры Макгонагалл приятно шуршит в лучистом воздухе.        –Премного благодарны,– щебечет та,– директор ясно дал понять, как важно это сотрудничество. И хотя некоторые скептики могут со мной не согласиться, я же уверена, что нельзя отрицать существование индивидуального опыта. А духовное выздоровление невозможно без проводника, кем бы он ни был– лечащим врачом или самим Господом Богом.       Собеседник сестры стоит к Луне затылком, но его застенчивый, чуть крякающий голос кажется ей ужасно знакомым. Очевидно, он ещё достаточно молод. Блеклого вида сутана выдаёт в нём человека, склонного к беседам с куда более таинственными и мудрыми существами, чем люди.        –Вы, сестра, хорошо знаете, что всегда были моим самым верным другом и союзником в этих стенах,– говорит он и чуть наклоняется вперёд. Луна воровато крадется вдоль тени, чтобы разглядеть того получше,– это я должен быть благодарен. А любое несчастье происходит с нами тогда, когда мы не имеет должной защиты от тех тёмных сил, что стремятся завладеть нашей душой и рассудком.        –Как вам будет угодно, отец! О, должна сказать, мальчик к вам, кажется, очень привязался. Эти его страхи… с ними стало уже куда легче справляться. Навещайте его почаще.        –Непременно! Невилл– умный юноша, хоть и застенчивый. А мне светское общение на пользу,– улыбается священник, отчего его светлые усы-щёточка забавно шевелятся,– уж поверьте, спешить мне совершенно некуда. Особенно теперь.        –Отчего же вы так говорите? О, надеюсь, епископ к вам не слишком строг. Всем ведь известно, какой неоценимый вклад внесла ваша церковь за последние…       –Нет-нет, оставьте! Моё дело– нести слово Божье, а излишнюю суету принесут вам люди. К слову о людях– не слышно ли чего о том новом пациенте? Надеюсь, всё в порядке. Шуму то в газетах было.       –Мы уж и сами стараемся говорить об этом как можно меньше,– шепчет сестра Макгонагалл, отчего Луне приходится напрячь слух,– видите ли, отец Люпин, случай деликатный. Господин тот и сам вчера появлялся, но заходить не стал... Полумна, прекращай мельтешить, я тебя прекрасно вижу! Тебя искала сестра Пинс, хочет отдать письмо или вроде того. Ступай же, ну!       Луна огибает патио и бежит вдоль кухни. За широко открытыми окнами видно, как раскрасневшаяся кухарка сливает кипяток. Солнце весело рябит в глазах, и слышно, как в саду начинаются подвижные игры. В третьем часу Луна находит сестру Пинс в восточном крыле. Та сидит в белой, застекленной комнате, как кукла на витрине, и трижды в день, когда над комнатой загорается бледно-зеленая надпись, она отодвигает дверцу, и к ней выстраиваются в очередь, чтобы принять лекарства. В этот раз сестра Пинс отодвигает дверцу раньше положенного и протягивает перед собой заветный конверт. Сиреневый, из хорошей, плотной бумаги. Почерк размашистый, нервный, хотя, знает Луна, отец всегда старательно и подолгу составляет даже самого пустякового толка письма.       Он всегда начинает одинаково. Рассказывает о том, что произошло в редакции и какие ещё растения появились перед домом. Рассказывает о волшебных существах, которых находил на заднем дворе, рассказывает об их крохотных, но невероятно богатых цивилизациях и о том, как непреодолимо слепы и невежественны люди. Теперь уже, по прошествии лет Луна знает, что далеко не все его рассказы правдивы, как и знает, что некоторая правда от неё всё же утраивается. И в этом нет ничего плохого или хорошего. Отец, конечно, очень бережёт её и, быть может, в глубине души наивно надеется, что его занимательные истории хоть немного развеют её скуку. Он обещает выслать свежий выпуск «Придиры» к выходным. Он обещает приехать. Совсем скоро. Может, на следующей неделе. Луна и представить себе не может, как он скучает, но зато отлично представляет, как тяжело ему даются такие визиты– как больно смотреть на неё вот такой. В конце мая врачи говорили, что ей стало лучше, и она поспешно уехала домой. Полтора месяца назад она снова вернулась. Снова– с единственным чемоданом и в этих смешных красных туфлях.  ***       Отец действительно высылает «Придиру» к субботе, и она увлеченно перелистывает его, сидя за столом в гостиной. Дни по-прежнему выдаются солнечные, но какие-то ленивые. В воздухе стоит едкий запах йода и сигаретного дыма. Барти сидит по левую руку, подтянув колени к груди, и тревожно курит. Сестры отказываются давать ему сигареты– «за излишне проявленную волю», как выряжается он сам– поэтому он выменивает или попросту ворует их у других пациентов, поднимая временами чудовищный шум. Со временем он стал всё реже оставаться в комнате и всё чаще бывать среди людей. Но у него по-прежнему неспокойный вид– вид человека, находящегося в состоянии напряженного ожидания, человека, готового в любое мгновение сорваться и бежать. Он даже не пытается привыкнуть. Он цинично врёт врачам, выплёвывает таблетки и постоянно косится на крупные настенные часы, точно ожидающий на вокзале. Тем не менее он позволяет Луне держаться рядом– молча сидеть вместе за обедом или приходить в его комнату. Быть может, не видит смысла прогонять, а, может, питает к ней своеобразную болезненную привязанность.        –Это ты папаше идеи подкидываешь или он тебе?– спрашивает он, кивая на раскрытую страницу.       –Что?– удивленно переспрашивает Луна.       –Ничего, забудь.  ***       В воскресенье вечером традиционно показывают кино. В гостиной вдоль стены растягивают замусоленный белый ватман, а напротив, на подоконник, ставят проектор. Говорят, фильмы можно выбирать посредством нехитрого голосования, однако Луна почти уверена, что голоса подтасовывают, потому что вот уже месяц здесь не крутят ничего позднее шестидесятых– обыкновенно трогательную и наивную бронзу западной классики. Свет гаснет, и на непродолжительное время создаётся впечатление рождественского вечера в кругу семьи. Со стороны это, должно быть, выглядит ужасно жалко.       Невилл выражает тихую радость от того, что сегодня к ним присоединился отец Люпин. Луна оборачивается и видит того, скромно притаившегося в уголке. В синеватом свете проектора священник кажется ещё более печальным, возвышенно-печальным. Такие как он, чувствует Луна, никогда не перестают искать в себе зазубрины, будь они хоть святейшими людьми на земле, и дело тут вовсе не в религии. Она тайком оглядывается вокруг, и видит множество лиц– втихомолку мечтающих о чем-то своём– и не находит одного единственного человека. Оно и неудивительно, он давно «проявил волю», и никто больше не зовёт его играть в карты или есть за общий стол. Он, очевидно, чувствует себя здесь временным гостем, но Луна знает, что это беспечное и опасное убеждение.       Она крадется вдоль рядов и запальчиво извиняется за оттоптанные ноги, а когда наконец достигает выхода, ночной воздух ударяет в лёгкие и в голову, и она ловит себя на безрассудном желании убежать в темноту. Где-то там, за садом и небольшим, заболоченным прудом, за мостом и тропинкой возвышается кирпичная ограда, а за ней– Запретный Лес. Может это и не лес вовсе. Луна не знает. Может там, за пределами её досягаемости, тянется самый обыкновенный парк, а за ним– пустырь и трасса. Но тьма тем и притягательна, что кажется живой, беспокоит воображение и обещает недостижимые горизонты.        Луна находит его в своей комнате. Как и в первый раз. Несмотря на запоздалое сентябрьское тепло он стоит в свитере поверх больничной рубашки. Стоит на середине, обхватив себя руками, как забытый ребенок, и смотрит на стоящую у кровати открытку. Луна переступает порог– теперь это выходит совсем естественно, безбоязненно– и приближается, чтобы тоже взглянуть. Это самая обыкновенная открытка, какую можно купить в любой туристической лавке или на заправочной станции: на внешней стороне изображена западная стена Кафедрального собора Глазго. Особенно четко вырисовывается острая крыша колокольни, упирающаяся в ровное, бесцветное небо. Внутри, на развороте, набросано короткое пожелание, в которое Луна сознательно не вчитывается, а только вылавливает в нижнем правом углу заботливо оставленную подпись.        –Кто такая Винки?– спрашивает она, на что Барти может только неуверенно повести плечом. Он и сам теперь не знает, кто это. Тогда Луна продолжает осторожно любопытствовать. Ей кажется, что истина где-то рядом, хотя предчувствие её отчего-то холодит нутро,– почему тебя перевели из больницы в Глазго?       –Я не в больнице там был.       –А где?        –Дома.        Луна некоторое время стоит в тишине, поглядывая на открытку. Это извинение, чувствует она. Точно такое же бессильное и стыдливое извинение, как и ежемесячно высылаемый отцом «Придира».        –А почему уехал?        Луна боязливо поднимает глаза и затихает. Слышно, как по коридору блуждает смутное эхо, завывает музыка, а потом вдруг всё стихает. В этот самый момент на экране наверняка разоблачают злодея или герой приходит к роковому осознанию, что без памяти любит женщину, которую повстречал лишь несколько часов назад. Слышно, как в саду шуршат сверчки, и в воображении снова вспыхивают величественные и зловещие очертания дикой чащи.        –Папашу прикончил,– наконец отвечает Барти так просто и даже скучающе, что у самой Луны странно скручивает в животе. В первые мгновения она не верит собственным ушам.        –Прикончил?        –Ага, прикончил.        На несколько минут снова воцаряется тишина, и Луна совсем не знает, уйти ей или остаться. Сама она, наверное, предпочла бы попросту раствориться в воздухе. Она не знает, говорит он правду или нет, но осмотрительно не интересуется.        –У тебя спрашивать не буду,– говорит Барти, по-прежнему стоя на середине комнаты и бездумно глядя в пол,– по тебе и так всё понятно.       –Что понятно?– чуть хмурится Луна. И снова он разговаривает так, словно попал сюда по совершенной нелепости, словно не задержится здесь ни мгновением больше.        –Что здесь тебе и место,– тихо отвечает тот,– не в обиду.        –Это как?       –Ну тут ведь полно всяких мозгошмыгов и нарглов или как там их ещё.        Луна шагает мимо и опускается на край кровати. Только сейчас она вдруг может ощутить, как похолодел воздух, и по комнате блуждает неприятный сквозняк– совсем осенний. Они стоят по разным углам, и никто даже не предпринимает попытки подойти и закрыть окно.       –Может, полно, а, может, и нет,– говорит Луна, согревая руки между коленями,– я ведь просто так развлекаюсь.       Барти поднимает глаза, и, кажется, только сейчас вполне осознает постороннее присутствие. Лицо в него едва подрагивает, и Луна не может сказать наверняка что это– усталость, раздражение или глубоко запрятанный стыд. Должно быть, всё сразу.       –А какого чёрта тогда ты тут делаешь?– спрашивает он на удивление спокойно, без намёка на недовольство. Ему искренне интересно.        –Недостаточно проявляла волю,– пожимает плечами она, и в это мгновение ей хочется поделиться с ним чем-то хорошим. Может, этой улыбкой, которая выходит совсем неубедительной, но странным образом греющей.       Такие улыбки сбивают с толку, и полминуты Барти хмурится и мнётся с ноги на ногу, отчего его тень– шероховатая и нервная– дрожит по стене как в свете пламени. Сквозняк гуляет по комнате, как призрак, и над лампой скопился целый рой крохотных, бледных мотыльков. Барти прячет лицо в ладонях и делает шаг навстречу. Молча опускается на ковёр перед кроватью и кладёт голову Луне на колени. И вновь намерение его странного, немного жеста остаётся для неё загадкой, но она принимает его с открытым сердцем и открытыми ладонями. У него сухие, отросшие волосы и прохладное лицо. У него едва скрипучий голос и острые плечи. Он мужчина, но боится совсем как ребёнок. ***       В четверг обнаруживается, что она снова начала забывать о еде. Хватило одного единственного разочарованного взгляда сестры Макгонагалл, чтобы Луна расплакалась.        –Ну же, милая, не стоит,– ворковала та, поглаживая по спине, отчего Луна к своему стыду разревелась лишь сильнее.        Позже, блуждая по саду, она ещё долго стоит у кирпичной стены и смотрит на возвышающийся за ней лес, где среди сосен блуждает ветер, и завывают неизвестные птицы. Быть может, Барти прав, и в стене действительно затаилась прореха. Быть может, существует где-то эта таинственная и незримая граница, и переступать её совсем не страшно и не больно.  ***       Отец наконец приезжает в пятницу. Она видит его из окна на втором этаже, видит, как он выходит из автомобиля, ненадолго замирает у лестницы и прикладывает руку к груди. Затем делает шаг и исчезает из виду. Она снова видит его уже в холле. Как только он заходит, это место наполняется мягким, прохладным светом, и на несколько мгновений воцаряется май. Она ступает навстречу нерешительно, точно бы боится его спугнуть, но отец встречает её ободряющий улыбкой и в два бесшумных шага оказывается рядом. Его объятие некрепкое, осторожное, но он ещё долго держит её в своих руках.        –Как ты, мой ангел?– спрашивает он, и Луна обнаруживает, что в самом деле не может вспомнить ничего дурного.        Они ещё долго разговаривают, сидя в коридоре под высокими окнами, и солнце приятно греет спину. Отец наблюдает со спокойной нежностью, бросает взгляд на её руки и несмело берёт её ладонь к себе на колени. Она не помнит, чтобы дома он так одевался, но здесь он всегда почти появляется в своём травянистом вельветовом костюме и начищенных ботинках, как если бы после каждого посещения клиники по расписанию у него выходил праздничный банкет. Это даже смешно, но сама Луна никогда об этом не упоминает. Вместо этого она скромно просит рассказать о тех незаметных на первый взгляд, но решительно важных мелочах, что окружают его каждый день. Ведь это так важно– что окружает человека. Луну, например, чаще всего окружает кисловатый запах лекарств, сигарет, мыла и солнечной пыли. Её кукольный мир состоит из цветных пилюль, журнала, подушки, какао по вечерам, снова цветных пилюль и долгих, рассеянных наблюдений за жизнью местных растений. Отец молчит и едва хмурится– очевидно, он не слишком часто задумывается о том, из чего состоит его мир. Впрочем, так оно часто и бывает с людьми, слишком привыкшими к свободе.       –Я его себе по другому представлял,– говорит Барти.       Они стоят у окна, глядя на двор и то, как человек в вельветовом костюме робко оборачивается в последний раз. Ему страшно оставаться и совестно уходить. Но он снова возвращается туда, в этот загадочный большой мир, где время течет иначе, а Луна в свою очередь снова возвращается к цветным пилюлям и какао.        –Да, я тоже,– отвечает она чуть слышно.  ***       В понедельник случается непоправимое. Коридоры гудят от стука шагов и шелеста одежд. В приёмной на первом этаже не смолкает телефон, но никто не подходит. Не пробивает и девяти утра, как в клинику из Лондона поспешно возвращается директор Дамблдор. Утро стоит прохладное и пасмурное, и зловещее пустое небо глазеет в окна, как непрошеный гость. Луна выглядывает из своей комнаты, и снова ощущает этот спазм в животе, это затягивающийся узел необъяснимого, но вполне реального ужаса.        Через сквозной коридор она видит Невилла. Он сидит на полу в окружении сестёр и рассеянно озирается по сторонам, точно бы всего мгновение назад его вероломно подняли с постели и вытащили сюда, на этот страшный белый свет. Руки у него плотно сложены перед собой, между пальцами темнеет свежая кровь, и молодые сестры выверенно-мягким голосом упрашивают его расслабить ладонь. Мягкий, но настойчивый голос сестры Макгонагалл раздаётся у самого уха.       –Не стоит вам здесь быть, мисс,– говорит он и чуть сжимает Луну за плечо.       –Что он сделал?        –Что он сделал?– удивлено переспрашивает сестра и бессильно всплескивает руками,– Бог с вами, бедный мальчик ровным счетом ничего не сделал!        Следующие несколько часов проходят как в тумане. Луна жмётся у стенки и нервно заламывает руки каждый раз, как слышит стук двери. Она не хочет возвращаться в комнату, не хочет встречаться с соседками, а потому намеренно торчит в коридоре до самого обеда. Вернувшаяся сестра Макгонагалл насильно выгоняет её в гостиную, где между пациентами царит непривычная тишина. Ближе к вечеру Луна возвращается на прежнее место и встречает стерегущего комнату отца Люпина. Тот сидит в коридоре, устало повесив голову и глядя в пол. Сутана на нём едва замялась, а глаза– глубокие и прозрачные– встречают подошедшую со странной признательностью. Указав на место подле себя, он одёргивает рукав и бросает взгляд на дешёвые наручные часы.        –Полагаю, мы с вами ещё не знакомы,– замечает он после недолгой паузы. Неясно, действительно ли он интересуется или начинает разговор из вежливости или неловкости.        –Нет,– говорит Луна,– но я знаю вас. Вы отец Люпин.        –Верно,– усмехается тот, точно бы собственное имя вдруг показалось бы ему жутко забавным,– а вы та юная леди, что любит подслушивать чужие разговоры,– многозначительно добавляет он, заставив Луну искренне смутиться.        –Меня зовут Полумна…       –Да знаю я, как вас зовут,– заверяет отец Люпин и на несколько минут закрывает глаза. Должно быть, он сам просидел здесь полдня и, кончено, много за эти полдня выстрадал.        Некоторое время они сидят в тишине под стук идущих часов и шорохов доносящихся из приёмной разговоров. Снова недолго звонит телефон, и Луна слышит звук отъезжающего автомобиля– такой странный звук, такой непривычный. Солнце заходит, и на коридор ложатся первые сумеречные тени.        –Туда нельзя войти?– спрашивает она, когда отец Люпин снова просыпается.        –Я бы очень хотел вас пустить, но, увы, сам не могу,– отзывается он.        –Ладно. А что именно произошло, вы знаете?        –Прискорбный, но далеко не редкий случай.        –Вы уже сталкивались с таким?        –Да, и не раз,– устало заверяет священник и наскоро оглядывается прежде чем выудить из кармана брюк плоскую серебристую флягу,– лечить расстроенные души– мой долг. И здесь моя ответственность не меньше, чем ответственность любого врача. Она другая, но всё же это ответственность,– говорит он, делая глоток, и прячет флягу обратно.        Вряд ли он, поступив на службу, мечтал попасть сюда, чтобы не спать ночами и возиться с людьми, которые и не всегда то за добро отблагодарить могут. Как бы там ни было, Луна уже давно наблюдает за ним и может с уверенностью сказать, что в делах этот человек проявил себя более чем благородно. А о чём болит его сердце знает только он сам… он и его незримый, равнодушный Бог.       –Он вас к себе не подпустит,– равнодушно замечает она, расчёсывая волосы растопыренный пятернёй,– он ненавидит священников.       Светлые кудри спутываются и больно тянут, и Луне приходится прекратить. Отец Люпин удивленно моргает в ответ:       –Мистер Крауч? И будет в своём праве!– снова усмехается он и снова совершенно беззлобно.        –Тогда зачем же вы тут сидите?        Что-то в лице святого отца меняется. Некоторое время он молча наблюдает в ответ, заставляя Луну почти пожалеть о своём вопросе. Впрочем, это хрупкое мгновение проходит, и он снова подаёт голос– знающий, печальный и ласковый.        –Мне небезразлична судьба этого человека. А вам?– спрашивает он, не ждя ответа, и ещё некоторое время они сидят в совершенной тишине. ***       Луну пускают только утром во вторник. Она долго стоит в пороге, не решаясь приблизиться, и ловит себя на мысли, что впервые за долгое время ей искренне страшно. Барти поворачивается к двери и едва заметным жестом приглашает присесть рядом. Она пересекает комнату и чувствует, как туфли липнут к полу– следов крови нет, всё отмыли ещё вчера– останавливается у кровати и мягко опускается на край. Несколько минут они тихо разглядывают друг друга, и есть в этом нечто невинное и бесстыдное одновременно. Луна бросает взгляд на чужие руки в стерильных белых повязках– сестры хорошо позаботились о нём, хотя сам он, конечно, этого не оценит.       –Проявляешь волю?– спрашивает она и кивает на нетронутый завтрак, остывающий на прикроватной тумбочке.       –Вроде того,– отвечает он как-то простуженно. Его по-прежнему едва потряхивает, а на лице выступает пот, хотя в комнате совсем не жарко,– как он?       –Невилл? В порядке, только сильно испугался.       На мгновение Барти отворачивается и становится снова похож на себя прежнего. Тёмный взгляд блуждает где-то в собственных мыслях, этими опасными и заповедными путями, каких люди обыкновенно стараются избегать.        –Сам виноват,– тихо шипит он,– не надо было лезть.        –Он помочь хотел.       –Помог, если б не лез.       Луна закусывает щеку и косится в окно. Осколки убрали, но стёкла ещё не заменили, отчего создаётся впечатление, будто сидят они не в комнате, а на веранде– так близко теперь ощущается гниловато-сладкий запах воды и увядающей зелени. Видно, как вдоль открытой галереи на противоположной стороне бесцельно блуждает старик. Сестры на вторых этажах отпирают окна на проветривание, и белые занавески взмывают в воздух, как немыслимые сказочные птицы.        –Как себя чувствуешь?– спрашивает она, возвращаясь к человеку напротив.        –Как гнилой фрукт,– хрипло отзывается Барти и не спешит поднять на неё взгляда. Даже если он чувствует угрызения совести, то никогда в этом не признается.        –А я уже начала думать, что тебе здесь хорошо,– бормочет Луна, ощущая странную тошноту.        Она чувствует себя оставленной, брошенной, и это совершенно несправедливо– несправедливо, как её и без того крохотный мир в какой-то момент замкнулся ещё сильнее. Барти неловко смотрит в ответ, почти виновато, но есть за этим взглядом что-то ещё, чего она не может распознать, и эта неизвестность угнетает как никогда раньше.        –Я не такой как ты,– заключает он и добавляет чуть слышно,– нутром чую, я сдохну здесь.        –Это нечестно,– хмурится Луна и чувствует, как предательски начинают пощипывать глаза. В последнее время она стала ужасной плаксой, хотя всегда, даже в детстве отличалась удивительным, совершенно недетским хладнокровием,– я бы тебя так не бросила.       –Я и не собирался тебя бросать,– заверяет Барти, и снова никто из них не находит, что сказать.        Луна утирает разрумянившееся лицо рукавом, и они молча клянутся на мизинцах.        –Никто больше… никто не приходил ко мне?– рассеянно спрашивает он, хотя сама Луна знает, что он готовился задать этот вопрос с того самого момента, как она шагнула в комнату.        –Нет,– честно отвечает она. Должно быть, отец Люпин дождался пока их бедовый пациент проснётся и сразу ушёл. Если б он хотел, Барти уже бы знал о его визите.       –Ладно,– говорит он и, недолго думая, переводит тему,– что там в саду?       –Помимо камней и сорняков…– задумчиво прикидывает Луна и наклоняется чуть ближе, чтобы перейти в заговорщический шепот,– думаю, кто-то завёлся в пруду.       Барти спокойно и устало наблюдает в ответ, чуть поджимает сухие губы. Вид у него совсем неважный, но он никогда не отказывается от этой маленькой игры.        –Каппа?       –Она здесь не водится.        –Морщерогий кизляк?       –Кизляка я выдумала.        –Тогда водяной чёрт.       Луна молчит и прислушивается к звучанию. Водяной чёрт. Звучит вполне реально. Как что-то скользкое и пакостное, но что вполне могут подавать на ужин в одном из тех блистательных заведений в Сохо, которые она видела только на фотографиях.        –Вполне возможно,– заключает она и решает во что бы то ни стало разузнать о существе на опыте.        Они разговаривают до полудня. Раз-другой в пороге появляется сестра Макгонагалл и окидывает Луну настороженным взглядом, за которым, впрочем, не кроется ничего враждебного. По коридору шуршат чьи-то шаги, и слышно, как звенит на кухне посуда. Из приёмной комнаты доносится незамысловатая мелодия– по радио крутят то, что не смогло войти в хиты за прошлый год. Барти обещает быть в порядке и возвращает ту самую неубедительную, но мягкую улыбку, от вида которой почему-то саднит в груди.       Ей не хочется уходить, и она тревожно озирается на настенные часы. Она знает, что он никуда не денется, но всё же не может перестать ощущать странного, поднимающегося изнутри волнения, которое так холодит руки и спутывает мысли.       –Торопишься?– спрашивает он как-то недоверчиво.        –В этот раз сестра не будет так снисходительна,– вслух размышляет Луна и перед тем как спрыгнуть с кровати, вдруг оборачивается к нему и говорит совершенно серьезно,– знаешь, мы могли бы пожениться. Ну… когда-нибудь потом. Чтобы больше не приходилось расставаться.       Барти снова молчит и смотрит. Он больше не улыбается. Он слишком устал, чтобы расспрашивать, да и не вполне отошёл от опиоидов.       –Отличная идея,– соглашается он и провожает Луну долгим, мутноватым взглядом. ***       В среду приезжает незнакомый господин. Наблюдая за ним из-за угла, как тот появляется в холле– снимает шляпу, отряхивает свое строгое синее пальто и чуть взволнованно озирается кругом– Луна понимает, что приехал тот издалека. Господин имеет крайне благожелательный вид: аккуратно уложенные в сторону волосы, галстук с зажимом, блестящие туфли и внимательные тёмные глаза, наблюдающие за миром с особой щепетильностью. Глаза бюрократа, сразу соображает Луна.       Тот недолго и намеренно тихо общается с сестрой Макгонагалл, затем благодарно раскланивается и следует за ней по коридору. Луна бесшумно крадётся следом, затем выходит в сад и следит за теми с улицы через высокие окна. Сестра Макгонагалл провожает человека до комнаты и, сделав вежливый жест, оставляет одного. Господин недолго топчется у входа, потирает руки и, наконец, скрывается из коридора. Луна так и замирает в нерешительности. Сердце у неё начинает безумно колотиться, а волосы на затылке вставать дыбом, словно бы мгновение назад она имела возможность наблюдать самого настоящего призрака.       Нет, это действительно призрак. И убеждается она в этом тем же днём, когда стоит у окна в комнате Барти и следит за тем, как незнакомец общается с врачами на крыльце.       –Кто это был?– в ужасе спрашивает она.        –Папаша,– только и отвечает стоящий по правую руку Барти. Он не смотрит, но и не спешит отходить.       –Живой…       –Живой. ***       В ту же среду, двумя часами позже, они сидят в саду и наблюдают за тем, как шуршит на ветру тростник. За прудом давно никто не следит, и за лето он успел ужасно зарости. Вода стоит чёрная и мутная, и только время от времени по гладкой поверхности пробегает редкая озорная рябь– это сама природа морозно ежится, предчувствуя наступление долгой, бездеятельной зимы.       Луна кутается в лёгкое полупальто и носком туфли выводит на земле бессмысленные узоры. Барти щурится на поднявшийся ветер и пытается удержать сигарету в задубевших от холода пальцах.       –Что он сказал?– спрашивает Луна, глядя себе под ноги.       –Сказал, что не держит зла. Предлагает вернуться в Глазго.       –Не держит зла?       –Не прикончил я его тогда,– сухо объясняет Барти,– хотя, может, и следовало бы.       Деревья шумят над самой головой. Они ещё не знают, что им осталось не более месяца– холода всегда приходят в эти места незаметно. Луна поднимает глаза, и в голове снова звучит этот тоненький детский голос, умоляющий не бросать. Сколько бы лет ни прошло, она, кажется, никогда не избавится от него.       –И ты поедешь?– спрашивает она и хочет стукнуть себя за то, как слабо, как жалобно звучит голос уже собственный.        Барти пожимает плечами и щелчком пальцев отправляет бычок в свободное плаванье по тёмной поверхности пруда.        –Успею ещё,– отвечает он так угрюмо и так буднично, как говорят о самых примитивных и недостойных внимания вещах.       Он по-прежнему делает вид, что не принадлежит этому месту и задерживается здесь лишь постольку поскольку, но Луна знает, что у него всегда есть какая-нибудь подспудная мысль– крохотный уязвимый огонёк, который иной раз прорывается через взгляд. Да, от него по-прежнему пахнет бурями свободы и сквозняками большого мира, и Луна втайне надеется, что не станет той, кто эти сквозняки в конечном итоге задушит.       Снова поднимается ветер, и вдалеке, среди чёрных деревьев мелькает старая кирпичная стена, а за ней– Запретный Лес.