Токсичная любовь.

Но даже у этой системы были границы, хрупкие, словно порез на дорогом полотне. Иногда, когда ткань миров растягивалась до предела, само пространство содрогалось, будто осознавая свою трагическую участь. Лололошка ощущал это каждой клеточкой – не страх, нет, а всепоглощающую усталость, такую, что рука замирала в нерешительности, не смея коснуться поверхности и продолжить творение. В эти моменты миры не гибли и не воскресали. Они замирали в тревожном ожидании, словно понимали: еще одно движение – и хрупкий цикл может дать непоправимую трещину. Тадмавриэль в такие мгновения проявлялся особенно отчетливо. Не разрушительно и резко, а пугающе тихо, словно безмятежный центр смертельного урагана. Его присутствие больше не терзало края реальности, а проникало глубоко внутрь, в саму основу созданного, обнажая хрупкость его опор. Он был не олицетворением власти, а напоминанием о пределе, о том, что даже бесконечность не вечна. Лололошка продолжал творить, но его линии изменились. Они стали осторожнее, основательнее, будто он стремился не расширить мир, а удержать его от разрушения. Оттенки угасали, приобретая мрачные тона пепла и крови, формы теряли очертания, превращаясь в расплывчатые воспоминания. Эти миры больше не стремились к прекрасному – они отчаянно пытались выжить. И все же Тадмавриэль не позволял наступить успокоению. Его сущность требовала постоянного напряжения, подобно огню, нуждающемуся в кислороде. Он не ломал, а неустанно подтачивал. Не разрушал, а незаметно смещал. Малейший перекос, едва ощутимое изменение, и созданное начинало трещать изнутри, заставляя Лололошку снова и снова вмешиваться, латать, переписывать, оживлять то, что уже было обречено на гибель. В этом бесконечном процессе исчезли понятия начала и конца. Не было больше первого или последнего мира. Были только слои, наложенные друг на друга, словно шрамы на израненной коже мироздания. Каждый из них нес отпечаток их вечного противостояния: в извилистых руслах рек, в острых пиках гор, в небе, которое никогда не знало истинной ясности. И даже весна, приходя, приносила с собой оттенок тревоги – цветы распускались слишком быстро, словно предчувствуя свою недолгую жизнь.

***

Мир, словно резина, растягивался в бесконечность. Лололошка чертил линию, заранее зная – всё напрасно, она не замкнётся. Но продолжал, упрямо, словно в этом была его последняя надежда. Тадмавриэль стоял, как всегда, рядом. Немым укором. — Ты опять застрял, — его голос звучал как констатация факта, как приговор. — Работай сам, — огрызнулся Лололошка, отгоняя и его, и отчаяние. — Я и так работаю. Ты без меня – ноль. Лололошка стиснул пальцы в кулак. Ярость и бессилие душили. — Ты мешаешь. — Нет. Я – единственная твоя опора. Единственный, кто заставляет тебя двигаться. Он подошёл вплотную. Лололошка не отступил, но всем нутром жаждал этого. — Отойди. — Сделай что-нибудь. Докажи, что ты можешь. Лололошка сорвался. Рванул его на себя в диком порыве. Не удар, не объятие – отчаянная попытка зацепиться хоть за что-то. Тадмавриэль не сопротивлялся. Вцепился в ответ и обрушился на него поцелуем – грубым, требовательным, безжалостным. Слишком близко. Слишком больно. Лололошка выдохнул сквозь зубы и ответил. Яростно. Коротко. Не от желания, а от безысходности. Потому что это было проще, чем признать, что он тонет. Мир вокруг задрожал, но начал выравниваться. Тадмавриэль отстранился первым. Словно ничего не произошло. — Вот. Теперь ты работаешь. — Ты пользуешься этим. — А ты позволяешь. Лололошка толкнул его в грудь. Бессильно. — Ты мне противен. — Тогда перестань реагировать. Тяжёлое молчание повисло между ними. Атмосфера сгустилась. Мир стабилизировался. — Не выйдет, — добавил Тадмавриэль, глядя прямо в глаза. — Ты без меня не справишься. Лололошка ничего не ответил. Рисунок, наконец, начал приобретать чёткость. Но какой ценой? Лололошка отвернулся, яростно всматриваясь в проступающие очертания мироздания. Внутри бушевал ураган – стыд, злость, и глухая, сосущая пустота. Каждое прикосновение Тадмавриэля оставляло на его душе незаживающий ожог, словно клеймо, подтверждающее его слабость, его зависимость. Он ненавидел его за это, за то, что тот видел его насквозь, знал все его трещины и использовал их. Но еще больше он ненавидел себя – за то, что позволял этому продолжаться, за то, что нуждался в этой болезненной подпитке. В горле стоял ком, мешая дышать. Лололошка чувствовал, как по щекам невольно катятся слезы, обжигая кожу. Он сжал кулаки до побелевших костяшек, стараясь унять дрожь. Хотелось кричать, выть от бессилия, разнести все вокруг в щепки, лишь бы не чувствовать этой тошнотворной смеси вины и отвращения. Но он молчал, запертый в клетке собственного разума, где Тадмавриэль был тюремщиком и единственным собеседником. Он понимал, что Тадмавриэль прав. Без него он действительно был ничем – потерянным в бесконечном лабиринте миров, лишенным цели и воли. Но эта правда была как нож, медленно вонзающийся в сердце. Возможно ли, что его судьба – вечно барахтаться в этой мутной воде, зависеть от того, кто причиняет ему столько боли? Лололошка медленно поднял взгляд, встречаясь с пристальным, пронизывающим взглядом Тадмавриэля. В его глазах не было ни жалости, ни сочувствия – лишь холодный, расчетливый интерес. И в этом безжалостном взгляде Лололошка увидел отражение собственной безысходности, осознал, что выбраться из этого порочного круга будет сложнее, чем он мог себе представить.