Тень зелёного клёна

      Тишина перед рассветом- это особое, густое вещество, наполненное обещаниями и трепетом. Она лежит над деревней тяжёлым, бархатным покрывалом, приглушая даже биение собственного сердца. И петухи, эти первые дерзкие нарушители ночного спокойствия, разрывают её не сразу, а осторожно, с оглядкой.       Первый крик прозвучал где-то на дальнем конце просёлочной улицы- одинокий, вопросительный, будто пробный камень, брошенный в тёмные воды озера. Ему ответили не сразу. Секунду, другую царила напряжённая пауза. А потом, словно по сигналу невидимого дирижёра, взорвался настоящий хор. Со стороны овина, с заднего двора мельника, из-за заборов- звонкие, переливчатые, наглые трели смешались в оглушительное многоголосие. Они не просто будили- они объявляли. Провозглашали, что ночь отступила, её время истекло.       Какаши услышал этот концерт ещё в полусне, сквозь тонкую пелену дрёмы. Он не открывал глаз, лишь прислушивался к знакомой, ритуальной последовательности. Сначала- один. Потом- трое. Потом- весь мир. Так было каждое утро вот уже сколько лет. Но сегодня... Сегодня звук казался ему особенно острым, ясным, будто вырезанным из хрусталя. Возможно, оттого, что сон его и без того был тревожным, поверхностным, как лёд на луже в первые заморозки.       Он открыл глаза. Потолок над кроватью тонул в глубоком, сизо-лиловом мраке, но по самому его краю, у стены, где крепилась полка с книгами, уже лежала бледная, едва различимая полоска света. Рассвет подкрадывался неслышно, как вор. Какаши полежал ещё мгновение, чувствуя, как привычная, едкая тревога, его вечная спутница последних недель, начинает шевелиться где-то под рёбрами, наливаться тяжёлым, холодным свинцом. Письмо. Оно лежало в верхнем ящике комода, под стопкой белья. Аккуратное, казённого вида, с чётким штемпелем военкомата. Он знал его текст наизусть. "Явиться к 8:00.. для прохождения дальнейших мероприятий..." Две недели. Всего четырнадцать дней.       С тихим стоном он отбросил лёгкое одеяло и сел на краю кровати. Деревянный пол под босыми ногами был прохладным, почти ледяным. Он провёл ладонью по лицу, будто стирая остатки сна, и встал. Комната встретила его знакомой, скупой обстановкой. Кровать, комод, стул, письменный стол у окна, заваленный книгами и чертежами, в которых таились его мечты о самолётах, о небе, которые теперь казались такими же призрачными, как детские сказки. На стене- фотография в рамке. Сакумо Хатаке. Отец смотрел с неё спокойным, чуть усталым взглядом. Не в военной форме, а в обычной рубахе, на фоне этого самого дома. Снимок был сделан за месяц до его ухода. "Пропал без вести". Три слова, которые перечёркивали целую жизнь. Которые оставили после себя лишь пустой дом, полку книг и семнадцатилетнего сына, слишком хорошо научившегося жить в тишине.       Какаши потянулся к стулу, на спинке которого висела его одежда. Просторная льняная рубаха неопределённого, выбеленного солнцем и временем цвета- не белого, не серого, а скорее цвета утреннего неба перед самым восходом. Холщовые штаны такого же светлого оттенка, мягкие от множества стирок. Он натянул их на себя, и ткань, прохладная и слегка шершавая, коснулась кожи. Одежда была лёгкой, почти невесомой, она не защищала, а лишь обозначала границы тела, пропуская сквозь себя весь мир- и прохладу, и запахи, и предчувствия.       Он вышел из комнаты, пересёк небольшую, аккуратную горницу- там тоже всё дышало строгим, одиноким порядком- и толкнул нехитрую деревянную щеколду на двери.       Воздух ударил в лицо первым, ещё до того, как он переступил порог. Не ветер, а само качество воздуха. Оно было иным. Прозрачным, промытым за ночь до хрустальной чистоты, холодным и влажным, с таким вкусом свежести, что хотелось открыть рот и пить его, глоток за глотком. Какаши замер на крыльце, вдохнув полной грудью. И тогда его обступили запахи.       Запахи... Они всегда приходили вторыми, но были куда красноречивее звуков. Сладковато-горький, пьянящий аромат влажной земли, щедро напоённой ночной росой. Терпкий, лекарственный дух полыни и донника, растущих у самого крыльца. Где-то издалека, с соседних участков, доносился тонкий, пьянящий шлейф зреющих яблок- ещё зелёных, но уже набравших сок и солнце. И под всем этим- базовый, фундаментальный запах лета. Не того яркого, знойного, что придёт позже, а лета утреннего, юного, полного сил и соков. Сладковатый, пряный, с нотками нагретой за день и остывшей за ночь древесины, скошенной где-то травы и просто бескрайней, живой зелени.       Он стоял босиком на прохладных, отполированных бесчисленными шагами и дождями досках крыльца. Ноги ощущали каждую шероховатость, каждую трещинку в старой древесине. Дом его- небольшой, крепко срубленный ещё дедом- смотрел на мир двумя тёмными, сонными окнами с резными наличниками, по красоте которых сейчас можно было только догадываться- краска облупилась, оставив причудливые узоры из голого дерева. Стены, некогда выкрашенные в серо-голубой цвет, похожий на цвет грозового неба перед дождём, выцвели до мягкого, дымчато-пепельного оттенка, в котором теперь угадывались все прожилки и сучки брёвен. Небольшой палисадник перед домом был образцом практичности: несколько кустов смородины с уже наливающимися гроздьями, густые заросли мяты и чабреца, которые Какаши использовал для чая, и аккуратная тропинка, выложенная плоскими речными камнями. Ни одного лишнего цветка, ни одной вычурной детали. Всё служило цели, всё имело применение. Дом одинокого человека, слишком рано узнавшего цену всему и потому не желавшего тратить силы на пустое.       Он спустился со ступенек. Влажная, высокая трава холодными, цепкими языками лизнула его босые ноги, оставив на коже алмазные брызги росы. Он сделал несколько шагов по своему участку. На дороге, что тянулась мимо, разделяя две линии домов, лежала толстая, нетронутая пелена пыли- серая, мелкая, ещё не взбаламученная колёсами первых телег, не исхлёстанная подковами лошадей. Она хранила идеальную гладь, как страница нераспечатанного письма.       Какаши поднял взгляд дальше, за линию последних хат, за огороды, упирающиеся в луг. Там, в низменности, синела лента речки- неширокая, но быстрая, с крутыми берегами, заросшими ивняком. Над водой, в самом холодном месте, клубился густой, молочно-белый туман. Он был плотным, тяжёлым, словно осязаемым, и клубился лениво, как пар из гигантской чашки. А выше, в уже светлеющем небе, неподвижно висели легчайшие перистые облака. Серебристо-белые, полупрозрачные, с рваными, нечёткими краями. Какаши машинально провёл рукой по своим собственным волосам- непослушным, вставшим за ночь дыбом. Такими же. Точь-в-точь такими же, как эти облака над рекой- невесомыми, светлыми, чуждыми этой тёплой, тёмной, пахнущей землёй деревне.       Где-то у ворот, свернувшись в тугой клубок, спала дворовая собака по кличке Рыжик- помесь дворняги с кем-то лохматым, всеобщий любимец и сторож. Он вздрагивал во сне, перебирая лапами, и тихо поскуливал, гоняясь за какими-то своими, собачьими снами.       Какаши глубоко вздохнул и засунул руки в глубокие карманы штанов. Холст был грубоватым на ощупь, но привычным. Он медленно, почти не поднимая ног, поплёлся по узкой, протоптанной в траве тропинке, ведущей к задней части участка, к его краю. Тревога шла за ним по пятам, тенью. Она не кричала, не дёргала за рукав. Она просто была. Тихий, настойчивый гул в ушах, холодный камень в желудке, сжатые кулаки в карманах. Он пытался заглушить её мыслями о книгах, которые читал накануне- об устройстве аэропланов, о теоремах, о далёких странах. Но мысли упрямо соскальзывали, как вода со стекла, возвращаясь к одному: две недели. Сборный пункт. Вагон. Фронт. Отец. Пропал без вести.       И тогда, как это бывало всегда в самые трудные моменты, он искал своё место. Тропинка вывела его на небольшой пригорок у самой границы их земли. И там он стоял. Старый, величественный клён.       Никто в деревне не помнил, кто и когда его посадил. Говорили, что он рос здесь ещё тогда, когда на месте просёлочной улицы шумел девственный лес. Он был не самым высоким, но невероятно мощным, разлапистым. Его ствол, тёмный, почти чёрный в теневой части, был покрыт глубокими, извилистыми бороздами коры, похожими на карту неведомых земель. Два взрослых человека, взявшись за руки, не смогли бы обхватить его. Корни, толстые, как тела удавов, частично выпирали из земли, образуя причудливые узлы и пустоты, где в дождливые дни собиралась вода, а в сухие- прятались ящерицы.       Какаши подошёл к нему и прислонился спиной к шершавой коре. Закрыл глаза. Холод дерева проникал сквозь тонкую ткань рубахи, смешиваясь с теплом его собственного тела. Здесь, под этим деревом, он чувствовал себя... Не в безопасности- это было бы слишком громким словом. Но здесь он чувствовал связь. С землёй, с корнями, уходящими глубоко в ту самую почву, на которой стоял его дом, где когда-то жила его семья. Это было место, где время замедляло свой бег, где тревога немного отступала, уступая место простому, физическому ощущению бытия. Он вдыхал запах дерева- сладковатый, терпкий, с горьковатой ноткой мха у основания. Слушал, как где-то высоко над головой, в гуще листвы, проснулась и защебетала какая-то птица. Здесь он мог просто быть. Пока ещё мог.       Когда он открыл глаза, мир уже изменился. Полоска света на востоке разлилась в широкое, розовато-золотое зарево. Первый настоящий луч, острый, как лезвие бритвы, тронул макушку самого высокого тополя на другом конце деревни, и та вспыхнула изумрудным пожаром. Какаши медленно повернул голову, и взгляд его, скользнув по знакомому пейзажу- лугу, дальнему лесу тёмно-синим зубчатым силуэтом на горизонте- сам собой, словно притянутый магнитом, упал вправо. На соседний участок.       Ещё месяц назад этот участок был пустырём, печальным памятником чьему-то заброшенному хозяйству. Покосившийся забор с прогнившими жердями, буйные заросли крапивы в человеческий рост, полуразвалившийся сарай, в котором, по слухам, водились только совы да крысы. Какаши привык видеть эту запущенную картину, она стала частью его утреннего пейзажа, как старое корявое дерево или кочка на лугу.       Теперь же.. он едва узнал это место. Его глаза, привыкшие к полумраку под клёном и мягким утренним тонам, зажмурились от нахлынувшего впечатления порядка, болезненного в своей чистоте.       Забор. Новый, крепкий, из тёсаных жердей, аккуратно скреплённых поперечинами. Он стоял ровно, уверенно, обозначая новые границы. За ним расстилалась картина, которая могла бы украсить страницу какой-нибудь газеты об образцовом хозяйстве. Земля была перекопана, разбита на идеально прямые грядки, окаймлённые аккуратными земляными валиками. На них уже зеленели ровные строчки всходов- морковь, свекла, лук, укроп. Дальше- кусты смородины и крыжовника, подвязанные к кольям, их листья, ещё влажные от росы, отливали тёмным, сочным блеском.       Но больше всего Какаши поразил виноградник. Он занимал солнечную, южную часть участка. Ряд одинаковых, прочных шпалер, сооружённых из жердей и натянутой проволоки. По ним уже вились молодые, но удивительно жизнестойкие лозы. Листья у винограда были крупные, резные, нежно-зелёные, почти салатовые на просвет, и они уже пытались ухватиться за опору усиками, тонкими, как проволока.       И среди всей этой зелени, этого порядка, двигались люди. Семья. Трое. Какаши замер, инстинктивно вжимаясь в кору дерева, стараясь сделать из себя невидимку, часть пейзажа, тень. Его наблюдательский навык, отточенный месяцами одиночества и вынужденной осторожности, включился сам собой.       Мужчина. Высокий, стройный, с прямой, почти военной выправкой, несмотря на простую рабочую одежду. Его волосы, ярко-золотистого, пшеничного цвета, уже тронуты сединой, что придавало его открытому, строгому лицу оттенок благородной усталости. Он работал лопатой, вскапывая полосу земли, судя по всему, новую грядку. Движения его были не просто сильными- они были чёткими, точными, выверенными. Лопата входила в землю под правильным углом, пласт отваливался ровный, комья тут же разбивались ребром инструмента. В этой работе была какая-то.. грация, музыкальность. Он не трудился- он делал дело, и делал его мастерски.       Женщина. Невысокая, пышущая энергией, даже отсюда, с расстояния. Её волосы, огненные, не поддавшиеся седине, были собраны под ярким, цвета маков, платком. Она полола грядки с морковью, двигаясь на корточках, проворно и ловко выдёргивая сорняки и складывая их в плетёную корзинку. И смеялась. Её смех, звонкий, раскатистый, полный искренней, безудержной радости, время от времени прорывал утреннюю тишину и долетал до Какаши. Этот звук был таким чуждым, таким неожиданным в его привычном, приглушённом мире, что заставил его сердце на мгновение сжаться- не от боли, а от удивления. Так смеяться можно было только от большого счастья или от огромной, непобедимой внутренней силы.       И девушка. Сначала Какаши увидел только её спину. Она стояла чуть поодаль, лицом к шпалере с виноградом. Простая хлопковая блузка светлого, выгоревшего до молочного оттенка цвета, с короткими рукавами. Под ней- загорелая до золотисто-медного отлива кожа на предплечьях. Линия плеч- не широкая, но сильная, упругая, с чёткими, красивыми переходами. Её волосы, цвета спелой, солнечной пшеницы, были заплетены в одну толстую, длинную косу. Она спускалась почти до пояса и при каждом движении девушки живописно вздрагивала, била по спине, будто отдельное, золотое существо. На ногах- практичные штаны из грубой, синей ткани, заправленные в высокие, добротные сапоги, уже основательно испачканные влажной землёй. Она что-то делала у шпалеры, и Какаши не мог разглядеть что именно, но в самой её позе, в сосредоточенном наклоне головы была какая-то удивительная.. собранность. Целеустремлённость.       Их разговоры доносились обрывками, но эти обрывки были полны такой тёплой, живой плоти, что Какаши, сам того не желая, начал ловить каждое слово. Голос мужчины- Минато, как назвала его женщина- был спокойным баритоном, с лёгкой, приятной хрипотцой. -И здесь, думаю, посадим ещё пару кустов малины,- говорил он, на секунду останавливаясь и опираясь на черенок лопаты. Вытирал лоб тыльной стороной запястья- С северной стороны дома, чтобы солнца хватало, но в полуденный зной была тень.       Женщина- Кушина- выпрямилась, положив руки на пояс. Её голос был выше, звонче, в нём чувствовалась порывистость, но и нежность тоже. -Минато, только не загораживай окно в кухню! А то у меня и так света мало. Я там тесто утром месить буду впотьмах, что ли?       В её интонации не было упрёка, скорее- привычное, любящее поддразнивание. Минато усмехнулся, и даже отсюда Какаши увидел, как уголки его глаз прищурились. -Учту, дорогая, непременно учту. Наруто,- он повернул голову к девушке- Передай-ка мне тот колышек, вот тот, у твоих ног.       Девушка- Наруто. Имя прозвучало для Какаши странно, непривычно, но.. звучно. Она легко, без видимого усилия наклонилась, подняла с земли заострённый деревянный кол и протянула отцу. Движение было плавным, естественным. -Вот, пап, держи. А я, пожалуй, виноград подвяжу, а то лозы уже начали стелиться, могут поломаться.       Её голос. Какаши затаил дыхание. Он был... не таким, как у матери. Более низким, для девушки, немного хрипловатым от утренней прохлады или, может, от того, что она только что проснулась. Но в нём была та же сила, та же чистота интонации. -Иди, дочь,- кивнул Минато, принимая колышек- Только аккуратнее, не сломай молодые побеги. Они сейчас как младенцы- нежные. -Не сломаю!- бросила она через плечо и снова склонилась над лозами.       Какаши наблюдал, и в груди его начало шевелиться странное, сложное чувство. Он смотрел на эту картину- на совместный труд, на эти лёгкие, тёплые подшучивания, на мгновения молчаливого понимания, когда они просто переглядывались и продолжали работу. Он видел, как Кушина, проходя мимо мужа, нежно поправила сбившийся на его шее воротник рубахи. Как Минато, заметив, что жена слишком долго сидит на корточках, тихо сказал: "Присядь, отдохни, я сам доделаю".       Это была идиллия. Живая, дышащая, пахнущая землёй и потом. И она вызывала в Какаши не зависть- зависть была бы проще. Она вызывала глухую, ноющую тоску. Тоску по чему-то, чего у него никогда не было. Мать умерла, когда ему было всего пять лет. Он помнил её смутно- как запах лаванды, как тихую колыбельную, как тёплые руки, поправляющие одеяло. Отец. Молчаливый, серьёзный, но любящий. Он учил Какаши читать, считать, разбираться в чертежах, чинить забор и колоть дрова. Но в доме всегда царила тишина. Тишина двух людей, слишком хорошо понимающих, как хрупок мир вокруг. А потом отец ушёл. И тишина стала абсолютной, пустой. В ней не смеялись, в ней не дразнили друг друга. В ней просто.. ждали. Сначала- писем. Потом- известий. Потом- просто конца ожидания.       Минато что-то сказал жене совсем тихо, наклонившись к её уху. Кушина фыркнула, потом рассмеялась снова- тем самым раскатистым, заливистым смехом- и шлёпнула его ладонью по плечу, совсем беззлобно. Наруто, склонившись над виноградом, начала что-то напевать себе под нос. Мелодия была простой, бойкой, какой-то.. деревенской. Сердечной. Какаши не знал слов, но ритм уловил- задорный, плясовой. И этот напев, смешиваясь с щебетом птиц и далёким криком петухов, завершал картину. Картину дома. Настоящего дома.       Он стоял, вжавшись в дерево, и чувствовал, как эта чужая жизнь, этот чуждый свет медленно просачиваются сквозь его собственную, толстую броню одиночества. И оттого стало неимоверно больно. И.. сладко.       И тогда, будто подчиняясь какому-то внутреннему приказу, Какаши перестал просто смотреть. Он начал видеть. Его взгляд, обычно скользящий по миру быстрым, аналитическим, безэмоциональным лучом, задержался на девушке. На Наруто. Он позволил себе рассмотреть её. Детально, как рассматривал когда-то сложный чертёж или незнакомый механизм. Только этот механизм был живым, дышащим, и от его изучения в груди поднимался странный, тёплый и тревожный ком.       Она работала у шпалеры. В руках у неё была мягкая, тряпичная лента- похоже, нарезанная из старой простыни. Она ловко, можно сказать профессионально, обвивала ею гибкий зелёный побег винограда и привязывала его к проволоке. Движения её рук были уверенными, быстрыми, но при этом удивительно бережными. Она не тянула, не ломала. Она направляла, поддерживала.       Какаши всмотрелся в её руки. Они были загорелыми- не просто смуглыми от природы, а именно загорелыми, до золотисто-медового оттенка. Кожа на тыльной стороне ладоней и на пальцах была более тёмной, бронзовой. Он разглядел лёгкие царапины- свежие, розоватые, и старые, уже зажившие, белёсые полоски. Земля забилась под короткие ногти. Но это не были руки измождённого работяги. Они были сильными- жилы на тыльной стороне ладони вырисовывались чёткими синими рельефами при хватке, суставы пальцев выделялись твёрдыми узлами. Но в них не было грубой, вздутой мускулистости. Это была сила другого рода- упругая, жилистая, природная. Сила молодого, гибкого дерева, которое гнётся под ветром, но не ломается. Сила, заключённая в изящной форме длинных пальцев и узких запястий.       Она потянулась за побегом, растущим выше, и в этот момент её блузка приподнялась, оторвавшись от пояса штанов. Какаши, к своему собственному ужасу, заметил узкую полоску обнажённой кожи на талии. Смуглой, гладкой, с глубоким, тенистым изгибом. Он резко отвёл глаза, чувствуя, как по лицу разливается горячая волна. Но взгляд, будто предатель, тут же вернулся.       Потом она отвлеклась на что-то у своих ног- сорняк, пробившийся прямо у основания шпалеры. Она наклонилась, и её коса, тяжёлая, блестящая, перевесилась через плечо, упав вперёд. Она болталась там, как спелый, тяжёлый колос пшеницы. Наруто ухватила сорняк у самой земли, и Какаши увидел, как напряглись мышцы её предплечья. Лёгкое, но решительное движение- и растение было выдернуто с длинным, грязным корнем. Она отряхнула его, швырнула в сторону к общей куче сорной травы и выпрямилась. На её лице появилось выражение... Какаши искал слово. Сосредоточенного удовлетворения. Да. Она сделала дело, и это её радовало. Потом она стряхнула землю с ладоней, и её губы- полные, с чёткими, красивыми контурами, немного обветренные- растянулись.       Улыбка. Какаши словно физически ощутил её воздействие, как ощутил бы луч солнца, внезапно пробившийся сквозь густую листву и ударивший прямо в глаза. Эта улыбка не зрела постепенно, не начиналась с лёгкого изгиба губ. Она вспыхнула сразу, широко, безудержно, заливая светом всё её лицо. И преобразила его до неузнаваемости.       У неё было милое лицо. По-детски округлок, с широко расставленными глазами, небольшим, упрямым подбородком и прямым, аккуратным носом. Милое- да. Но улыбка сделала его ослепительным. Глаза, цвет которых Какаши ещё не разглядел как следует, прищурились, и в их уголках собрались лучики смешинок. На смуглых щеках, усыпанных лёгким, едва заметным золотистым крапом веснушек, появились глубокие, очаровательные ямочки. Улыбка была такой искренней, такой всепоглощающей, что казалось, она исходит не только изо рта, а из самой глубины её существа. Она улыбалась не кому-то, а просто так- улыбалась утру, работе, жизни.       Какаши замер, заворожённый. Он чувствовал, как у него в груди что-то ёкнуло, сжалось, а потом расправилось, наполнившись странным, тёплым и щемящим чувством.       Она выпрямилась во весь рост, закинула руки за голову, сцепив пальцы, и потянулась. Вся её фигура- гибкая, сильная, полная скрытой энергии- выразила в этом движении такую беспечную радость бытия, что у Какаши перехватило дыхание. Она была как молодая кошка, греющаяся на солнце. Как росток, пробивающийся к свету. Она была.. живой. Настолько живой, что рядом с ней всё вокруг- трава, деревья, даже воздух- казалось, начинало пульсировать в том же ритме.       Потом она опустила руки, потёрла ладонью поясницу и направилась к матери. -Мам, дай попить! Горло пересохло!- её голос прозвучал громче, он нёсся по участку, не стесняясь, не снижая тона.       Кушина, не разгибаясь, махнула рукой в сторону крыльца их небольшого, свежевыкрашенного дома. -Возьми кувшин, он на столе стоит, зай! Прохладный ещё! И нам принеси, коль не жалко!       Наруто кивнула и легко, вприпрыжку, побежала к дому. Через минуту она вернулась, неся в каждой руке по глиняному кувшину. Один протянула матери, другой- отцу. Минато с благодарностью принял, отпил долгий, шумный глоток, вытер рот рукавом и с нежностью, совсем отцовским жестом, смахнул со лба дочери выбившуюся из косы непослушную прядь волос. -Спасибо, солнышко. Уже устала? Может, передохнёшь?       Наруто фыркнула, и этот звук был таким естественным, таким озорным. -Да что я, маленькая что ли? Ещё пол-огорода перекопаю! Ты вон сколько уже вскопал, а я что, хуже?       Минато рассмеялся, и в его смехе звучала явная гордость. -Не сомневаюсь, что не хуже. Только шляпу надень, а то совсем как цыганка станешь. Сгоришь на этом солнце, как спичка.       Наруто, вдруг подбоченилась, качнула головой, и её коса взметнулась, как золотой бич. -А я и есть цыганка!- выкрикнула она.       Голос её сорвался на высокой, чистой ноте, и тут же, закружившись на месте, она подняла лёгкое облачко пыли у своих сапог. -Вот! Видишь? Сама природа со мной согласна!       Кушина покачала головой, но улыбалась во весь рот. Минато просто стоял и смотрел на дочь, и в его глазах светилась такая безграничная, такая тёплая любовь, что Какаши снова отвернулся, почувствовав укол в самое сердце.       Он не мог оторвать от неё взгляда. Она была.. настоящей. В ней не было ни капли той осторожной, болезненной серьёзности, которую он носил в себе как вторую кожу, как панцирь, защищающий от мира. Она не осторожничала, не выверяла каждое слово, каждое движение. Она жила. Полной грудью. Работала до седьмого пота, смеялась до слёз, говорила громко, пела, когда хотелось. Она была хозяйственной, сильной, доброй, красивой- да, несомненно красивой, но не той холодной, мраморной красотой, что восхищает и отталкивает одновременно. Её красота была тёплой, солнечной, пахнущей фруктами. Она была частью этого утра, этого сада, этой жизни.       И в этот момент в голове Какаши, ясно и неумолимо, как первый удар колокола в воскресенье, прозвучала мысль. Не его обычная, рациональная, взвешенная мысль, а что-то другое. Что-то из глубин, из тех мест, куда он редко заглядывал.       "Хотел бы я встречать такие рассветы не один,- подумал он, и мысль эта была такой простой и такой страшной в своей простоте- Хотел бы стоять здесь, под этим клёном, и видеть, как она улыбается не просто солнцу или своему отцу. А мне. Хотел бы, чтобы этот свет, эта бесшабашная, всепоглощающая радость, падала и на мою жизнь. На мою слишком бледную, слишком тихую, слишком упорядоченную от книг и одиночества жизнь. Хотел бы, чтобы между нами, через этот забор, через эту тень клёна, протянулась не просто граница участков, а что-то ещё".       И он почувствовал, как по его щекам, по его обычно бесстрастному, бледному лицу, разливается лёгкий, предательский румянец. Жаркий, щекотливый. Он почувствовал, как кровь приливает к коже, и от этого ему стало ещё жарче. Он замер, боясь пошевелиться, боясь, что малейшее движение выдаст его присутствие, выдаст это странное, неловкое, захватывающее смятение.       Он, Какаши Хатаке, который умел разбирать и собирать затвор винтовки с завязанными глазами, который мог просидеть над книгой десять часов подряд, который в свои семнадцать чувствовал себя иногда стариком, уставшим от жизни- стоял и краснел, как мальчишка, подглядывающий в замочную скважину. И от этого чувства- стыда, восторга, растерянности- у него закружилась голова.       Он так увлёкся своим наблюдением, так погрузился в водоворот странных новых ощущений, что не заметил самого главного. Не заметил, как она, закончив подвязывать одну лозу, обернулась, чтобы взять следующую тряпичную ленту. И её взгляд, скользнув по их общему забору, по густой зелени его палисадника, по старому, могучему клёну.. задержался. Зацепился за неподвижную фигуру в тени.       Какаши внутренне ахнул. Всё его тело напряглось, как струна. Мысли пронеслись вихрем.       "Отступить? Нет, поздно, она уже увидела. Сделать вид, что я просто здесь стою? Но я уже пялюсь как идиот..."       Его разум, обычно холодный и расчётливый, дал сбой, захлёбываясь в панике. Он замер, надеясь, что густая тень дерева скроет его, сделает невидимым, частью ствола.       Не скрыла. Наруто на мгновение прищурилась, будто пытаясь разглядеть что-то в зеленоватом полумраке под раскидистой кроной. Солнце, поднявшееся уже выше, било ей прямо в глаза, и она прикрыла их ладонью, сделав козырёк. Потом она что-то сказала родителям, кивнув в его сторону. Минато поднял голову от лопаты, посмотрел. Его лицо осталось нейтральным, но внимание в нём было явным, оценивающим. Кушина просто улыбнулась- широко, открыто- и махнула рукой. Непонятно было- то ли ему, в знак приветствия, то ли дочери, мол, иди разберись.       И тогда Наруто направилась к нему. Не спеша, вытирая ладони о бока своих синих штанов. Каждый её шаг отдавался в висках Какаши глухим стуком. Она подошла к невысокому, пока ещё недоделанному забору между участками- там, где старые прогнившие жерди ещё не заменили новыми. Легко, без раздумий, она перешагнула через него. Не перелезла, не обошла- именно перешагнула, одним уверенным движением, и Какаши на миг увидел всполох её сапога и мелькнувшую голую щиколотку над ним. Теперь она была на его территории. Всего в нескольких шагах.       И Какаши увидел её вблизи. Всё. Её лицо... Оно было ещё выразительнее, чем на расстоянии. Широко расставленные глаза. Они были не просто голубыми, они были цвета речной глубины в самый ясный, безветренный летний день- синими, густо-синими, с лёгкой, аквамариновой искрой где-то в самой глубине зрачков. И эти глаза смотрели прямо, открыто, без тени смущения или кокетства. Длинные, густые ресницы, цвета темнее, чем волосы, оттеняли этот пронзительный синий. Те самые веснушки- теперь он видел их во всех подробностях. Золотистая пыльца, рассыпанная по переносице, скулам, даже по верхним векам. Словно кто-то обмакнул кисть в жидкое золото и брызнул ей в лицо.       Её губы. Немного обветренные, но полные, с чёткими, красивыми контурами. Сейчас они были растянуты в дружелюбной, но уже не такой ослепительной, как раньше, улыбке. Улыбке любопытства и вежливости. И этот румянец на смуглых щеках- не тот нежный, девичий, а здоровый, горячий, налитой кровью от работы и утреннего солнца. Он лежал на её коже тёплым, бархатистым слоем.       Она была ниже его, ему приходилось смотреть на неё слегка сверху. Он увидел аккуратную, цветочную заплатку на её блузке у плеча- мелкий ситцевый цветочек на выцветшем фоне. Одежда её действительно пахла- чистым запахом земли, травы, потом и чем-то ещё.. простым, чистым. Хозяйственным мылом, может быть. Или просто свежестью.       Она остановилась, слегка склонив голову набок, как птичка, рассматривающая что-то незнакомое, и спросила. Её голос вблизи оказался именно таким, каким и должен был быть- звонким, чистым, без малейшей сипоты или надтреснутости. Прямым. -Вы кого-то ищете?       Какаши почувствовал, как что-то переворачивается у него внутри. Как будто все органы на мгновение сместились со своих мест. Он сделал шаг вперёд, выходя из тени клена, и утренний свет, уже ставший золотым, жёстким, упал на него. Он почувствовал, как этот свет касается его лица, его слишком светлой, почти фарфоровой кожи, на которую сейчас, к его ужасу, наливался тот самый предательский румянец. Он почувствовал, как его серебристые, непослушные волосы, которые он даже не пытался пригладить с утра, торчат во все стороны, как облака после летней грозы. Он увидел своё отражение в её синих глазах- бледный, нескладный юноша в простой, слишком простой одежде, которая казалась теперь убогой на фоне её хоть и заношенной, но полной жизни, блузки с цветочной заплаткой.       Он заставил себя выпрямиться. Собрать в кулак всю свою волю. Взять под контроль лицо- мышцы щёк, брови, губы. Натянуть на себя привычную маску- нейтральную, слегка отстранённую, вежливо-холодную. Маску, за которой он прятался от мира. Спокойствие, только спокойствие. -Нет,- сказал он, и его собственный голос показался ему чужим, неестественно глухим, будто доносящимся из колодца- Я.. живу здесь. Рядом.       Он кивнул в сторону своего дома, не отрывая от неё глаз. Её выражение не изменилось- только внимательный, оценивающий взгляд. -Просто вышел подышать,- продолжил он, чувствуя, как каждое слово даётся ему с трудом- Увидел, что на соседнем участке наконец-то появились люди. Решил.. мысленно познакомиться. Со стороны. Чтобы знать, с кем по забору живу.       Она слушала, не перебивая. Её взгляд был внимательным, но не осуждающим. Не было в нём ни подозрения, ни раздражения, просто любопытство и какая-то.. деловая готовность к диалогу. -Понятно,- протянула она наконец, и её губы снова растянулись в более тёплую улыбку- Мы тут всего месяц. Всё никак не могли руки дойти до огорода, дом приводили в порядок. Он был, скажем так, не в лучшем состоянии,- Она жестом обвела их участок- Теперь вот осваиваемся. Я Наруто Узумаки.       И тогда она сделала неожиданный, совершенно взрослый жест. Вытерла ладонь о штаны ещё раз- уже чисто символически- и протянула её ему. Для рукопожатия.       Какаши на миг растерялся. Женщины.. девушки.. они так не делали. По крайней мере, по его опыту. Они кивали, улыбались, но не протягивали руку первыми. Этот жест был настолько естественным, таким прямым и лишённым кокетства, что сбил его с толку. Он медленно, будто боясь спугнуть, вынул свою собственную руку из кармана. Его ладонь была бледной, с длинными пальцами, чистой- на ней не было ни царапин, ни земли, только чернильное пятно у указательного пальца. Он принял её руку.       Её ладонь была тёплой. Не просто тёплой- горячей, будто в ней пылало маленькое солнце. Кожа была шершавой от работы, с лёгкими, но ощутимыми мозолями на внутренней стороне пальцев. Она пожала его руку крепко, уверенно, но не сжимала в тисках, не пыталась продемонстрировать силу. Это было дружеское, равное рукопожатие. -Какаши,- произнёс он своё имя, и оно прозвучало каким-то сиплым- Какаши Хатаке. -Какаши..,- повторила она, и в её произношении имя зазвучало как-то по-новому, свежо, музыкально, потом кивнула- Приятно познакомиться, Какаши.       Он отпустил её руку, чувствуя, как по его пальцам, по всей кисти, бегут мурашки от этого прикосновения. Ощущение её кожи, её тепла, её силы осталось на его ладони, как отпечаток. -Взаимно,- выдавил он из себя- Наруто.       Она стояла и смотрела на него. Молчание начало тянуться, густеть, становиться неловким. Какаши понимал, что должен что-то сказать, поддержать разговор, но все его обычно острые мысли разбежались, как испуганные мыши. Он чувствовал себя деревянным, нелепым. -Ты.. один живешь?- спросила она наконец, взглянув на его тихий, сонный дом. В её голосе не было ни жалости, ни назойливого любопытства. Простой вопрос. -Да,- коротко, почти отрывисто ответил Какаши. И добавил, потому что промолчать было бы ещё более странно- Отец.. на фронте.       Её выражение мгновенно сменилось. Улыбка не исчезла, но потускнела, стала серьёзнее. Глаза прищурились, в них появилось понимание. Не та слащавая, унизительная жалость, которую он иногда видел у соседей, а именно понимание. Взгляд взрослого человека, который тоже что-то знает о потере, о разлуке. -А... Ясно,- тихо сказала она- У нас.. у мамы брат ушёл. В самом начале. Мы оттуда, с запада, переехали. Поближе к родне маминой и.. подальше от линии фронта. Там уже неспокойно было, когда уезжали,- Она говорила это без драматизма. В этом было что-то успокаивающее.       Какаши только кивнул. Ему нечего было добавить. История его отца укладывалась в три слова: "Ушёл. Не вернулся". Всё. -Ну, ладно,- Наруто снова улыбнулась, но теперь улыбка её была другой- не ослепительной, а мягкой, тёплой, бережной- Я тогда пойду, помогать дальше. Папа без меня колышек криво забьёт, наверное. У него, если что не по уровню, всё- катастрофа,- Она усмехнулась, и в этой усмешке снова мелькнула та самая, озорная искорка- Заходи как-нибудь, с соседями надо дружить. Мама вареньем угостит, у неё вишнёвое- пальчики оближешь! Только что сварила, пока ядрёное ещё. -Спасибо,- сказал Какаши, и это "спасибо" прозвучало искреннее, чем он ожидал- Я.. может быть. Как-нибудь.       Она ещё секунду постояла, потом махнула рукой- лёгкий, дружеский, почти братский жест- и повернулась, чтобы идти обратно. Какаши видел, как её коса, тяжёлая и густая, качнулась, ударив её по спине с мягким шлёпком. Видел, как она, ещё не дойдя до забора, крикнула родителям, повернув голову: -Всё в порядке! Просто сосед! Какаши!       И как Минато в ответ что-то прокричал- Какаши не разобрал слов, только интонацию- и она засмеялась. Тот самый, раскатистый, беззаботный смех, который резанул Какаши по сердцу в первый раз.       А он остался стоять под клёном, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, бешено, неровно, как у загнанного зверя. Чувствуя, как лицо его пылает огнём, и этот жар распространяется по всему телу, до кончиков пальцев. Он сжал в кулак ту самую ладонь, которая только что касалась её руки, и ощутил там пульсацию, отголосок её тепла.       Когда она скрылась за виноградными лозами, слившись с зеленью и солнечными бликами, Какаши медленно, очень медленно выдохнул. Воздух вышел из его лёгких дрожащим, прерывистым потоком, словно он только что пробежал целую версту, скрываясь от погони. В ушах звенела тишина, она была густой, как кисель, и наполненной эхом всего только что произошедшего: звон её голоса, шелест её одежды, тёплое прикосновение её ладони.       Он обернулся к дереву, будто ища у него поддержки, и прислонился лбом к шершавой, прохладной коре. Твёрдая, неровная поверхность была приятно-ледяной, она впитывала жар его пылающих щёк, притупляла тот странный внутренний пожар, что разгорелся где-то под рёбрами. Он закрыл глаза, но под веками продолжал стоять её образ, яркий, как проекция волшебного фонаря: внезапная улыбка, вспыхнувшая, как спичка, синие глаза- не просто голубые, а именно синие, как вода в проруби в ясный мартовский день, золотистые созвездия веснушек на смуглой коже, тяжёлая, живая коса, ударившая её по спине в такт шагам... -Наруто Узумаки,- прошептал он губами, почти беззвучно. Имя обжигало язык, а собственный голос был странным, непривычным, лишённым той мягкости, к которой он привык в деревенских именах. Но в нём был стержень, звонкость. И оно было полным какого-то внутреннего света, отзвуком того самого смеха- Смуглянка...       Да. Смуглянка. Это слово пришло само собой, выплыло из глубины, из той мелодии, что она напевала. Оно подходило. Идеально, пугающе точно подходило. Оно описывало не просто цвет кожи- загар, который можно смыть. Оно описывало её суть- тёплую, солнечную, земную, прочно стоящую на этой земле своими испачканными сапогами. Ту, что не боится ни работы, ни солнца, ни прямого взгляда.       Он отступил на шаг, оторвав лоб от коры, и ощутил на коже лёгкую, влажную полоску- отпечаток мха и древесной пыли. Потом медленно, как бы против воли, поднял голову. И впервые за многие-многие годы, возможно, за всю свою сознательную жизнь, он действительно увидел дерево. Не как ориентир, не как часть пейзажа, а как существо. Увидел этот старый клён, который был его молчаливым спутником, его убежищем, точкой отсчёта и немым свидетелем всех его тихих дум.       Клен был великолепным. Не просто большим или старым. Великолепным в своём спокойном, непоколебимом бытие. Настоящий лесной богатырь, переживший, наверное, не одну человеческую жизнь, не одну войну, не одну зиму. Его ствол, тёмный, почти чёрный, был исписан глубокими, извилистыми бороздами коры. Они напоминали то ли карту неведомых земель с полноводными реками и глубочайшими каньонами, то ли морщины на лице древнего мудреца, в которых застыли все прожитые века. У основания ствол раздавался вширь, уходя в землю не просто корнями, а целыми подземными крепостями, тёмными лабиринтами, держащими на себе не только дерево, но, казалось, и сам этот холм. Корни, толстые, как тела питонов, покрытые той же потрескавшейся корой, частично выпирали из земли, образуя причудливые арки, тайные ниши, плоские площадки-лежанки. В одном таком углублении, всегда тенистом и влажном от сочащейся из глубин сырости, рос ярко-зелёный мох, мягкий и прохладный, как бархат.       Но главным чудом, открывшимся ему теперь, была крона. Она начиналась невысоко, могучие скелетные ветви, каждая толщиной в доброе бревно, отходили от ствола почти горизонтально, с достоинством и силой, прежде чем изгибаться и мощно тянуться к небу, образуя огромный, неровный шатёр. И эти ветви, эти рогатины и развилки, были покрыты такой густой, такой сочной, такой невероятно живой зеленью, что у Какаши снова перехватило дыхание. Это был не просто зелёный цвет, это была целая симфония, оратория, написанная в зелёных тонах. Тысяча, нет, десятки тысяч оттенков, перетекающих один в другой. В самой глубине, у ствола, где солнечный свет почти не пробивался сквозь частокол листьев, зелень была тёмной, густой, тяжёлой, с бархатным изумрудным отливом, как вода в лесном омуте. Чуть дальше, на средних ветвях- насыщенной, сочной, плотной, как мякоть только что сорванного огурца или кожица незрелого грецкого ореха. На внешней, солнечной стороне кроны, куда уже вовсю лилось утреннее золото, листья светились яркой, светящейся изнутри, малахитовой зеленью, каждый лист, казалось, был крошечным витражом, пропускающим и преломляющим свет, и все вместе они создавали сияющий, пульсирующий ореол вокруг дерева. А самые молодые, только что распустившиеся листочки на самых кончиках ветвей, на макушке, были нежно-салатовыми, почти прозрачными, желтовато-розовыми, как крылышки майских жуков, трогательными и беззащитными в своей новизне.       И сами листья... Какаши всматривался в них, задрал голову так, что заболела шея. Каждый лист клёна- это отдельное произведение искусства, выточенное невидимым резцом. Резной. Да, именно резной, это было то самое слово. Не просто с зубчиками, как у крапивы или ивы, а с изящными, острыми, идеально симметричными лопастями, с глубокими, чёткими вырезами между ними. Пять, семь, иногда девять лопастей- точный, математический рисунок, повторяющийся тысячи раз, и ни один не был в точности как другой. Чёткие, выпуклые прожилки расходились от черешка веером, как лучи, как реки, неся жизнь в каждую клеточку, в каждый зубец. Листья были разного размера- от величины ладони взрослого мужчины до совсем маленьких, с монетку, но все они были идеальной формы, законченной и самодостаточной. И они шелестели. Лёгкий, едва зародившийся ветерок, предвестник дневного зноя, пробежал по кроне, задел её край, и тысячи, десятки тысяч листьев зашептались, задвигались одновременно. Этот шёпот был слоистым, переливчатым: глухой гул крупных листьев у ствола, серебристый перезвон мелких на макушке, сухой, бумажный шелест тех, что уже начали подсыхать по краям. Этот звук был похож на тихое, непрерывное, мудрое дыхание. На вздох самой земли, на котором покоилось всё сущее.       "Раскудрявый..,- пронеслось в его голове, и мысль эта была не его собственной, аналитической, а будто подсказанной, продиктованной самим деревом, этим шепотом- Клён зелёный. Лист резной".       Слова сложились в строчку, в ритм. Он всегда воспринимал этот клён как часть пейзажа, как статичную декорацию к своей жизни, как молчаливого свидетеля своих мыслей, своего одиночества, своих ночных тревог о будущем, о войне, об отце. Он был фоном. Нейтральным, вечным, как холмы на горизонте. А теперь.. клён преобразился. Он сбросил с себя покров обыденности и предстал во всей своей могучей, живой красе, он стал чем-то большим. Он стал мостом. Живым, зелёным, дышащим мостом, аркой, перекинутой через пропасть между двумя мирами. Мостом, который соединял его тихий, вымеренный, упорядоченный мир серых красок, тихих звуков и одиноких мыслей с тем другим, чужим миром. С миром, который начинался прямо за этим недоделанным забором. С миром, где смеялись громко и без оглядки, где работали добротно, а не до положенного часа, где пели просто потому, что на душе легко, и где варили вишнёвое варенье, от которого "пальчики оближешь". Миром, где жила девушка с глазами цвета летней речной глубины и с улыбкой, что была ярче и теплее самого восходящего солнца.       В голове у него, сам собой, без его ведома, зазвучал и окреп ритм. Простой, навязчивый, как стук колёс поезда, увозящего на восток. Он представил мотив- бодрый, плясовой, задорный, но с лёгкой, едва уловимой, как трещинка в стекле, грустинкой в самой его сердцевине. То ли деревенская частушка, то ли.. солдатская, походная песня. Такая, которую обычно поют усталые люди на привале, глядя в потрескивающий костёр и думая не о подвиге, а о доме, о тихом уголке, о родном лице. Мелодия кружилась в голове, обвивалась, как виноградная лоза, вокруг всех его мыслей, и в её простых нотах странным образом сплелись и раскатистый смех Наруто, и сухой шелест листьев, и далёкий, тоскливый гудок паровоза, который он иногда слышал по ночам и который всегда навевал мысли о дороге, о чужбине, о невернувшихся.       Он ещё раз, уже прощаясь, взглянул на соседний сад. Наруто снова работала, склонившись над очередной грядкой, её спина была прямой, движения- ритмичными. Солнце окончательно выкатилось из-за тёмной полосы леса, сбросило розовые и золотые покровы зари и облачилось в чистое, ослепительное, почти белое сияние полуденного светила. Весь мир- каждая травинка, каждый лист, стены домов, дорожная пыль- залился, захлёбывался этим золотым, жарким сиянием. Тени стали короткими и чёткими, как вырезанные из чёрной бумаги. Петухи, сделав свою утреннюю работу, смолкли, уступив место другим звукам. Где-то неподалёку с тяжёлым скрипом отворились широкие ворота сарая, кто-то негромко покрикивал, выгоняя корову на пастбище к речке. Лениво, с короткими перерывами, залаяла собака- уже не во сне, а наяву, от скуки или от радости новому дню. Из открытого окна дальнего дома донёсся запах жареного лука и звук звонко капающей в ведро воды. Деревня просыпалась, раскачивалась, входила в свою обычную, размеренную, летнюю колею. Начинался новый, ничем не примечательный день.       Но для Какаши этот день уже никогда не станет обычным. Он повернулся и медленно, не торопясь, вытаптывая каждый след в росистой траве, пошёл к дому. Но сейчас его шаги были тяжелее, осознаннее. Раньше он возвращался под низкую крышу своего жилища как в пустоту, в тихую, почти стерильную камеру, где его ждали только пыльные корешки книг, холодная печь и гулкое эхо собственных шагов. Теперь же он шёл.. в место, откуда был виден свет в соседних окнах по вечерам. Откуда, если прислушаться, мог долететь обрывок того самого смеха или звон посуды. Откуда можно было наблюдать- украдкой, из-за занавески- за золотой косой, мелькающей, как солнечный зайчик, среди зелени виноградника и грядок.       Он.. влюблён? Ну нет. Конечно нет. Он отчаянно цеплялся за эту мысль, как за спасательный круг. Это чувство было слишком новым, слишком внезапным, слишком иррациональным для его привыкшего всё взвешивать, анализировать и раскладывать по полочкам ума. Любовь- это что-то из книг, из поэтических стихов, что-то грандиозное и трагичное. Но.. что тогда он чувствовал? Смущение, ошеломление, болезненный интерес, щемящую тоску по чему-то светлому и простому, чего у него не было. Но он был очарован, поражён, щадет за самое живое, за ту самую рану одиночества, что он так тщательно скрывал, этим вихрем жизни, этим солнечным смерчем по имени Наруто Узумаки. Он чувствовал, как в его крепко сколоченном, отгороженном от всех мире появилась трещина. И сквозь неё, ослепительно и неумолимо, пробивался свет. Чужой свет. Яркий, тёплый, пугающий своей искренностью и невероятно манящий.       Он обернулся на пороге своего дома, положив руку на скрипучую щеколду. Его взгляд- уже не беглый, а подробный, вбирающий в себя детали- скользнул по аккуратному, безликому фасаду, по палисаднику с лекарственной мятой и чабрецом, где всё было правильно, функционально и не было ничего лишнего.. и остановился там, на самом краю его владений. На зелёной, кудрявой, бесконечно сложной и живой кроне старого клёна. А за ней, чуть видная, угадывалась теперь уже знакомая линия новых шпалер, тёмный, гибкий силуэт виноградной лозы и- самое главное- мелькание той самой светлой, выгоревшей на солнце блузки.       Между ними теперь была связь. Хрупкая, тонкая, как первая осенняя паутинка, пока что состоящая только из одного затянувшегося взгляда, одного тёплого рукопожатия и нескольких неловких, сбивчивых фраз. Но связь. Живая. Зелёная тень клена, густая и прохладная, накрывала теперь оба их мира, смешивала их границы, стирала невидимую черту. И в ушах, в крови, в самом сердце, заглушая даже тревожный рокот мыслей о призыве, звучала та самая мелодия- навязчивая, простая и бесконечно глубокая. Она была как семя, упавшее в хорошо вспаханную землю. Она обещала что-то. Что-то важное. Что-то неизбежное, что должно было вырасти из этого утра, из этой встречи, из этого взгляда синих глаз.       Лето только-только вступало в свои права. Длинное, жаркое, пыльное лето, полное запаха скошенной травы, сладкого дыма от костров, тяжёлого аромата спелых яблок и тёплой, густой пыли на дорогах. Лето, за которым, он знал, последует осень. А с осенью- его очередь.       Но сейчас, стоя на пороге своего тихого дома, Какаши, впервые за долгие месяцы, а может, и годы, почувствовал не привычную, тягостную тяжесть ожидания- ожидания повестки, ожидания разлуки, ожидания неизвестности. Он почувствовал смутное, трепетное, пугающее предвкушение. Предвкушение того, что будет здесь, в этих вот двухстах шагах от его крыльца, в ближайшие дни. Предвкушение нового утра, нового взгляда, нового слова. Предвкушение лета, которое теперь обрело новый смысл, новый цвет и новый, навязчивый мотив.       И, медленно повернув ручку, он вошёл в свой дом, унося с собой в прохладную полутьму сени не только запах утра, но и стойкое, яркое послевкусие имени. Наруто.