Глава 3: Среди своих и чужих

      Их держали на краю лагеря, там, где палатки становились ниже, ткань — грубее, а вытоптанная земля окончательно превратилась в вязкую кашу, засасывавшую сапоги с тихим липким чавканьем. Здесь не было ни офицерских столов, ни широких костров, возле которых можно было отогреваться, вытянув ноги. Только криво натянутые навесы, мокрые верёвки, бочки с водой, отдающей железом, и десятки молодых лиц — напряжённых, старательно суровых, слишком юных для той уверенности, которую они изображали.       Один новобранец сидел на ящике и с излишним усердием точил нож. Другой, уже затянутый в доспех, всё время подёргивал плечами, будто металлические пластины не давали ему дышать. Третий говорил громче остальных, отпускал грубые шутки и смеялся деревянно, пытаясь этим смехом заглушить дрожь под рёбрами.       Когда Зуко подвели к палатке, несколько голов повернулись одновременно. Чужак. Новый. Половина лица скрыта бинтом, голова — шлемом, осанка слишком ровная для мальчишки, которого наскоро сгребли из какой-нибудь бедной прибрежной деревни. Солдат у входа даже не поднял головы от списка.       — Имя?       — Рен, — ровно ответил Зуко.       Имя осело на языке чужеродным привкусом, однако носить чужое ему уже приходилось. Солдат провёл пальцем по строкам, нашёл свободное место и ткнул туда грязным ногтем.       — Теперь это твоя палатка, Рен. Кровь, кишки и сопли оставлять внутри не запрещено, но желательно не посреди прохода. Понял?       Рядом прыснули двое новобранцев.       Зуко коротко кивнул.       — Понял.       — Отлично. Следующий.       Ни второго взгляда, ни проверки документов, ни вопроса о бинте. Джао либо спешил настолько, что порядок в лагере уже расходился по швам, либо был уверен в себе до глупости. Оба объяснения пахли одинаково скверно.       Внутри палатки было тепло лишь по сравнению с улицей. Сырая ткань почти не сдерживала ветер и совсем не удерживала запахи. Здесь тянуло мокрой шерстью, старым потом, дешёвым маслом для доспехов и человеческой тревогой, въевшейся в воздух крепче дыма. Вдоль стен лежали скатанные плащи, подсумки и свёртки с личными вещами. Из угла несло от брошенных сапог так, словно кожу неделю варили в похлёбке из грязи.       Зуко бросил узел возле свободного места и сел, не снимая шлема.       Это заметили.       Напротив устроился широкоплечий парень лет девятнадцати, с криво сросшимся носом, светлыми недобрыми глазами и короткими волосами, будто остриженными ножом на ходу.       — Глаз потерял? — громко спросил он, глядя на бинт.       Вопрос был не любопытством, а пробой. Такие всегда проверяли нового: отступит, огрызнётся или начнёт заискивать.       — Нет.       — А чего тогда замотался, как бабка зимой?       — Не люблю, когда на меня пялятся.       Кто-то негромко хмыкнул.       Широкоплечий усмехнулся шире.       — Тогда тебе здесь не понравится, Рен.       — Это взаимно.       Тишина на несколько ударов сердца стала плотнее. Затем с соседнего места раздался короткий живой смешок, и напряжение немного ослабло.       Парень повёл плечом, словно признавая, что новичок хотя бы не тряпка.       — Кай, — представился он, ткнув пальцем себе в грудь. — Чтобы ты знал, кто первым сломает тебе челюсть.       — Полезная информация.       На этот раз засмеялись уже двое.       Этого хватило, чтобы Зуко перестали рассматривать как кусок мяса, который следовало немедленно попробовать на зуб.       Ближе к выходу сидел долговязый парень, казавшийся угловатым сплетением острых локтей, тонкой шеи и нервных движений. Он то и дело облизывал губы и резко вскидывал голову на каждый звук, всеми силами стараясь скрыть страх.       У противоположной стены молча возился с ремнями коренастый темнобровый новобранец с тяжёлой шеей и спокойным лицом. Он лишь однажды скользнул взглядом по Зуко и вернулся к своему занятию. Такие не требовали внимания до тех пор, пока кто-нибудь не совершал ошибку и не обнаруживал, что молчание вовсе не означает слабости. Зуко успел отметить обоих прежде, чем снаружи рявкнули:       — Все наружу! Построение!       Палатка ожила мгновенно. Люди потянулись к шлемам и оружию, сталкиваясь локтями, ругаясь и затягивая ремни на ходу. Металл бряцал, мокрая ткань трещала. Кто-то едва не ударил Зуко плечом, но тот сместился раньше столкновения. На улице холод сразу пролез под доспехи. Новобранцев выстроили в три неровные линии; одни ещё возились с застёжками, другие сутулились, третьи с таким усердием расправляли плечи, будто одна осанка могла превратить их в солдат.       Перед строем прошёлся надсмотрщик — тощий, как сухой прут, с жёлтыми от табака зубами и голосом, словно нарочно ободранным о наждак.       — Слушать сюда, щенки. Через сутки вы будете на кораблях. Через несколько дней — в море. Потом — на Севере. Если кто-то решил, что его привезли ради славы, женщин или красивой смерти под барабаны, пусть передумает сейчас. Вы здесь, чтобы делать то, что приказано. Быстро. Молча. Пока у вас не кончится кровь или не кончится враг.       Он медленно двинулся вдоль строя, смакуя каждое слово.       — Некоторые из вас сдохнут. Многие. Не вздумайте строить из этого трагедию. Народ Огня велик не потому, что каждый его солдат живёт долго, а потому, что каждый знает своё место в общей победе.       Под бинтом Зуко шрам отозвался тупой пульсацией.       Надсмотрщик остановился посреди строя.       — Вы — пополнение для передовой линии высадки. Лёгкие, быстрые, многочисленные. Ваша задача — закрепиться, навязать бой, вскрыть оборону и не дать северянам перегруппироваться до подхода ударных подразделений.       Несколько человек переглянулись.       Формулировки были аккуратнее тех, что когда-то звучали на военном совете, но смысл остался прежним. Плохо обученных и легко заменимых бросят первыми, чтобы они приняли на себя удар и купили более ценным частям пространство собственной кровью.       Перед внутренним взором Зуко на мгновение возникли полированный пол, спокойные лица генералов и деловитые голоса, обсуждавшие чужие смерти как расход продовольствия...       Следом пришли пламя, запах горящей кожи и лицо отца.       Теперь тот старый приказ перестал быть единичным решением. Он стал системой — выверенной, удобной и признанной разумной.       Зуко замер. В груди медленно, тяжело копилась сила — совсем не похожая на прежнюю слепую вспышку, когда сначала бьешь, а только потом думаешь. Эта ярость была ледяной. И у неё появились кости.       — Не думать, не пялиться и не паниковать! — продолжал надсмотрщик. — На Севере вас встретят вода, лёд и дикари, воюющие под своей проклятой луной. Если у кого-то ослабнут ноги, полезет блевота или взыграет тоска по мамочке — утопим сами, чтобы не мешал остальным.       Справа раздался слишком высокий нервный смешок и тут же умер.       — Сегодня проверим выносливость, строй на качке и минимальное владение огнём. Если хотя бы половина окажется не полностью бесполезной, день уже пройдёт удачно.       Их гоняли до сумерек.       Сначала заставили бегать в полном снаряжении между ящиками и телегами, по грязи, тянувшей сапоги вниз. Затем вывели на мокрые деревянные настилы, изображавшие корабельную палубу. После началась работа с огнём: короткие выбросы, удержание жара в ладонях, удары в тесном строю, где неверно отведённый локоть мог угодить соседу в лицо. Очень скоро стало ясно: новобранцы не были ленивыми или безнадёжными. Их просто почти не учили.       Один всё время заваливал вес назад и на первой серьёзной качке неизбежно сбил бы двоих за собой. Другой выпускал широкое, красивое и совершенно бесполезное пламя, годное лишь для ярмарочной площади. Долговязый парень перед каждым выбросом зажимал дыхание так, словно собирался не ударить, а нырнуть под воду. Для первой волны этого считалось достаточно.       Во время очередного упражнения высокий рыжеватый новобранец поскользнулся, потерял равновесие и взмахнул рукой, в которой уже собрался огонь. Сосед дёрнулся слишком поздно.       Зуко оказался между ними раньше, чем надсмотрщик успел открыть рот.       Коротким движением он сбил чужой локоть в сторону, провернулся на стопе и увёл пламя вниз. Рыжий язык ударил в мокрые доски, взвился паром и погас.       Вокруг сразу стало тише.       Рыжеватый застыл с побелевшим лицом. Парень, которого он едва не обжёг, моргал, ещё не успев понять, насколько близко оказался к беде.       Надсмотрщик подскочил к ним.       — Ты! — он ткнул пальцем в рыжего. — Ещё раз взмахнёшь руками, как прачка в припадке, — переломаю их лично. Понял?       Тот судорожно кивнул.       Надсмотрщик повернулся к Зуко и прищурился.       — А ты шустрый, Рен.       — Не люблю, когда меня касается чужая глупость.       Несколько человек невольно ухмыльнулись.       Надсмотрщик ещё секунду решал, считать ли это наглостью или полезным качеством, затем фыркнул:       — Вернуться в строй.       После этого взгляды изменились. Не стали дружелюбнее, но в них появилось внимание.       К вечеру ладони ныли от жара, ноги налились тяжестью, а доспехи пропитались потом. Новобранцев погнали к пирсам.       Флот стоял у причалов тёмной железной стеной. Броненосцы тянулись вдоль берега один за другим — массивные, заклёпанные, с башенными надстройками, решётками и трубами, из которых валил густой дым. В свете факелов их корпуса отливали тускло-красным, словно запёкшаяся кровь.       От воды тянуло солью и сыростью. От кораблей — углём, горячим маслом и копотью. Людей распределяли быстро. Название судна, толчок в спину, следующий. Новобранцев не столько назначали, сколько раскидывали по отсекам, как снаряжение, которому заранее нашли применение.       Зуко попал на один из крайних транспортно-боевых кораблей — достаточно крупный, чтобы держаться в общем строю, и достаточно простой, чтобы именно на него свалили тех, кого никто не собирался особенно беречь.       На трапе дорогу ему преградил жилистый боцман. Годы пара, соли и жара обтесали лицо этого человека до железной жёсткости. Он зорко осматривал новобранцев и методично давал затрещины тем, кто зевал по сторонам. На Зуко его единственный не щурящийся глаз задержался дольше обычного — боцман явно выцепил в толпе его слишком ровную, не мальчишескую осанку. По этому тяжелому, оценивающему взгляду стало ясно: старый флотский волк мгновенно почуял чужака и теперь гадал, что заставило побитого аристократишку пойти на корабль к смертникам. Тяжелая рука боцмана в старых ожогах легла на наплечник Зуко, а голос, которым, казалось, можно было сдирать ржавчину, проскрипел:       — Шлем не потеряй, новенький. Здесь тебе не столичный дворец, башку снесет — и род не спросят. Безголовых у нас и без тебя хватает, а за дохлых аристократов адмирал шкуру спускает особо неохотно.       — Постараюсь.       Боцман хмыкнул, убрал руку и мотнул головой, пропуская его дальше       На борту всё оказалось теснее и злее, чем в лагере. Металлический настил глухо отзывался в подошвах. Где-то глубоко уже работали механизмы, и ровная вибрация поднималась по переборкам, словно огромный зверь ворочался во сне. По трубам сдавленно шипел пар. Воздух был густым от угля, масла и нагретого железа.       Новобранцев согнали на нижний уровень и показали спальные места — узкие металлические полки, втиснутые друг над другом вдоль стен.       Старший проговорил правила тоном человека, которому давно надоело объяснять что-либо тем, кто всё равно не переживёт достаточно долго, чтобы запомнить:       — Без приказа наверх не шляться. За механизмы не хвататься. Огонь внизу не выпускать. Тошнить — в ведро или слив. Кто загадит проход, тот сам его и вылижет. Вопросы?       Вопросов не последовало.       Старший ушёл, и отсек наполнился шорохом мешков, звоном металла и усталым ворчанием. Люди начинали обживать тесноту, проверяя, где можно зацепиться и что хотя бы на несколько дней назвать своим.       Кай бросил мешок возле стены и оглядел полки.       — Красиво. Как ящик для копчёной рыбы. Только без рыбы.       — И без воздуха, — пробормотал курносый парень.       — Воздух наверху выдают. По чину, — донеслось из глубины.       Смешки прозвучали нервно, но уже не пусто. За грубую шутку цеплялись так же, как за ремень при качке: не потому, что было весело, а потому, что без неё становилось хуже. Кай покосился на Зуко.       — Ты и спать в шлеме собрался, Рен?       — Если понадобится.       — Бинт не мешает?       — Нет.       Кай помолчал и повёл плечом.       — Ну и ладно.       Через некоторое время судно дрогнуло. Вибрация прошла по настилу, гул механизмов стал плотнее, а по трубам с коротким злым шипением рванул пар. Снаружи раздались команды и звон цепей.       Разговоры оборвались.       Броненосец медленно оторвался от причала.       Даже здесь, внизу, это ощущалось всем телом. Земля ушла из-под ног. Остались лишь металл, вода и движение огромной машины, которой было безразлично, кого именно она несёт в своём брюхе.       — Всё, — произнёс курносый уже без улыбки. — Пошли.       Никто ему не ответил.       Вскоре тела новобранцев начали бунтовать.       Первый парень резко побледнел и отвернулся к стене. Второй метнулся к ведру. Третий сел и уставился в пол с такой неподвижностью, словно любое движение могло его добить.       Смешки быстро прекратились.       Коренастый молчун поднялся, подошёл к долговязому, который вцепился пальцами в край полки, и поставил рядом флягу.       — Пей понемногу.       Его голос оказался низким и негромким.       Долговязый вскинул взгляд.       — Спасибо.       Молчун лишь мотнул головой и вернулся на место.       В тесноте характеры раскрывались быстро. Без привычной земли под ногами и возможности отойти в сторону всё становилось ближе: чужое дыхание, чужая слабость, чужой страх.       Зуко прислонился затылком к переборке и прикрыл открытый глаз. Пока всё шло так, как он ожидал... А значит, следовало ждать неприятностей.       Ночь прошла под тяжёлый гул машин, шипение труб и удары воды о борт.       В отсеке быстро стало душно. Пахло угольной пылью, маслом, мокрой тканью, солью и слабой кислой вонью чужой тошноты. Кай лежал, уткнувшись лицом в плащ, и сквозь зубы обещал убить любого, кто испачкает ему сапоги. Курносый долго держался, но в конце концов повис над ведром. Долговязого скрутило ещё раньше.       Зуко почти не спал. Плечо ныло, рёбра тянуло на вдохе, под бинтом зудел шрам, однако качка и гул не могли напугать человека, проведшего на кораблях годы. После взрыва, ледяной воды и минувшей ночи даже узкая металлическая полка казалась подобием передышки.       Подъём пришёл без предупреждения.       По переборке ударили чем-то тяжёлым.       — Встали! Быстро!       Люди посыпались с полок. Кто-то ругался, кто-то сразу хватался за рот. Кай сел и тут же скривился от качки. Курносый зажмурился, словно надеялся проснуться в другом месте. Долговязый спустил ноги медленно, с лицом человека, которого ночь пережевала, но не сумела проглотить.       Зуко поднялся без суеты, поправил бинт под шлемом, затянул ремни и вышел вместе с остальными.       Наверху их ждали холод, ветер и первый корабельный день.       После духоты нижнего отсека воздух ударил в лицо почти жестоко — чистый, сырой и режущий. Солёный ветер пролезал под ворот и наручи. Палуба блестела от влаги; по металлу тянулись следы сапог, соляные разводы и полосы копоти.       Сквозь предутреннее марево по обе стороны двигались другие броненосцы. Из труб валил дым. Флот уже жил так, будто любое промедление считалось предательством. Новобранцев выстроили лишь затем, чтобы пересчитать и раскидать по работам.       Зуко поставили к углю. Корзины впивались в ладони даже через перчатки, а чёрная крошка лезла под ногти, в нос и на зубы. Несколько новобранцев сразу начали поднимать вес спиной, рывком, словно злость могла заменить технику. Совсем зелёный мальчишка шагал слишком широко и на втором заходе едва не поехал подошвой по мокрой палубе. Зуко подхватил край корзины раньше, чем тот упал.       — Локти прижми, — прикрикнул Зуко, не давая грузу рухнуть. — И не прыгай, палуба сырая. Растянешься здесь — костей не сосчитаешь.       Мальчишка дёрнул головой. Ему было не больше четырнадцати. Ремни доспеха он затянул почти до боли, словно боялся, что броня соскользнёт и все увидят спрятанного под ней ребёнка.       Перехватив рукояти пониже, он упрямо качнул плечами и выпрямился правильно.       — Дыши ровнее, — бросил Зуко, уже поворачиваясь к своей корзине.       Тот ничего не ответил, только яростно заскрипел зубами.       Кай работал рядом, потел и ругался, но тащил исправно. Курносого быстро повело от качки и запаха угля, поэтому его отправили носить пустые корзины. Долговязого к люкам вовсе не допустили: один взгляд на зелёное лицо — и старший отослал его чистить палубу.       Через час руки налились свинцом. Металл под ногами всё время едва заметно уходил в сторону, заставляя непрерывно поправлять равновесие.       Зуко работал молча и быстро, экономя силы. Он двигался так, словно палуба под его ногами не качалась вовсе. Кай, обливаясь потом, угрюмо косился на него и пытался перехватывать корзину так же низко. Молодой мальчишка, тяжело дыша, просто упрямо шагал следом, след в след, инстинктивно ловя чужой ритм, чтобы не растянуться на мокром железе.       После угля их спустили на камбуз. Выдали пересоленную кашу, жёсткое мясо и чай с металлическим привкусом. Ели быстро и жадно.       Кай проглотил несколько ложек и мрачно произнёс:       — Я понимал, что это не прогулочная баржа, но кормить солдат могли бы и получше. Мы вроде как идём жизнями рисковать.       Курносый хмыкнул в миску.       Мальчишка ел слишком аккуратно, будто даже здесь старался всё делать правильно. Он жадно косился по сторонам, запоминая корабль как начало великой истории, в которой ему непременно предстояло стать кем-то важным.       После еды тем, кто работал у угольных люков, позволили смыть пыль. Морскую воду гнали по трубам прямо из-за борта; она обрушивалась короткими ледяными потоками, и на каждого отводили две минуты.       Люди выходили мокрыми, злыми и пахнущими солью, зато уголь переставал скрипеть на зубах.       Затем началась муштра. Новобранцев погнали по основам. Стойка, выпад, отход. На качающейся палубе учебные копья казались тяжелыми, а движения — неуклюжими. Мальчишка снова рвался вперед слишком рьяно. На очередном выпаде палуба ушла из-под ног, его повело, и он едва не насадил собственное лицо на древко соседа. Зуко рванул его назад за ремень доспеха так, что металл звякнул.       — Корпусом дави, а не прыгай, — глухо бросил он из-под шлема.       Мальчишка подавился готовым сорваться ответом, упрямо набычился, но следующую связку выполнил молча и куда приземистее.       Остаток дня слился в бесконечную мешанину из чужого пота, угля и лязгающего железа. Из душного трюма, где работали поршни, их гнали на бак к метательным установкам, оттуда — зачищать оружейные стойки. Накапливающийся годами опыт корабельных вахт управлял телом Зуко сам по себе. Он вкалывал молча, экономя дыхание, но то и дело рефлекторно дергал за шиворот зазевавшегося соседа или выбивал коленом чужую неверную стойку до того, как тяжелый ящик качнет на палубе и кому-нибудь переломает пальцы.       К вечеру, когда взвод наконец отпустили перевести дух в узком полутемном переходе у борта, воздух вокруг Зуко изменился. Настороженная злость ушла. Кай больше не буравил его спину тяжелым взглядом, а курносый Тао, устраиваясь на ящике, молча подвинулся, уступая место.       Мальчишка, который весь день упрямо крутился рядом, сел на корточки прямо напротив. На его виске под грязью белел старый детский шрам, а пересохшие от соли губы мелко подрагивали от усталости.       — Где ты так научился? — не выдержал он, кивнув на Зуко. — Ну, с копьем. И вообще. Надсмотрщик сказал, ты шустрый.       Зуко прислонился затылком к холодному металлу переборки и прикрыл здоровый глаз.       — Достаточно времени провел на кораблях.       — На военных? — Мальчишка подался вперед, и в его глазах блеснула та самая глупая, опасная вера, которая бывает только у тех, кто видел войну лишь на красивых столичных плакатах. — Я тоже буду на мостике стоять. Получу чин. Деньги. Родителей все равно нет, терять нечего, так хоть человеком стану. Чтобы не зря все...       Он говорил это с отчаянной, нищей прямотой, словно пытался убедить в своей будущей силе не Зуко, а самого себя.       Зуко медленно открыл глаз, разглядывая натянутые до предела ремни на его слишком широком для ребенка доспехе.       — Звать-то тебя как, стратег?       — Шин, — парень слегка обиженно дернул плечом.       — Так вот, Шин. Хочешь дожить хотя бы до возвращения с полюса — забудь про мостик. Научись сначала просто стоять на ногах, когда палубу швыряет. Героев на передовой убивают первыми.       Шин упрямо выставил подбородок.       — Я не дурак, чтобы под атаки лезть.       — Пока что ты ведешь себя именно как дурак, — отрезал Зуко и снова закрыл глаз, обрывая разговор.

***

      Дни в пути быстро слиплись в одну полосу.       Подъём. Работа. Быстрая еда. Муштра. Снова работа. Несколько минут относительной тишины. Потом душная ночь под тяжёлый гул машин.       Зуко использовали повсюду. Если приказывали таскать уголь — он таскал. Если ставили проверять крепления — проверял так, словно от каждого ремня зависела жизнь. Если отправляли вниз, к пару и маслу, — спускался без возражений.       Это не было покорностью. Он слишком хорошо знал цену бесполезному упрямству там, где всё держалось на механике, дисциплине и терпении людей.       Постепенно он выучил имена.       Кай был громким, кривоносым и привыкшим сначала лезть языком, а затем думать.       Курносого звали Тао. Он ненавидел море, но быстро обучался: усвоив что-либо однажды, больше не повторял прежней ошибки.       Коренастый молчун оказался Горо — спокойным, крепким и почти добродушным, пока кто-нибудь не задевал тех, кого он успел счесть своими.       Долговязого звали Рин. Море всё ещё не любило его, но он понемногу учился держаться.       Мин был тихим, с забывающимся лицом и слишком внимательными глазами.       Шин носил броню так старательно, словно каждый ремень должен был доказывать его право считаться взрослым.       Отношения складывались без признаний и дружеских клятв. Кай перестал шутить о бинте. Тао больше не огрызался на замечания. Горо однажды после тяжёлой смены молча протянул Зуко флягу с чем-то крепким. Рин перестал отводить глаза, когда Рен объяснял, как распределять вес при качке.       Шин же повторял его движения и слушал даже тогда, когда делал вид, что спорит.       По вечерам новобранцы собирались в глухих тупиках нижних уровней, у горячих сервисных ниш. В душном полумраке они высекали из ладоней короткие злые искры, спорили, мерились силой и травили байки о том, как будут громить магов Воды.       Зуко сидел в стороне, натянув шлем на глаза. Поначалу он не вмешивался. Ему не было дела до этих смертников, но вскоре смотреть на их возню стало невыносимо. Они безбожно мазали. Кай выбрасывал пламя от плеча, раскрывая весь бок для встречного удара. Курносый Тао судорожно зажимал дыхание, урезая силу собственной искры наполовину. Шин опять бестолково валился вперед всем телом, а массивный Горо намертво прирастал к палубе, запаздывая с переносом веса.       Когда Кай в очередной раз дернул локтем вверх, едва не подпалив кабели на переборке, Зуко молча поднялся. Он не стал читать лекций. Просто встал напротив Кая, рванул его за локоть вниз, прижимая тот к ребрам, и жестко наступил своей подошвой на его ногу, заставляя развернуть стопу.       — Выдохни сначала, — процедил Зуко из-под шлема. — Огонь идет от дыхания, а не от загривка. Локоть держи. Если раскроешься в бою — тебе туда сразу прилетит.       Кай выругался, но стойку сменил.       Остальные притихли, разглядывая Зуко с глухим раздражением. Джун с соседней койки, решив вернуть парням пошатнувшуюся гордость, шагнул вперед с ленивой ухмылкой.       — Глядите-ка, у нас тут целый капрал выискался, — протянул он, внезапно и резко выбрасывая руку вперед, коснувшись пальцами наплечника Зуко, словно собирался шутливо толкнуть его или проверить реакцию.       — Ну давай, покажи, как надо, умник.       Джун ждал, что новичок отпрянет или полезет драться, но Зуко даже не шелохнулся. Он дождался, пока Джун перенесет весь вес на переднюю ногу, полностью доверившись своей наглости. Короткий, почти незаметный перехват за запястье, шаг в сторону с линии атаки и жесткий рубящий удар стопой под опорное колено Джуна.       Все вышло слишком быстро и чисто. Джун не рухнул с грохотом — его просто повело юзом по скользкому металлу палубы, и через секунду он с размаху влетел плечом в железную переборку. В отсеке мгновенно воцарилась тишина, нарушаемая только шипением пара в трубах. Джун зло выпрямился, потирая ушибленное плечо. В его глазах горела обида, но лезть второй раз он не решился.       Курносый Тао перевел взгляд с тяжело дышащего Джуна на неподвижную фигуру Зуко. Он медленно поднял руку, в которой тлел маленький огонек.       — Покажи еще раз, — сказал Тао. В его голосе не было вызова. Это была мрачная, трезвая просьба человека, который внезапно понял, что хочет выжить.       — Как локоть держать?       Зуко обвел их угрюмым взглядом, задержался на притихшем Шине и неохотно кивнул.       После этого из их тренировок исчезло прежнее кривляние. Никто не назначал Рена командиром, но перед каждым выбросом пламени парни теперь невольно косились в его сторону, проверяя себя. Оказалось, что рядом с этим хмурым чужаком в бинтах шанс не облажаться и остаться с целыми ушами становится немного выше. На военном корабле, идущем на убой, этого было более чем достаточно.

***

      Во время одной из смен Зуко швырнули на склад зимнего снабжения. Приходилось ворочать тяжелые тюки и пересчитывать жесткие меховые подкладки, рукавицы, глухие маски от бурана и ящики с аптечками.       Их кубрику предназначалась отдельная полка, и Зуко, помня армейские порядки, проверил её дважды. Ошибки не было. Теплых плащей не хватало на троих, кровоостанавливающих порошков и обмоток — почти на треть взвода. Мелочи, без которых в теплых водах столицы можно было жить месяцами, но на Севере это означало верную смерть.       Недостача была ювелирной. Не такой огромной, чтобы её сходу разглядел надсмотрщик, но вполне достаточной, чтобы Шин лишился обмороженных пальцев, а раненый Кай просто истек кровью в сугробе, не дождавшись перевязки.       Зуко молча задвинул ящик обратно в нишу, ощущая, как внутри оседает холодная, леденящая ясность. Никто ничего не забыл в суматохе. Кто-то в штабе Джао заранее, с карандашом в руках определил, кому из смертников суждено замерзнуть у ледников. Спокойно и деловито, как рассчитывают расход угля для топки броненосца.       К вечеру, словно в издевку, новобранцев выгнали на репетицию высадки.       Палубу захлестывало ледяной крошкой, но их ряд двигался уже по-другому. Все еще коряво, без столичного блеска, но собранно. Парни быстрее ловили команды надсмотрщика, больше не путались в собственных копьях и не тратили скудный запас сил на глупую браваду. Они просто пытались удержаться на ногах.       Старший тогда ничего не сказал. Но его долгий, тяжелый взгляд, задержавшийся на их шеренге, Зуко сильно не понравился. От него пахло дурными новостями.       На следующий день все подтвердилось. Зуко тащил по узкому коридору верхнего уровня тяжелый деревянный ящик с крепежом. Возле штурманской ниши ему пришлось прижаться спиной к переборке, чтобы пропустить встречных матросов с кабелем. Именно в этой вынужденной паузе, сквозь монотонный гул работающих внизу машин и свист вентиляции, до его слуха долетели приглушенные голоса из-за приоткрытой железной двери. Там шуршали картами.       — Взвод с третьего кубрика пойдет в первой волне, — произнес один, судя по ленивым интонациям — кто-то из старших офицеров.       — На левый фланг высадки.       — Те недоноски, которых пригнали неделю назад? — отозвался второй, помоложе. — Справятся? Они же огонь едва держат.       — Справятся. Старший докладывал, что они за последние дни как-то подозрительно дружно зашевелились. Держатся на качке ровнее соседних, команды ловят.       — Значит, в передовую линию? К ледникам?       — Именно для этого их сюда и спихнули, лейтенант. Примут на себя первый удар, вскроют оборону дикарей, а там и нормальные части подтянутся. Отметьте на схеме.       Зуко не замедлил шага и не повернул головы. Он ровно донес ящик до оружейных стоек, опустил его на настил и только тогда выдохнул.       Теперь куски разбитой картины окончательно сошлись. Недостача теплых плащей и бинтов на складе не была халатностью интендантов. Это был расчет. Смертникам переднего края полноценное снабжение просто не полагалось. Их проверили на пригодность, и стоило этой кучке молодого мяса проявить хоть какую-то ценность, её тут же швырнули на самый тяжелый участок.       Осознание этого пришло без пафоса и торжественности. Оно пахло утренней соленой жижей, которую им раздали в камбузе через пару часов.       Сидя за узким столом, Зуко молча смотрел на людей, с которыми делил отсек. Кай яростно скрябал ложкой по дну миски, словно воевал с ней за право жить. Курносый Тао хмуро ковырял заусенцы на порванной перчатке. Рин, которого еще три дня назад выворачивало наизнанку, теперь сидел спокойно, больше не обращая внимания на тяжелые толчки броненосца. Основательный Горо молча придерживал локтем кружку Шина, чтобы тот ее не перевернул. Мин слушал чужие разговоры со стороны, незаметный и тихий.       Изначальный план Зуко был безупречен: Добраться до Северного полюса в общем строю. Выяснить, что задумал Джао, вывернуть его замыслы наизнанку изнутри и, если представится шанс, утопить адмирала в его собственной спеси...       А после — исчезнуть.       Среди хаоса, дыма, ледяного крошева и чужих криков один безымянный матрос с забинтованным лицом потерялся бы быстрее искры на штормовом ветру.       Теперь этот план дал трещину. И вовсе не потому, что Зуко успел привязаться к этим парням. До дружбы здесь было далеко. Но когда-то он уже встал на военном совете против отправки неопытного полка на убой — и получил за это клеймо на половину лица.       Тогда у тех солдат не было лиц. Были только цифры в докладах генералов.       Теперь у них появились имена: Кай, Тао, Горо, Рин, Мин, Шин. Они были приговорены еще до того, как переступили комингс этого корабля. Первая волна. Расходный материал, который бросают вперед не ради победы, а просто чтобы забить чужие амбразуры их телами.       Собственные цели Зуко никуда не делись. Джао все еще должен был заплатить за вмешательство в его дела, наемных убийц и взорванный корабль. На Севере его ждал Аватар. Когда придет время, уходить придется в любом случае. Но прежде этот взвод должен закрепиться на льду. Не рассыпаться в первые секунды высадки. Выдержать встречный удар и сохранить столько жизней, сколько вообще способна пощадить война.       Это решение легло на плечи тяжелым, почти осязаемым грузом. Оно было слишком похоже на обещание. А Зуко ненавидел обещания. Слишком часто в его жизни они не выдерживали проверку временем.       За столом заржали от неловко оброненной шутки. Парни улыбались, кто-то пихнул соседа локтем. А Зуко неторопливо обвёл сидящих за его столом людей, окончательно решив для себя, что он еще успеет. Но только после того, как вытащит этих придурков из бойни.       Сделает для них хоть подобие безопасности — той жалкой, изуродованной ее разновидности, которую вообще можно выкроить на передовой.       За узким иллюминатором камбуза уже поднималась сплошная белая полоса.       Лёд. Аватар. Кровь.       И штурм, к которому теперь шел не набор безымянного пушечного мяса, а взвод.