Пламя красного клёна

      Два года. Для клёна на краю деревенского участка- миг, лёгкое дуновение, едва уловимое изменение в узоре его коры. Для дерева время текло иными, медленными реками, измеряемыми не днями, а кольцами на срезе, не веснами, а толщиной наростов мха на северной стороне. Для человека же- целая жизнь, прожитая в аду, измеряемая не днями и месяцами, а вёрстами грязи, количеством пустых, звенящих гильз, глубиной выкопанных собственными руками окопов и чудовищным, давящим весом непроизнесённых слов, застрявших где-то в горле, под сердцем.       Какаши не считал дни. Он презирал такую наивную, тыловую арифметику. Он считал задачи. Каждая- отдельный рубеж, который нужно было взять, пережить, выполнить. Ночной выход за "языком" в тыл, пахнущий чужим табаком и страхом. Диверсия на коммуникациях, где главным врагом была не охрана, а время, тикающее в часах подрывника.       Долгие, ледяные часы дозора на нейтральной полосе, где каждый бугорок, каждый силуэт мог оказаться смертью. Разведка боем- короткая, яростная вспышка насилия, после которой в ушах ещё три дня стоял звон. Каждая такая операция отмеряла отрезок времени- не календарного, а внутреннего, экзистенциального. Отрезок, который он должен был пережить, чтобы получить право на следующий. А между этими острыми, адреналиновыми всплесками лежала серая, липкая, бесконечно тягучая муть окопной жизни.       Здесь главными врагами были уже не люди за рекой, в своих ухоженных блиндажах. Здесь врагами были холод, просачивающийся сквозь любую одежду и заползающий под кожу, грязь, вездесущая, вязкая, цветa запёкшейся крови, вши, маленькие, наглые твари, делавшие ночи кошмаром, и тишина. Та самая, гробовая, звенящая тишина, которая наступала между артобстрелами и была в тысячу раз страшнее любого взрыва. В тишине слышались собственные мысли. А думать здесь было опасно.       Они стояли в лесу. Вернее, в том, что от леса осталось. Когда-то здесь, на этом пологом склоне, шумели вековые сосны и стройные ели. Теперь же торчали лишь обгорелые, чёрные, как гигантские обугленные спички, стволы. Ветви были ободраны осколками, земля под ногами изрыта бесчисленными воронками, словно её перепахал слепой или безумный гигант. На дне этих ям стояла чёрная, вонючая жижа, где иногда поблёскивала ржавая вода, отражая кусочки свинцового неба.       Воздух здесь давно уже не пах ни хвоей, ни мхом, ни прелой листвой. Он был пропитан насквозь тошнотворной смесью: едкой, горькой гарью от вечно тлеющих где-то в глубине пней, сладковато-тошным, въедливым, как ржавчина, запахом взрывчатки и пороха- "коктейлем" тротила, селитры и сгоревшего металла, и под всем этим- густым, тяжёлым, физически ощутимым смрадом разложения.       Это был запах неубранных тел, гниющей плоти, пропитанной сыростью земли. Запах смерти. Он въелся в шинели, всквозь поры кожи, в самые лёгкие. Его нельзя было выстирать, выветрить, забыть. Он становился частью тебя, твоим новым, отвратительным парфюмом. Даже когда казалось, что ты его не чувствуешь, он был там, на заднем плане, фоном к любому другому запаху.       Какаши сидел на обгорелом, влажном бревне у входа в блиндаж‐ низкое, вдавленное в землю, как могила, сооружение из гнилых, подгнивших ещё в мирное время брёвен и накатанной сверху земли, проросшей чахлой, жухлой травой. В руках он держал обгоревшую, кривую палку и чиркал ею по влажной, серой, утоптанной до состояния глины земле, выводил какие-то бессмысленные узоры- спирали, кресты, цифры.       Ему было двадцать. По документам- двадцать. По состоянию души и взгляду- все тридцать, а то и больше. Его лицо, некогда просто бледное, теперь стало худым, заострившимся, с резко проступившими скулами и линией челюсти. Оно было покрыто небритой щетиной цвета его собственных, ставших за эти два года ещё более серебристыми, волос.       Тёмные, когда-то такие живые, глаза глубоко запали, обведённые синеватыми, усталыми тенями. В них поселилась усталость- не та, что после бессонной ночи, а хроническая, фундаментальная, ставшая частью личности, такой привычной, что он уже не замечал её. Но в самой глубине этих глаз, за плотной, непроницаемой завесой военной необходимости, хладнокровия и автоматизма, тлела крошечная, но невероятно живучая искра. Она не гасла. Никогда. Даже в самые тёмные, самые безнадёжные ночи, когда казалось, что весь мир сошёл с ума, она мерцала слабым, упрямым светом.       Мысли о ней. Это было его тайное оружие, его личный неприкосновенный запас души, его последнее и самое надёжное спасение. В самые страшные минуты, когда над головой со свистом рассекали воздух осколки, а земля под ногами содрогалась и вздымалась, как в лихорадке, он не думал о родине, о долге, о великих идеалах. Всё это казалось далёким, абстрактным, почти нереальным.       Вместо этого он думал о солнце, играющем в её пшеничных, густых волосах, заплетённых в тугую косу. О сладковатом запахе вишнёвого варенья, который она принесла ему в тот июльский день. О тёплом, хлебном духе только что испечённого теста, доносящемся из её дома. И о звуке. О звуке её смеха- того самого, раскатистого, беззаботного, заразительного смеха, который, казалось, мог разогнать любой, самый густой туман, растопить любой лёд.       Он представлял её у того самого клёна. Не осеннего, багряного, как сейчас в ноябре, а летнего, зелёного, сочного, каким он был в их последнее, украденное войной мирное лето. Видел в мельчайших деталях: как она стоит, прислонившись спиной к шершавому стволу, закинув голову, и смотрит куда-то вдаль, на дорогу, может быть. И ждёт. Просто ждёт.       Он писал ей письма. Целые тома, романы, поэмы. В уме. На крошечных, вырванных из блокнота клочках промокашки, которые потом, боясь обыска или просто из чувства бесполезности, сжигал в костре из сырых веток. На внутренней, подкладной стороне отворота своей шинели, где он выводил невидимые слова кончиком пальца, ощущая под ним грубую ткань.       Он рассказывал ей обо всём. О тупом, однообразном быте окопов, где главным событием дня могла быть выданная пачка махорки или банка тушёнки. О странной, сюрреалистической красоте ночного неба, разорванного зелёными и красными трассами пуль, осветительными ракетами, замирающими в вышине, как падающие звёзды. О товарищах- живых, мёртвых, пропавших. О страхе‐ липком, холодном, парализующем, который приходилось заталкивать куда-то глубоко, в самый тёмный угол души, и притворяться, что его нет. О скуке- той особой, фронтовой скуке, что хуже любого боя.       И о любви. Особенно о любви. Эти неотправленные, даже на бумаге не зафиксированные послания были его исповедью, его единственной молитвой, его якорем в бушующем море безумия. В них он был честен, как никогда. В них он позволял себе быть слабым, быть скучающим, быть просто человеком, а не винтиком военной машины.       Но вместе с этой надеждой, этим светлым призраком, в его душе жил и червь. Червь сомнения, точивший изнутри, ядовитый и настойчивый. Прошло два года. Два долгих, бесконечных года. Что, если она забыла? Что, если её юность, её кипучая, неукротимая жизненная сила не могли вечно оставаться в заточении томительного ожидания? Что, если в тылу, в их родной, но такой далёкой теперь деревне, или в эвакуации, куда, может, уехала её семья, появился кто-то другой? Крепкий, целый, не изуродованный войной психологически и физически парень, с руками, которые не дрожат, и со смехом, который звучит громко и свободно, не срываясь на хрипоту после ночного кошмара?       Мысль о том, что где-то там, под её небом, другой мужчина может видеть её улыбку, слышать её звонкий голос, касаться её тёплой, живой руки- эта мысль была хуже любой пули, любого осколка. Она разъедала изнутри, отравляла даже самые сладкие, самые дорогие грезы, впрыскивая в них яд ревности и бессильной ярости.       Единственным, кто мог хоть как-то разгонять этот сгущающийся мрак в его душе, был Гай. Его напарник по разведке, назначенный в пару около полугода назад. Гай был.. явлением. Феноменом. Вечный двигатель, неиссякаемый источник неукротимого, почти неестественного, пламенного оптимизма. Он мог, вылезая из ледяной, осенней воды после ночной переправы под носом у врага, отряхиваться, как пёс, и с горящими, как угольки, глазами восклицать: -Друг мой Какаши! Разве это не восхитительно? Эта живительная влага так бодрит дух и тело! Она напоминает нам о хрупкости жизни и несгибаемой силе воли! А запах? Настоящий, первозданный аромат испытаний!       Сначала это бесило Какаши до глубины души. Он видел в этом глупую, опасную браваду, неадекватность, которая может подвести в самый ответственный момент. Потом это стало.. привычным. Фоновым шумом, частью пейзажа, как скрип телег или лай собак в деревне. А потом, к своему собственному удивлению, Какаши начал понимать, что незаметно начал на эту браваду опираться.       Потому что Гай, при всей своей, казалось бы, неадекватности, был блестящим, первоклассным разведчиком. Сильным, как бык, выносливым, как лошадь, с феноменальной, почти фотографической памятью на местность и железной, несгибаемой волей. И его оптимизм, как Какаши постепенно осознал, был не глупостью, не отсутствием страха. Это был сознательный, ежедневный, ежеминутный выбор. Щит, который он выковал для себя в горниле войны и теперь, щедро, без задней мысли, предлагал в качестве защиты другим. Это была его форма сопротивления. Сопротивления тьме, безнадёжности, разложению. -Заткнись, Гай,- обычно бурчал Какаши в ответ на его тирады, отворачиваясь, чтобы скрыть тень чего-то, что могло бы с натяжкой сойти за улыбку, в уголках его губ- И выжми портянки, а то ноги отвалятся. -Непременно, товарищ!- парировал Гай, и в его голосе звучала неподдельная, ликующая готовность- И с каким же юношеским энтузиазмом я это сделаю! Наши ноги должны быть сухими и быстрыми, как мысли пламенного борца!       Именно Гай, с его неиссякаемой, почти мистической энергией, иногда, в редкие минуты относительного затишья, когда они чистили оружие или просто сидели, прислушиваясь к далёкой канонаде, заговаривал о "свете в конце тоннеля". Причём делал это не абстрактно, а прицельно, бил точно в больное место. -Ты обязательно вернёшься к своей смуглянке, Какаши!- говорил он, начищая до зеркального блеска затвор своего автомата- Я чувствую это всем своим пламенным, юношеским сердцем! Она ждёт! Такие глаза, как ты описывал- яркие, синие, как незамутнённое небо- не могут не ждать! В них живёт верность, сильнее любой стали! -Откуда ты знаешь?- обычно отрезал Какаши, но в его голосе уже не было раздражения, только усталое, почти детское любопытство. Он словно ждал, что Гай, этот странный пророк, откроет ему какую-то тайну. -Знаю! И всё!- Гай стучал себя кулаком в грудь, где под гимнастёркой, наверное, билось то самое "пламенное сердце"- Потому что иначе всё это не имеет смысла! А в нашей жизни, мой друг, даже здесь, даже в этой грязи и крови, всё должно иметь смысл! Даже этот окоп!- Он разводил руками, обнимая взглядом всё их убежище- Он учит нас ценить твёрдую землю под ногами, тишину без взрывов и простую кружку горячего чая!       Какаши не верил ему. Не мог позволить себе поверить- это было бы слишком опасно, слишком больно, если окажется ложью. Но он слушал. Впитывал эти безумные, пламенные речи, как губка. И в самые тёмные, самые одинокие ночи, когда сомнения накатывали особенно сильно, а воспоминания о доме становились невыносимо острыми, он вспоминал эти слова. И они, как ни странно, как ни парадоксально, немного согревали. Как глоток самогона в лютый мороз- обжигало, противно, но становилось тепло.       Шла вторая военная осень. Лес вокруг окрасился в убогие, грязные, больные цвета. Не было того золота и багрянца, что он помнил. Была бурая, пожухлая, как старая ржавая проволока, трава. Чёрные, обугленные, мёртвые стволы. И грязно-жёлтые, болезненные клочья листвы на редких, чудом уцелевших берёзах, трясущихся на ветру, как продрогшие старухи.       Воздух с каждым днём становился всё холоднее, колючее, и запах гари, пороха и тления казался в этом холоде ещё более едким, пронзительным, въедливым. Какаши сидел на своём привычном бревне, закутавшись в шинель, и смотрел туда, на запад, сквозь частокол обгорелых деревьев. Туда, где за линией фронта, за десятками километров разрухи, лежала его деревня.       Он думал о том, как клён у его дома, наверное, уже сбросил последние листья. Или сгорел дотла от случайного зажигательного снаряда. Или его срубили на дрова ещё в первую военную зиму. Всё могло быть. Мир, который он оставил, больше не существовал. Он был мифом, сказкой.       Он не знал, что в нескольких километрах от его позиций, на соседнем, относительно тихом участке фронта, в развёрнутом в полуразрушенной школе медсанбате, девушка в стоптанных, грубых сапогах и выцветшей от бесчисленных стирок гимнастёрке, с обветренным, повзрослевшим, но не утратившим своей яркости лицом и всё теми же синими, как осенняя речная глубина, глазами, каждый день, замирая от страха и надежды, всматривалась в списки вновь прибывших с передовой, читала сводки, заглядывала в лица раненых, привезённых на телегах. И шептала про себя, как мантру, одно и то же имя. Её личный фронт, фронт ожидания и поиска, только начинался. И она уже была на его передовой.

***

      День был таким же серым, тяжёлым и беспросветным, как и все предыдущие. С утра враги, словно желая помешать любому проблеску спокойствия, устроили короткий, но яростный артобстрел. Не прицельный, а площадной, на подавление. Земля ходила ходуном, с неба сыпались комья грязи, щепки, осколки. Потом наступила тревожная, звенящая тишина, более страшная, чем сам обстрел, потому что все знали- это затишье перед бурей, перед новой вылазкой или контратакой.       Какаши только что вернулся с нейтральной полосы, где с Гаем проверяли состояние проволочных заграждений и минировали новые подходы. Он был весь в липкой, холодной, как сопли, грязи, от макушки до сапог. В блиндаже, в полутьме, освещённой лишь щелью входа и тлеющей в жестяной банке из-под консервов самокруткой, он пил обжигающе горячий чай из помятой железной кружки. Пил маленькими глотками, пытаясь прогнать внутреннюю дрожь, поселившуюся где-то в костях. Мысли, как всегда в такие минуты затишья, улетали туда, далеко. Он почти физически ощущал холодок круглого металлического предмета у себя на груди, под гимнастёркой, в нагрудном кармане. Того самого медальона.       И вдруг в низкий, полутемный, завешенный плащ-палаткой проём блиндажа влетела, словно шаровая молния, выпущенная самой войной, фигура Гая. Он не вошёл, не протиснулся, а именно влетел, сшибая с импровизированных кольев тяжёлую, мокрую ткань. Его лицо, обычно озарённое безумной, победной улыбкой, сейчас выражало нечто невероятное, дикое смешение паники, ликования и ошеломления. Глаза были круглыми, как пятаки, блестели в полумраке. -Какаши!- выдохнул он, не крикнул, а именно выдохнул, хватая напарника за плечо так, что тот едва не расплескал драгоценный кипяток- Там.. на опушке! У большого дерева! У разрушенной мельницы, на старом хуторе!       Какаши медленно, с явным, глубоким раздражением, поднял на него взгляд. Мозг, заторможенный усталостью и холодом, с трудом переваривал информацию. -Что там?- его голос был плоским, без интонации- Миномётная точка? Наблюдатели пролезли? -Нет! То есть да! То есть..,- Гай запнулся, его мозг, обычно ясный и быстрый в любой тактической ситуации, видимо, пытался совместить военную необходимость с чем-то совершенно невероятным, выходящим за рамки всех уставов и здравого смысла. Он махнул рукой, отмахиваясь от тактики, от логики, от всего- Там спрашивают тебя! Иди! Быстро! Бегом!       Какаши вздохнул, поставил кружку на земляной пол. Скорее всего, какая-то несуразица. Может, связной от штаба полка с новым, идиотским приказом. Или кто-то из тыловиков, писарей или замполитов, приехал с проверкой, узнал фамилию, решил "проведать героя-земляка", задать дурацкие вопросы для газеты. Суета. Бессмысленная фронтовая суета, отвлекающая от главного- от возможности просто посидеть, не думая ни о чём. Он нехотя поднялся, отряхнулся- жест чисто символический, грязь уже въелась намертво. Взгляд его был скучающим, усталым до оскомины, движения- ленивыми, тягучими, будто каждое давалось с огромным, физическим усилием, будто на него были надеты невидимые цепи. -Ведёшь?- буркнул он Гаю, уже зная ответ.       Тот уже рвался вон, кивая так часто и энергично, что, казалось, голова вот-вот отвалится. Они вылезли из духоты блиндажа в холодный, пропитанный гарью и сыростью мир. Резкий ветер, не встречая больше преград в виде деревьев, ударил в лицо, заставив Какаши поморщиться. Он затянул потуже подбородный ремень пилотки, вжал голову в плечи и поплёлся за Гаем, который уже семенил вперёд по траншее. Тот шёл быстро, почти бежал вприпрыжку, постоянно оглядываясь и жестами, полными нетерпения, подгоняя его.       Они миновали свои основные позиции, прошли через знакомый, как свои пять пальцев, лабиринт сообщающих траншей, выбрались на задний склон, в так называемую "зону отдыха". Здесь лес был чуть более жив, менее изувечен. Снаряды сюда долетали реже, потому и уцелело несколько чахлых ёлочек, кривых берёз, кусты. Земля была усыпана опавшей, побуревшей листвой, хвоей, обломками веток, осколками снарядных ящиков.       Шли по колючему, цепкому малиннику, который норовил зацепиться за портянки и брюки, обходили воронки, заполненные мутной водой, перелезали через упавшие, скользкие от влаги и гнили стволы. Какаши шёл на автопилоте, тело само помнило маршрут, мысли же витали где-то далеко. Он думал о том, как бы поскорее разобраться с этой ерундой и вернуться в относительное тепло и темноту блиндажа, где можно было хотя бы притвориться, что тебя нет.       И тут Гай, шедший впереди, внезапно остановился перед очередным завалом из упавших деревьев, обернулся. На его лице была торжествующая, почти жуткая, иррациональная улыбка. Глаза сверкали. Он поднял руку и указал пальцем вперёд, за баррикаду из стволов. -Вон, прямо за этим бугром, у клёна. Сам увидишь. Я.. тут подожду.       В его голосе прозвучала какая-то нехарактерная тактичность, даже таинственность. Какаши, хмурясь, перелез через скользкий, облепленный жуками-короедами ствол, с трудом вытащил ноги из хлюпающей грязи и поднялся на небольшой, поросший бурьяном пригорок. И замер. Всё внутри него- дыхание, сердцебиение, поток мыслей- остановилось, замерло в ледяном ужасе и неверии.       На опушке, на краю небольшой, похожей на рану поляны, стоял клён. Но это был не просто осенний клён. Он был огненным, багряным, ярко-красным, алым, как будто вобравшим в себя все пожары этой проклятой войны, всю пролитую на этой земле кровь, всё пламя взрывов и горящих танков, но не для того, чтобы умереть, а чтобы пылать. Его листья, почти не тронутые увядающей желтизной, горели. Горели алым, тёмно-красным, червонным пламенем на фоне сизого, низкого, свинцового неба. Это было потрясающее, нереальное зрелище. Казалось, дерево светилось изнутри, отдавая последнее тепло перед зимой, но с таким неистовством, такой яростью жизни, что дух захватывало.       Но Какаши почти не видел дерева. Его мозг, его всё существо сфокусировалось на том, что стояло под ним, в самом эпицентре этого багряного сияния.       Фигура. Невысокая, чуть сутулая от усталости или холода, закутанная в стандартную солдатскую шинель, в грубых сапогах, в пилотке, сдвинутой не по уставу на затылок, открывая лоб. Стояла спиной к нему. Она смотрела на дерево, подняв голову, будто изучала каждый лист, каждую ветку. И даже со спины, по этому до боли знакомому, чуть упрямому, мальчишескому наклону головы, по линии плеч, нешироких, но сильных, по тому, как она стояла- твёрдо, уверенно упираясь в землю, но в то же время как-то по-девичьи, подобрав одну ногу, отставив другую...       Сердце Какаши остановилось. Буквально. В груди возникла ледяная, болезненная пустота. Потом этот мёртвый мотор рванулся в бешеную, сумасшедшую скачку, ударившись о рёбра с такой силой, что ему стало физически больно, как птице, бьющейся о стекло. В ушах зашумело, в глазах потемнело. Всё вокруг- грязный, израненный лес, серое, давящее небо, едкий запах гари- поплыло, потеряло чёткость, распалось на цветные, бессмысленные пятна.       Он не верил. Мозг, отточенный двумя годами выживания, отказывался обрабатывать информацию, признавать её реальность. Галлюцинация. Усталость, перешедшая все границы. Бред. Окопная лихорадка, о которой говорили старшие товарищи. Или.. снаряд, который разорвался слишком близко, и он, сам того не заметив, уже убит, и это предсмертная фантазия, последняя милость умирающего сознания.       И тогда она обернулась. Услышала его тяжёлое дыхание? Шаги? Или просто почувствовала его взгляд, впившийся в её спину, как шило.       Он увидел лицо. Загорелое, обветренное, с новыми, тонкими, но уже отчётливыми морщинками у глаз, которые прищурились от привычки всматриваться вдаль, вчитываться в мелкий шрифт медицинских карт при тусклом свете коптилки. Пшеничные волосы, торчали из-под пилотки непослушными, светлыми прядями. На гимнастёрке, на рукаве- нашивки санитарного инструктора. Красный крест на белом фоне, уже потускневший, в потёртостях. Вся она была в пыли, в пятнах, как и он.       Но глаза. Боже милостивый, эти глаза. Эти синие, яркие, как небо после летней грозы, как глубина лесного озера в ясный день. И в них- то самое, неподдельное, солнечное, живое сияние, которое он боялся забыть, которое было его путеводной звездой в этом аду. В них сейчас читалось всё: и изумление, и радость, и боль, и усталость, и бесконечное облегчение.       Это была она. Наруто. Не призрак, не сон. Плоть и кровь. Здесь, под этим багряным клёном, в двух шагах от передовой.       Челюсть Какаши буквально отвисла. Он стоял, вросший в землю, не в силах пошевелить ни одним мускулом, кроме тех, что бешено, с безумной скоростью гнали кровь по сосудам, заливая лицо жаром, а потом снова отливая, оставляя ледяной холод. Он смотрел, не мигая, впитывая её образ, проверяя каждую деталь, каждый изменившийся штрих, боясь, что если он моргнёт, если отвернётся хоть на секунду, она исчезнет, растворится в тумане, как мираж.       Рядом тихо присвистнул Гай, наблюдавший сзади из-за деревьев. Поняв, что его миссия выполнена, что он привёл своего друга к самому важному в его жизни "объекту", он тактично, без единого звука, растворился среди обгорелых стволов, оставив их наедине с чудом.       Они смотрели друг на друга через поляну, заваленную опавшими алыми листьями, похожими на брызги и капли той крови, что проливалась вокруг. Между ними было всего десять, от силы пятнадцать шагов. Но это была целая пропасть. Пропасть из двух потерянных лет, из сотен вёрст фронтовых дорог, из моря страха, грязи, крови, из миллионов невысказанных слов. И в то же время- это было ничто. Мгновение. Один вздох. Один шаг, отделявший прошлое от невозможного, фантастического настоящего.       Наруто первая нарушила тишину, эту хрупкую, звенящую тишину, что повисла между ними. Уголки её губ, таких же полных, но теперь обветренных, дрогнули, затрепетали. Потом медленно, преодолевая какое-то внутреннее напряжение, потянулись вверх. И тогда на её лице, на этом повзрослевшем, узнаваемом и в то же время новом лице, расцвела улыбка. Широкая, безудержная, озаряющая всё вокруг, как вспышка света в кромешной тьме. В этой улыбке была и дикая, детская радость, и глубокая, взрослая боль, и усталость, вымотавшая до дна, и бесконечное облегчение, будто она только что сбросила с плеч неподъёмную ношу. -Здравствуй,- сказала она.       Одно слово. Простое, бытовое, обыденное. Как будто они виделись не два года назад, а вчера, у колодца, и она просто зашла за солью. Это слово, этот тихий, хрипловатый от волнения голос, сломало что-то внутри Какаши. Оно, как таран, снесло все плотины, все укрепления, всю броню, которую он так тщательно, с таким фанатизмом выстраивал два долгих года. Всю выдержку, всю холодность, всю солдатскую стойкость.       Его ноги, казалось, пошевелились сами по себе, без команды мозга, который всё ещё отказывался верить. Сначала- медленный, неуверенный, шатающийся шаг, будто он заново учился ходить. Потом ещё. Потом он уже почти бежал, не чувствуя под собой земли, спотыкаясь о скрытые под листьями корни, сметая с пути хрустящие ветки, не замечая ничего вокруг, кроме неё.       Она не отпрянула. Не сделала ни шага назад. Она стояла, улыбаясь всё шире и шире, и слёзы уже блестели у неё на длинных ресницах, повисали на них, как роса. Он добежал до неё, и в последний миг, уже почти врезавшись, потеряв равновесие, сделал то, о чём мечтал, о чём грезил все эти бесконечные, проклятые дни и ночи. Он схватил её, подхватил на руки, поднял, прижал к себе так крепко, так отчаянно, что, казалось, мог сломать рёбра, раздавить. И закружил. Начал кружить на месте, как сумасшедший, как ребёнок, нашедший потерянную игрушку. -Какаши!- рассмеялась она, обвивая его шею руками, цепляясь за плечи, за воротник гимнастёрки, как будто боялась, что он вот-вот отпустит, уронит.       Её смех, звонкий, чистый, заразительный, прозвучал здесь, среди обгорелых деревьев и въедливого запаха пороха, как самый невероятный, самый прекрасный, самый желанный диссонанс. Звук жизни посреди царства смерти. -Осторожно! Поставь меня на ноги! Я же вся в грязи!       Он не слушал. Кружил, чувствуя, как лёгкие горят от непривычной, дикой нагрузки, а сердце готово выпрыгнуть из груди, разорвать одежду и вырваться на свободу. Потом, наконец, силы начали иссякать, голова закружилась по-настоящему, и он остановился, тяжело дыша. Но не отпустил. Ни на секунду. Медленно, бережно, как самое хрупкое сокровище, опустил её на землю, но руки его так и остались сцеплены на её спине, прижимая её к себе, к своему грязному, пропахшему дымом, потом и железом телу. Он боялся. Боялся, что это сон, мираж, галлюцинация от усталости. Что стоит разжать пальцы, ослабить хватку- и она рассыпется пеплом, развеется туманом, исчезнет, как все его надежды.       Она не рассыпалась. Она была тёплой, живой, настоящей. Её руки тоже обнимали его, гладили по спине, по плечам, будто проверяя, цел ли он, всё ли на месте, не призрак ли он сам. Её дыхание было тёплым у него на шее. -Я так скучала,- прошептала она ему прямо в ухо, и её голос дрожал, срывался на хрипоту- Каждый день. Каждую ночь. -Я тоже,- выдавил он, и его собственный голос был сиплым, неузнаваемым, чужим от нахлынувшей, сметающей всё на своём пути лавины чувств- Каждую секунду. Я.. думал, что сойду с ума.       Он отстранился ровно настолько, чтобы видеть её лицо, но не отпуская рук с её плеч. Смотрел, как на чудо, на явление, на самое невероятное событие за всю свою жизнь. -Как... Как ты здесь оказалась?- спросил он, и слова давались с трудом- Как ты нашла? Это же.. невозможно.       Она быстро, сбивчиво, стала объяснять, словно боялась, что их вот-вот разлучат, отзовут, что время их свидания ограничено секундами, и нужно успеть выложить самое важное. -Я не могла ждать, Какаши. Не могла просто сидеть там и гадать. Ждать почтальона, читать сводки, сходить с ума от неизвестности. Я пошла добровольцем, как только смогла. Прошла курсы санинструкторов, ускоренные. Потом.. началось. Я добивалась, просилась, ходила по начальству, писала рапорты. Говорила, что у меня здесь.. что мне нужно быть ближе. Что у меня.. долг. Меня переводили с участка на участок, с госпиталя на госпиталь. Отправляли то в тыл, то ближе к линии. А потом.. потом я услышала, от одного раненого, что здесь, на этом направлении, есть разведрота, где служит.. где в списках значится Какаши Хатаке. Я почти не надеялась, что это ты.. что это именно ты, что ты жив... Но я должна была проверить. Должна была.       Она не пошла на войну за славой, из чувства патриотического долга или ненависти к врагу. Она пришла к нему. Своим путём. Через все круги ада тыловой и фронтовой жизни. Через грязь эшелонов, кровь перевязочных, холод землянок, страх бомбёжек, тоску по дому. Она прошла через всё это, как через непроходимый лес, потому что на другой его стороне был он. -Я хотела быть ближе,- повторила она, глядя ему прямо в глаза, и в её голубых глазах была такая сила, такая правда, что ему стало не по себе- Хотя бы под одним небом. Хотя бы дышать тем же воздухом.. пахнущим, правда, отвратительно,- она слабо, по-детски сморщила нос, и это было так знакомо, так мило, что у него снова перехватило дыхание- Но одним воздухом.       Какаши слушал, и в нём что-то переворачивалось, ломалось, плавилось, сгорало дотла. Все его страхи, все мучительные сомнения, вся осторожность, весь накопленный за два года цинизм, усталость, чёрствость- всё это сгорело в одно мгновение, как сухая бумага в пламени этого красного клёна.       Перед ним стояло не призрачное воспоминание, не идеал. Перед ним стояло самое смелое, самое бесстрашное, самое преданное существо на свете. Она прошла через ад, преодолела сотни километров, бюрократические препоны, опасности, чтобы найти его. Чтобы убедиться. Она не забыла. Не нашла другого. Не сдалась. Она шла к нему. Всё это время, пока он думал, что его ждут где-то там, в тихом тылу, она сама пробивалась к нему сквозь фронт.       И он понял. Понял всем существом, каждой клеткой. Медлить больше нельзя. Война- этот ненасытный молох- отнимала всё. Время, силы, здоровье, жизни. Она могла отнять и этот миг, этот подарок судьбы. Завтра его может не стать. Или её. У них не было гарантий, не было завтрашнего дня, не было "после". Было только "сейчас". Это хрупкое, драгоценное, выстраданное "сейчас". И его нужно было прожить на полную. Выжать из него всё. Сказать всё, что копилось, всё, что болело, всё, что грело, всё, что составляло смысл его существования в этом аду.       Он отпустил её плечи, поднял руки. Взял её лицо в свои ладони- ладони грубые, в царапинах, в мозолях, в грязи. Кожа её щёк под его пальцами была шершавой от ветра и непогоды, но невероятно, божественно тёплой и живой. Он смотрел в её синие, сияющие от непролитых слёз и безудержного счастья глаза. -Наруто,- сказал он, и имя это на его, всегда таких скупых на слова, губах прозвучало как клятва, как высшая истина- Я люблю тебя. Всегда любил. С самой первой встречи, когда увидел тебя у забора. И всё это время.. я просто не мог дышать без мысли о тебе. Ты была моим воздухом. Единственным, что мешало сойти с ума.       Слёзы, которые давно уже стояли в её глазах, переливаясь, как вода под солнцем, наконец прорвали плотину и покатились по щекам. Быстро, горячо, оставляя чистые, блестящие дорожки на запылённой коже. Но это были слёзы не боли, не горя. Это были слёзы огромного, вселенского облегчения, сброшенного камня, исполнения самой заветной, самой безумной мечты. Она положила свои ладони- тоже грубые, рабочие, со сбитыми костяшками- поверх его рук, прижала их к своему лицу. -Я тоже люблю тебя, Какаши. С того утра, когда увидела тебя под клёном, такого бледного, такого смущённого и такого.. красивого. Всё это время.. я только и делала, что ждала этого момента. Чтобы сказать тебе это. Чтобы ты услышал.       Они снова обнялись. Крепче, сильнее, чем раньше. Так крепко, что, казалось, их невозможно было разделить, не сломав что-то внутри. Она прижалась лицом к его грязной, пропахшей дымом, потом, порохом и холодной землёй гимнастёрке, и прошептала. Её слова были горячими, как дыхание, и проникали сквозь ткань, прямо в сердце, в самую душу. -Мой хороший... Мой родной... Я нашла тебя. Наконец-то нашла.       Он просто держал её, гладил ладонью по светлым волосам, вдыхая её запах- теперь уже сложную смесь простого хозяйственного мыла, лекарственного спирта, пота, пыли и той самой, неуловимой, чистой ноты, что была только её, Наруто. И впервые за долгие, долгие два года он почувствовал, как что-то внутри него, долго сжатое в тиски страха, долга, выживания, разжимается. Расправляется, как пружина. Появилась надежда. Не абстрактная и туманная, а живая, тёплая, дышащая, пахнущая её волосами, уткнувшимися ему в шею. Надежда, у которой было лицо, голос, имя.       Они так и не отпустили друг друга до конца, не разомкнули объятий полностью. Просто ослабили хватку ровно настолько, чтобы он мог опуститься на землю, прислонившись спиной к могучему, шершавому стволу багряного клёна, и потянуть её за собой. Она села рядом, вплотную, плечом к плечу, бедром к бедру, и их пальцы сразу же, будто сами собой, нашли друг друга и сплелись. Крепко. Намертво. Будто боясь упустить эту связь, эту ниточку, протянутую через весь ад.       Говорили мало. Слова сейчас казались ненужными, лишними, слишком грубыми для того, что происходило между ними. Они просто сидели. Сидели и чувствовали присутствие друг друга. Тепло от соседского тела. Лёгкую дрожь- то ли от холода, то ли от пережитого потрясения- которая передавалась от одного к другому через сплетённые пальцы. Слушали, как ветер, холодный и настойчивый, шелестит огненными листьями прямо над их головами, срывает их, и те, кружась в медленном, печальном танце, падают вокруг, ложась на их колени, на плечи, как кровавые, бархатные хлопья.       Запах был всё тот же- едкая гарь, сладковатый порох, сырость разложения. Но теперь к нему, сквозь него, примешалось её дыхание, её близость, живой запах её кожи. И этот адский, отравленный аромат будто терял свою власть, отступал на второй план, становился просто фоном, декорацией к главному событию. -Расскажи,- наконец тихо попросил Какаши, не глядя на неё, а уставившись на их сплетённые руки- его, большую, грубую, грязную, и её, такую же грубую, но меньшую, с тонкими, исцарапанными, но удивительно сильными пальцами. -А что рассказывать то?- она усмехнулась коротко, беззвучно, тоже глядя на их руки- Тылы. Полевые госпитали в каких-то сараях. Перевязки. Стоны. Кровь. Потом дороги. Эшелоны, где люди как селёдки. Землянки, где пот течёт по стенам. Всё как у всех. Только я.. всё время искала. Спрашивала у каждого, кого перевязывала, у каждого, кто приезжал с передовой. "Не слышали про разведчика Хатаке? Какаши Хатаке?"- Она замолчала, и её палец судорожно сжал его- Много-много раз слышала "нет", "не знаю", "не слышали". Один раз.. один раз санитар с соседнего участка сказал: "Хатаке? Да вроде погиб он..."- голос её дрогнул, стал тонким- Я не поверила. Не могла. Не позволила себе поверить. Потому что если бы поверила.. то всё бы кончилось. Для меня. -А я..,- начал Какаши и запнулся.       Как рассказать про свой ад? Про тот животный, липкий страх, который съедает изнутри перед каждым выходом? Про смерть товарищей на твоих руках, когда ты ничего не можешь сделать, кроме как смотреть, как уходит жизнь из их глаз? Про необходимость убивать, и убивать первым, и делать это хладнокровно, метко? Про чувство, когда возвращаешься в блиндаж, и понимаешь, что сегодня ты выжил, а завтра- кто знает? -Я писал тебе письма,- сказал он вместо всего этого- Мысленно. Каждый день. Иногда по нескольку в день. Рассказывал обо всём. Как будто ты сидишь рядом и слушаешь.       Она повернула к нему лицо, и в её глазах, таких глубоких, была такая бездонная, всепонимающая нежность, что ему стало трудно дышать, будто в груди что-то сжалось. -Я их получала,- прошептала она- Чувствовала. Особенно по ночам, когда было совсем страшно, холодно, одиноко. Я закрывала глаза и думала: "Сейчас он обо мне думает". И становилось.. не легче. Но устойчивее. Как будто у меня появлялась точка опоры.       Она опустила свободную руку в карман, что-то искала там на ощупь. Потом вынула и протянула ему, раскрыв ладонь. На её исцарапанной ладони лежал до боли знакомый, потёртый до блеска медальон на потемневшем кожаном шнурке. Он лежал, как живой, как частица их общей истории. -Держи,- сказала она- Я свой долг выполняю. Как и обещала, возвращаю.       Он взял его. Металл был тёплым от её тела, от долгого ношения в кармане у сердца. Он сжал медальон в кулаке, чувствуя, как его острые, потёртые края впиваются в кожу ладони, подтверждая реальность, осязаемость происходящего. Это был не сон. -Он нам обоим принёс удачу,- сказала она, глядя на его сжатый кулак- Он берёг тебя для меня. Все эти два года. И привёл меня к тебе. Не дал сбиться с пути.       Какаши молча накинул шнурок себе на шею, заправил его под гимнастёрку, спрятал медальон. Он снова лежал на его груди, на своём законном месте, но теперь он был не просто памятью об отце, не просто личным талисманом. Он был символом чего-то гораздо большего. Символом верности, которая не сломалась, не рассыпалась, а прошла через огонь, через сталь, через ледяную воду отчаяния. Символом их встречи. Их чуда. -После войны,- сказал он вдруг, глядя не на неё, а куда-то вдаль, за деревья, где лежала их исковерканная, сожжённая, но всё ещё живая, родная земля- Когда всё это кончится. Когда мы победим и вернёмся домой. Мы поженимся, да?       Он не спрашивал. Не было в его голосе вопроса, неуверенности. Он произносил это как непреложный факт, как следующую, нерушимую истину в ряду других: земля круглая, трава зелёная, они поженятся.       Наруто не удивилась. Не засмущалась, не опустила глаза. Она просто посмотрела на него, и в её глазах зажёгся тот самый, знакомый, солнечный, непобедимый свет, который он так любил и по которому так истосковался. -Да,- сказала она так же просто, так же твёрдо- Конечно. Мы построим дом. Может, не на старом месте, если его не станет... Но построим. С большим садом, огородом. И обязательно посадим клён. Чтобы он рос и видел нашу жизнь. Нашу мирную жизнь.       Теперь у них было "после". Не абстрактная, туманная мечта, утешающая в тяжёлые минуты. А конкретный, чёткий, детально проработанный план. Цель. Будущее, ради которого стоило выжить, цепляться за жизнь из последних сил, пробиваться сквозь свинец и огонь. Оно висело перед ними, как яркая, далёкая, но абсолютно достижимая звезда. И они уже держали курс на неё.       И тогда, словно по взаимному, беззвучному, но абсолютно точному согласию, они повернулись друг к другу. Какаши медленно наклонился. Она не отстранилась. Она сама, чуть приподнявшись на коленях, потянулась ему навстречу, закрыв глаза.       Их губы встретились. Первый поцелуй. Он был не страстным, не жадным, не диким. Он был осторожным, бесконечно нежным. Дрожащим, как первый луч зимнего солнца, пробивающийся сквозь толщу льда, как первый росток, пробивающийся сквозь выжженную землю. В нём было два года разлуки.       Два года тоски, пронзающей, как игла. Два года страха, что это никогда не случится. Два года надежды, которая теперь сбылась. Он был солёным от её слёз, ещё не высохших на щеках, и горьковатым от пыли, пороха и гари, что осели тонким слоем на их губах. Но под этой горечью, под этой солью был вкус. Вкус жизни, вырванной у смерти. Вкус любви, которая оказалась сильнее войны, сильнее страха, сильнее времени.       Они поцеловались под тихий, непрерывный шёпот багряных листьев, под присмотром древнего, огненного, обгоревшего с одного бока, но не сломленного клёна. Дерево стало немым, величественным свидетелем их клятвы. Свидетелем того, что даже в самом пекле, среди тотального разрушения, можно найти своё пламя. Своё спасение. Свою причину жить.       Они просидели так, может, минуту, может, час- время потеряло свой линейный, неумолимый ход, превратилось в густую, тёплую субстанцию. Но реальность, жестокая, прагматичная и неумолимая, как и всегда, напомнила о себе. Сначала далёким, но отчётливым звуком горна- сигналом смены караула. Потом- приглушёнными окриками где-то в лагере, лязгом котелков.       Наруто вздохнула, глубоко, всем телом, и прижалась лбом к его плечу, как будто пытаясь впитать в себя это ощущение, запомнить его навсегда. -Мне скоро нужно будет идти,- прошептала она, и в её голосе была не грусть, а лёгкая, деловая досада- Дежурство в лазарете, вечерний обход раненых. Их привезли с утреннего боя, много.       Какаши кивнул, понимающе. Он сжал её руку в своей, чувствуя под пальцами твёрдые костяшки. -Знаю. Мне тоже. Вечерняя поверка. А потом, возможно..,- он не договорил, но она поняла. Задание. Выход. Опасность.       Они поднялись, стряхивая с одежды приставшие алые листья, похожие на капли застывшей крови или на лепестки каких-то невиданных, трагических цветов. Встали лицом друг к другу. И руки их, будто обладая собственным разумом, снова нашли друг друга, сплелись пальцами. -Этот клён..,- Наруто обернулась, чтобы в последний раз взглянуть на дерево, пылающее в сгущающихся, сизых сумерках. Его краски теперь казались ещё более глубокими, насыщенными, мистическими- Он теперь наш. -Наш,- согласился Какаши, глядя то на неё, то на величественный, молчаливый исполин. И в этом коротком слове вмещалась вся вселенная их чувств, вся история их разлуки и встречи, вся надежда на будущее.       Они знали, что расстаются ненадолго. Не на два года, не на неизвестность. Теперь они были в одном куске этого изломанного, искалеченного мира. В одной части света. Под одним, пусть и разорванным войной, небом. Они найдут способ. Увидеться украдкой, передать записку через кого-то, хоть краем глаза заметить друг друга среди других солдатских спин. Теперь они были вместе. Даже в разлуке. Связаны невидимой, но прочнейшей, выкованной в огне нитью, которую не могли порвать ни километры фронта, ни взрывы снарядов, ни безжалостное время. -До завтра?- спросила она, и в её голосе снова зазвучала та самая, живая, яркая, упрямая надежда, что отличала её всегда. -До завтра,- обещал он. И это было не пустое слово.       Он наклонился, ещё раз, быстро, нежно, коснулся её губ своими, задержавшись на секунду, чтобы запомнить это ощущение. Потом развернулся и зашагал прочь, не оглядываясь, обратно к своим траншеям, к своему блиндажу, к своей войне. Она стояла и смотрела ему вслед, как когда-то, два года назад, под жёлтым кленом у своего дома. Но теперь в её взгляде не было отчаяния, безысходности, страха потери. Была твёрдая, спокойная, почти уверенная решимость. Они нашли друг друга. Остальное- дело техники и времени.       Какаши обернулся на повороте тропы, уже почти скрывшись в чаще. Она всё ещё стояла там, под клёном, маленькая, хрупкая, но несгибаемая фигура на фоне огненного великана. Он поднял руку, помахал ей- жест простой, почти мальчишеский. Она в ответ тоже подняла свою руку, помахала. Так просто, по-домашнему.       Потом он скрылся за деревьями, и она, глубоко вздохнув, потрогала пустое место на своей гимнастёрке, где раньше лежал медальон, и мысленно представила, как он теперь лежит у него на груди, на своём законном месте. И пошла в другую сторону, туда, где между полуразрушенными избами белели брезентовые палатки медсанбата, и где её уже ждал её фронт- фронт спасения, а не уничтожения.       А клён стоял. Багряный, величественный, обгоревший с одной стороны от близкого разрыва, с ободранной корой, но живой. Он стоял, как часовой. Как немой, древний свидетель. Хранитель тайны двух сердец, что нашли друг друга в кромешном аду, вопреки всем законам вероятности, вопреки войне.       Его листья, такие яркие, такие жизнеутверждающие, такие яростно-красные посреди всеобщего уныния и разрушения, тихо шелестели на поднимающемся вечернем ветру. Казалось, они шептали что-то. Словно пели тихий, беззвучный гимн. Гимн жизни, которая упрямо пробивается сквозь смерть. Гимн любви, которая сильнее ненависти. Гимн надежде, которая, как это пламенное, неумирающее древо, умеет пускать корни и расцветать даже на самой выжженной, самой бесплодной, самой проклятой земле.       И пока они оба шли по своим, теперь навсегда переплетённым, фронтовым дорогам, у каждого в груди, где билось сердце, горело своё, личное, сокровенное пламя. То пламя, что они зажгли сегодня под сенью багряного клёна. И этого пламени, этой искры надежды и любви, уже не могла погасить никакая война. Оно было с ними. Теперь- навсегда.

Конец.