Пролог

Чердак пах временем. Не тем абстрактным, книжным временем, о котором пишут в романах, а самым что ни на есть конкретным: пылью, сладковатым запахом яблок, которые когда-то хранились здесь в картонных ящиках, а так же вечной таинственностью старых книг. Луч сентябрьского солнца, пробивавшийся сквозь запыленное слуховое окно, резал полумрак, превращая мириады пылинок в золотую, медленно танцующую вселенную. Николас любил это место. Здесь, под самой крышей старого дома время текло иначе. Оно было тягучим и принадлежало только ему. Сегодняшняя цель - старый сундук с медными уголками, который мать велела разобрать, "выбросив весь этот хлам". Но Ник не собирался ничего выбрасывать. Вся эта "старость", таинственность вещей всегда его влекла. И даже самая маленькая пуговица от пальто могла стать для него артефактом, который приведет его в совершенно новый мир. С треском откинулась массивная крышка. Внутри царил аккуратный хаос: стопки журналов с пожелтевшими страницами, коробка с игрушечными солдатиками, с которыми играл ещё его отец, папка с акварелями бабушки. Никки погрузил руки в это бумажное море, и его пальцы наткнулись на что-то тяжёлое и угловатое, спрятанное на самом дне. Это была не коробка, а ящик из тёмного пластика, похожий на те, в которых когда-то хранили аудиокассеты. Но внутри, аккуратно уложенные в ряд, лежали не узкие магнитные ленты, а несколько VHS-кассет в крепких пластмассовых коробках. Этикетки на них были самодельными, вырезанными из плотной бумаги и аккуратно подписанными чернильной ручкой, чьи чернила тоже выцвели. Одна подпись привлекла его внимание. Она была нанесена не ровными буквами, а каллиграфическим, слегка нервным почерком: "Архив 1995-2019". Под ней - маленькая, почти стершаяся наклейка с логотипом какой-то лаборатории. Сердце Николаса забилось чуть быстрее. 2019-й. Год до его рождения. Год, о котором в учебниках писали скупо и с какой-то странной, натянутой нейтральностью: "период окончательной стабилизации генетической политики". Бабушка иногда вздыхала, глядя на новости, и говорила, что все могло быть совершенно иначе. А что иначе - так и не смогла объяснить. Отец отмахивался: "Старая история, сынок. Нечего копаться в прошлом." Никки взял кассету в руки. Она была тяжёлой. Мальчик вспомнил про старый комбинированный плеер с VHS и DVD, который пылился в гараже, и тот час побежал туда, прижимая пластмассовый кейс к своей груди, будто боясь разбить его. Спуск в гараж был похож на переход в другое измерение. Запах бензина, масла и старого бетона вытеснил чердачную пыль. Плеер нашёлся на верхней полке, спрятанный в грязную, почти разорванную коробку. Николас сдул с него серый пушистый слой пыли, нашел в ящике с инструментами пучок забытых проводов и, после недолгой борьбы, подключил аппарат к небольшому старому телевизору, стоявшему в углу. Экран был толстым, а сзади торчала целая пачка разноцветных разъёмов. Путешествие в прошлое началось прямо сейчас. Паренек вставил кассету. Механизм с громким, уверенным щелчком принял её, затем раздалось мягкое жужжание перематывающейся ленты. Никки опустился на старый ящик из-под инструментов, приготовившись к долгому, монотонному просмотру какой-нибудь унылой архивной хроники. Экран мигнул, зашипел белым шумом, и вдруг его заполнила картинка. Нечёткая, с лёгкой рябью и плёночной зернистостью, но невероятно живая: На экране расцвёл зелёный побег пшеницы под ласковыми лучами солнца. — Будущее рождается сегодня! — провозгласил бодрый закадровый голос, напоминавший типичного диктора рекламы какого-нибудь газированного напитка, с искренним, почти детским восторгом. Постепенно, кадры начали сменять друг друга. Теперь уже камера парила над бескрайними полями, где роботы-комбайны собирали урожай гигантских, идеальных по форме томатов и початков кукурузы. — Генетика - не монстр, а садовник, — вещал голос. — Мы не создаём новое, мы лишь помогаем природе раскрыть её лучший потенциал! Потом лица. Молодые, улыбчивые, в белых халатах, стоящие в сверкающих чистотой лабораториях. Учёные. Они говорили быстро, с горящими глазами, размахивая руками перед графиками и трёхмерными моделями спиралей ДНК. — Представьте мир без наследственных болезней, — говорила женщина с добрыми, умными глазами. — Муковисцидоз, гемофилия, болезнь Хантингтона… Мы сможем просто… выключить их. Как исправляют опечатку в тексте. — Мы стоим на пороге эры персонализированной медицины, — вторил ей седовласый профессор с трубкой в руке. — Рак перестанет быть приговором. Старение… мы сможем замедлить его, а возможно, и обратить вспять. Мы дарим человечеству не просто годы жизни, а годы качества. Никки даже на секунду выпал из реальности. Он поставил на паузу и смотрел на этого профессора, будто пытаясь увидеть в нем что-то знакомое, а потом лишь презрительно фыркнул. Трубка для курения? В лаборатории? Что еще за бред можно было бы сюда вставить? Он шумно выдохнул, почесал свой затылок и все же решил дать этому "кину" еще один шанс. Может быть все же впереди будет что-то интересное. Щелк. Дальше кадры сменялись один за другим: дети в палатах онкодиспансеров улыбались в камеру; пожилые люди занимались йогой в парках. Мир на экране был полон света, надежды и веры в безграничный разум человека. Николас смотрел, и ему становилось тепло и немного грустно. Затем тон чуть изменился. Появились кадры теледебатов. На экране сидели те же учёные, но напротив них - взволнованные мужчины в строгих костюмах и женщины, которые одним своим взглядом могли напугать кого угодно. — Но где гарантии? — спрашивал один из них, политик с насупленными бровями. — Не приведёт ли это к созданию "дизайнерских детей"? К расслоению общества на генетически совершенных и… остальных? — Мы говорим о лечении болезней. О спасении жизней. Страхи перед "суперлюдьми" - удел научной фантастики и невежества. Наш этический комитет - самый строгий в мире. Мы не будем трогать зародышевую линию. Мы меняем соматические клетки, только чтобы помочь уже рождённым людям. Наша цель - здоровье, а не… игра в богов — Отвечал все тот же мужчина, который был всего лишь минуту назад - тот самый "дядечка с трубкой". Аплодисменты в студии. Камера крупным планом показала лицо молодого исследователя в толстых очках, сидевшего в первом ряду. Он не аплодировал. Он просто смотрел прямо в объектив, и в его глазах, казалось, горел тихий, неугасимый огонь одержимости. Подпись внизу гласила: "Др. Оливер МакХаус, отделение генной терапии" Пленка прыгнула, сменилась сцена. Дата в углу: 12 июня 2005 года. Телевизионный репортаж. Строгий, официальный тон. Ведущий в студии объявлял о революционном прорыве в биоинженерии и реабилитологии. Камера показывала пресс-конференцию в современном конференц-зале. На сцене за столом сидели важные чиновники от науки и… он. Оливер МакХаус. Но это был уже не тот застенчивый парень в очках. Очки исчезли. Взгляд стал твёрже, увереннее, даже дерзким. Он был одет в дорогой, но неформальный пиджак. — Проект "Феникс" - это не про создание монстров. — Говорил МакХаус, и его голос, тихий, четкий, выверенный, завораживал. — Это про восстановление. Речь идет о пациенте с необратимой травмой спинного мозга. Традиционная медицина бессильна. Но мы можем предложить миру... Альтернативный путь регенерации нервной ткани. Используя адаптированные генетические последовательности, отвечающие за невероятную пластичность и скорость восстановления у некоторых видов животных. В зале повисла напряженная тишина. Кто-то из журналистов резко выкрикнул: "А каких животных!?" — Я не могу раскрывать всех деталей. — Оливер улыбнулся уголком рта, но эта улыбка была больше похожа на ухмылку от усмешки. — Но я скажу лишь то, что мы изучаем уникальные способности к регенерации и адаптации. Это шанс для тысяч людей снова ходить, чувствовать, жить полной жизнью. На экране начали появляться сухие графики, анимированные модели внедрения "генных конструктов". Все выглядело стерильно, научно, безопасно. Даже диктор стал говорить таким голосом, что Николас начал постепенно засыпать. Затем кадры сменились. Спортзал. Человек в сером спортивном костюме делал разминку. Но его движения были каким-то странными. Слишком плавными, слишком грациозными. Камера показала его лицо. Это был тот же МакХаус, но другой... Кожа на скулах была будто натянута, ее оттенок отдавал легким золотистым загаром. И глаза: зрачки казались слишком большими, почти целиком поглощающими радужную оболочку, и в них, когда в них попадал свет, вспыхивал зеленый отсвет, как у кошки в темноте. Оливер подошел к беговой дорожке. Рядом встал профессиональный спринтер, известный даже Николасу по различным спортивным журналам - многократный призер национальных чемпионатов. Оба мужчины кивнули друг другу. Раздался сигнал. Что произошло дальше, мальчишка не сразу осознал. Оливер не побежал. Он сорвался. Его движения были не чередой шагов, а одним сплошным стремительным броском. Мышцы под тканью костюма играли, как тугой канат. Беговая дорожка просигнализировали финиш еще в тот момент, когда спринтер еще не был даже на середине дистанции. На табло замигали цифры. Мировой рекорд был побит с непостижимым числом. — Охренеть... — Кое-как выдавил из себя Николас, смотря на происходящее с раскрытым ртом. В зале воцарилась ошеломленная тишина, которую через мгновение разорвал шквал аплодисментов и возгласов. МакХаус, тяжело дыша, улыбался. Пот катился градом по его лицу. Он поймал взгляд камеры и подмигнул. Дерзко. Победоносно. Репортаж вновь сменился. 2008 год. Олимпийские игры. Стадион. Ревущая толпа. На дорожке - уже не Оливер МакХаус, а Александр Кейн. Он был воплощением силы и грации. Его форма облегала тело и было видно, как под ней перекатываются длинные, сухожильные мышцы. Выстрел. И снова этот невероятный рывок. Он бежал не как человек, борющийся с сопротивлением воздуха и гравитацией, а как сама скорость, которая обрела живое воплощение. Сигнал. Золото. Мировой рекорд, который как позже напишут в учебниках "остается непревзойденным по сей день" Последующие кадры были калейдоскопом славы: Кейн на обложках журналов, дает разные интервью на ток-шоу, рекламирует спортивную одежду и витаминные комплексы. Он говорил гладко, умно, с долей самоиронии. — Меня называют киборгом без железа — Смущенно сказал Александр, почесав свою щеку указательным пальцем и улыбнувшись в камеру — Но я просто человек, которому наука дала второй шанс. Я был прикован к инвалидному креслу. А теперь что? Я бегу! Разве это не чудо? Разве не к этому мы должны стремиться? Мы же чипируем собак, кошек, чтобы их найти. Делаем разные виды картошки, которые могут расти в промерзшей земле. Пшеницу, которую не ломают сильные порывы ветра. А чем человек то хуже? Мы все можем стать лучше. Сильнее, быстрее, умнее. Зачем останавливаться? Зрители в студии аплодировали стоя. Николас заметил, как на заднем плане, среди восторженных лиц, мелькало несколько озабоченных, даже испуганных. Но их было мало. Слишком мало. На экране наступила эра безусловного оптимизма. Тон архивных материалов стал ещё более праздничным. Появились частные клиники "генетического усовершенствования". Реклама показывала счастливых людей: пианист c идеальным слухом, студент, запоминающий учебник за час, пожилая пара, резвящаяся на пляже, как подростки. Врачи, те самые, что когда-то говорили с политиками, стали настоящими звездами. Они выступали по стране, получали государственные премии. — Мы стоим на пороге нового Ренессанса! — Восклицал один из них с экрана. Его седая борода колыхалась в такт речи. — Болезни отступают. Человеческий век удлиняется. Мы не просто лечим - мы проектируем будущее! Затем череда ток-шоу. Дискуссии о будущем. Писатель-фантаст, который сам прошел эту "коррекцию" от начинающейся болезни Паркинсона, с настоящим энтузиазмом агитировал, что генетика - это новый инструмент жизни. Оппоненты, религиозные деятели и консервативные политики, казались архаичными, брюзжащими стариками, боящимися будущего. Их аргументы о том, что святость человеческой природе неприкосновенна и то, что всех ждут непредсказуемые последствия, просто тонули в волне аплодисментов, которые доставались сторонникам прогресса. Общественное мнение, судя по всему, было на их стороне. Новости пестрели заголовками: "Генетика победила спинальную мышечную атрофию!". Или же совершенно другими, но не менее значимыми факторами. А потом, где-то в перерывах между 2013-2014 годами тон начал сменяться. Почти незаметно. Небольшой сюжет в конце новостей. Репорте стоял перед уютным домом в пригороде. —... а радостное событие в семье Блэквуд омрачено необычными обстоятельствами — голос репортера звучал натянуто-вежливо — Новорожденная Софи абсолютно здорова, но врачи отмечают...необычные дерматологические особенности. Камера показывала счастливых, но смущенных родителей. Мать бережно держала на руках младенца. На крошечной ручке, выглядывавшей из пеленок, кожа не была гладкой. Она переливалась слабым перламутром, напоминая тончайшую, едва проявленную чешую. — Это...Побочный эффект терапии, которую я проходила от псориаза, — Смущенно объясняла мать семейства Блэквуд, — Нам сказали, что это безвредно. Просто... Особенность. Еще один сюжет. Мальчик трех лет в песочнице. Когда он повернулся к солнцу, его глаза вспыхнули ярко-зеленым, а зрачки на секунду стали щелями. Еще пара секунд и он снимает с головы кепочку, а под ней прятались маленькие кошачьи уши. — У него... Есть некоторые особенности — Говорил отец, держа на руках своего сынишку. — Он прекрасно видит в темноте. Интересной момент... Слово "момент" повторялось все чаще. "Интересный генетический момент". "Неожиданный фенотипический нюанс". А потом, в 2015-м, появилось другое слово. Сначала в научных кругах. Затем в прессе. Гибридизация. Потомки. Гибриды. Кадры из роддомов стали менее радостными. Врачи в масках, их брови сведены к переносице. Они показывали на камеру младенцев: у одного вместо ногтей были тонкие, почти прозрачные коготки. У другого по линии позвоночника шел мягкий, пушистый перьевой покров. У третьего были уши странной, заостренной формы, способные поворачиваться на звук, как локаторы. Лица родителей на этих кадрах были разные: одни - полные любви и заботы, другие - растерянные и испуганные, третьи - злые и обвиняющие. — Нам сказали, что модификации не затронут детей! — Кричал в объектив разъяренный мужчина, уже замахиваясь, чтобы нанести удар. — Это был эксперимент над моим ребенком! Голос за кадром, все еще пытающийся сохранить оптимизм, но уже с явной трещиной пытался всех успокоить. Мол эти признаки не несут угрозы здоровью и являются лишь внешним проявлением успешной интеграции полезных генов. Адаптация организма к новым возможностям иногда выражается и во внешних изменениях. Это плата за здоровье и долголетие. Кадры становились все резче, монтаж - нервнее. Теледебаты напоминали поле боя. Краснолицый политик бил кулаком по трибуне: — Мы заигрались! Вы все слышите!? ЗАИГРАЛИСЬ В БОГОВ! Посмотрите вокруг. Что вы видите? Это не "нюансы", это мутации! Мы создали целый класс этих существ! Они будут размножаться! Где гарантии, что их улучшенные гены не вытеснят человеческие? Что мы не станем для них, как обезьяны для нас!? Нам нужен строгий контроль. Нужно маркировать их, изолировать, пока не поздно! Ему возражал поседевший, но все еще энергичный доктор Рейвен. Каждое его слово он назвал паникерством и дремучим расизмом, приправленным лженаукой. Ведь все кого он щас назвал мутантами - это дети! Они здоровее, умнее, потенциально совершеннее всех находящихся здесь. И родители должны нести ответственных за их будущее. Но как бы кто не старался, а термин "гибриды" прилип. Сначала как научный, потом как бытовой, затем - как ругательство. На экране замелькали уличные протесты. С одной стороны люди с плакатами "Гибриды - тоже люди". Среди них было много тех самых детей-гибридов и их родителей. Среди них Николас увидел девочку с серебристыми чешуйками, которая держала плакат "Я не монстр, я - твой сосед". Ее глаза, большие и с вертикальными зрачками, были полны слез. С другой стороны - толпа, которая была больше, громче и злее. Плакаты "Чистота вида!", "Мутантам - нет!" и прочее мелькали тут и там. В толпе летели камни, бутылки. Полиция старалась держать стороны разделенными, но судя по выражениям лиц некоторых офицеров, к кому они себя относят было очевидно. Следом пошли кадры из школ. Скандалы. Родители "обычных" детей требуют перевести гибридов в спецклассы или на домашнее обучение. Одна женщина и вовсе крикнула в камеру, что ее ребенок не будет учиться с уродом, у которого вместо ногтей когти, а глаза как у дьявола. Общественное мнение рвалось прямо на глазах. Новости стали делиться на "правильные" и на "тревожные". В правильных говорилось об успехах гибридов в науке и искусстве, показывали улыбающиеся семьи. А вот в тревожных - о случаях, когда гибрид-подросток в драке случайно поцарапал одноклассника и тот якобы попал в больницу с "страшной инфекцией". О гибриде-рабочем на заводе, который якобы мог видеть в инфракрасном спектре и подглядывал так за женщинами в раздевалке. Так же говорилось о том, что якобы гибриды сбиваются в "стаи". И вроде бы на этом все остановилось, люди могли уживаться рядом друг с другом, пока в один момент все не рухнуло. На экране телевизора появились помехи, а затем высветилось: "2 октября 20...года" Ведущая была бледна. Ее голос дрожал. Взгляд девушки то и дело метался из стороны в сторону. Было видно, что она напугана. —.... только что поступила информация. В пригородном районе нашего города было совершено зверское, не имеющее аналогов по жестокости убийство. Полиция работает на месте... Кадр сменился. Съемка с вертолета. Огни полицейских машин мигали синим и красным, озаряя темную улицу и особняк. Он и без того выглядел зловеще, но сейчас по телу Николаса пробежала волна мурашек, будто он смотрит не архивные съемки, а самый настоящий хоррор-фильм. Далее съемка с земли. Камера дрожит. Полицейские в бронежилетах, некоторые из них выбегают из дома, их лица искажены ужасом, одного из них рвет у крыльца. — Лица...сотрудников, первыми прибывших на место, говорят сами за себя. — Продолжала говорить репортер. — Внутри... Внутри самый настоящий ад. Просим впечатлительных и слабонервных отойти от экрана. И в тот момент, как человек с камерой должен был войти внутрь, запись обрывается и переключается на пресс-конференцию, датируемую следующим днем. Освещенная в вспышках фотокамер кафедра. За ней стоит человек в форме с нашивками капитана. Суровое и непроницаемое лицо, твердый подбородок и холодные голубые глаза. Подпись снизу: "Капитан Мартин Уэллс, управление по особо тяжким преступлениям" — Расследование находится на финальной стадии. — Его голос был ровным, металлическим, без единой эмоции. Словно перед людьми сейчас стоял робот, а не человек. — Жертвами являются четверо членов семьи Грейсон. Обстоятельства убийства настолько жестоки, что детали не подлежат огласке в интересах общественной морали и следствия. На стенах были обнаружены примитивные надписи религиозного содержания, говорящие о "Божьем Суде". Проектор рядом с Мартином вывел картинку. Показали фотографии изнутри дома. Самые ужасные детали были специально размыты. Но даже так было видно, что комната выглядела как бойня. И на стенах комнаты можно было увидеть надписи, сделанное кровью жильцов данного особняка: "ГРЯДЕТ СУД. БОГ ВСЕ ВИДИТ". В зале прокатился гул. Кто-то вскрикнул. Началось перекрикивание, пока капитан Уэллс не остановил всех одним своим жестом. — Сегодня утром, в результате спецоперации в канализационных коллекторах, подозреваемые были задержаны. Ими оказались представители гибридов. — Голос мужчины набрал вес. — При задержании было оказано сопротивление. В ходе суда, учитывая исключительную тяжесть преступления и неоспоримые доказательства, все подозреваемые были приговорены к высшей мере наказания. Приговор приведен в исполнение в соответствии с законом. То, что последовало дальше, было похоже на неконтролируемое стихийное бедствие. Хроника сливалась в единый водоворот гнева, ненависти и страха. Кадры митингов. Теперь уже "обычные" люди выходили на улицы сотнями тысяч. Плакаты "Чистим планету!" "Долой мутантов!" "Защитим наш вид от уродов!" были везде. Толпы шли к кварталам, где жили гибриды. Били стекла, ломали двери, поджигали машины. Полиция либо бездействовала, либо стояла плечом к плечу с погромщиками. Следом пошли экстренные заседания правительства. Принятие "Акта о биологической безопасности и сохранения людского рода". Голосование. Быстрое и единогласное. Новостные сводки, озвученные уже новым, официозным и бесстрастным диктором: —...В целях обеспечения безопасности всех граждан и самих гибридизированных лиц, принято решение о временном размещении последних на специально оборудованных территориях. Начата добровольно-принудительная эвакуация. Создана сеть центров адаптированного проживания. Кадры сменялись один за другим. Автобусы с решетками на окнах. Гибридов загружают в них. Одни шли с опущенными головами, другие отбивались, их скручивали в наручники. Особо дерзких убивали на месте. Дети плакали. Матери прижимали к груди младенцев, чьи необычные черты теперь выглядели клеймом. Затем - строительство. Быстрое и масштабное. Где-то на окраине города, за промышленной зоной, бульдозеры сносят лес, грузовики везут бетонные плиты, рулоны колючей проволоки. Возводятся гигантские стены. Длинные и высокие, уходящие прямо в небеса. На вышках - прожекторы и силуэты охраны с винтовками. Съемка с дрона показала, что было внутри: все это выглядело, как огромный уродливый прямоугольник, втиснутый в землю. Серые дома, узкие улочки. Как огромные концлагерь, но названный "зоной ограниченного проживания № 3" А затем первая любительская съемка изнутри. Камера трясется в руках того, кто снимает, скрываясь за углом одного из домов. Показывает грязь, уныние, толпы потерянных людей с чешуйчатыми руками, покрытыми мехом, перьями, имеющими животные уши или хвосты. На огромной стене, скрывающая гибридов от реального мира, чья-то рука вывела краской крупное, корявое слово: "ЗАСТЕНЬЕ". Слово прижилось мгновенно. Даже в официальных репортажах дикторы, запинаясь, начинали использовать его. Шло время. Летели года. Новостей из-за стен становилось все меньше. Официальная хроника показывала редкие кадры: гибриды работающие в мастерских, дети учатся в школе внутри Зоны, врачи делают прививки. Все спокойно. Все под контролем. Но иногда просачивались и другие кадры. Снятые тайком. Голодные очереди за пайками. Столкновения с охраной. Похороны. Лица, полные безнадежности и тихой, копившейся ярости. А снаружи... Снаружи жизнь потихоньку возвращалась в нормальное русло. О гибридах говорили реже и реже. Они стали неприятным воспоминанием. Просто выселили и забыли. Далее репортаж к пятилетию "стабильности". Капитан Мартин Уэллс, теперь уже полковник Уэллс, стоит на смотровой площадке вышки на границе Застенья. За его спиной - стена, колючка, прожекторы. — Система работает эффективно — Говорит мужчина и в его голосе звучит удовлетворение. — Угроза нейтрализована. Общество защищено. Мы обеспечиваем изоляцию и базовые потребности этих...людей. Это гуманное и необходимое решение. Камера показывает его лицо. Холодное, уверенное, без тени сомнения. Он смотрит внаиз, на Зону Содержания, как хозяин смотрит на свой хорошо охраняемый сад. И тут пленка резко дернулась. Изображение поплыло, зашипело белым шумом. Как будто кассета была повреждена или запись на этом закончилась. Николас, полностью поглощенный происходящим, испустил разочарованных вздох. Его сердце все так же бешено колотилось в груди. Так вот оно какое это "иначе". Вот откуда Застенье... Он уже было потянулся, чтобы выключить плеер, когда шум на экране прекратился так же внезапно, как и начался. Но картинка не вернулась. Экран был черным. Абсолютно покрытым тьмой, как Квадрат Малевича. Так длилось несколько секунд, которые показались испуганному Нику вечностью. Затем в центре промелькнуло лицо. Это был мужчина. Лет сорока, возможно, чуть больше. Его лицо было изможденным, с глубокими тенями под скулами и темными кругами под глазами. Волосы были коротко и неровно острижены. Но это не привлекало внимания. Но вот другое... Прямо на его кожу, на лоб и скулу, был нанесен синий крест. Грубо, чтобы назвать это профессиональной татуировкой. Края были неровными, сам крест не был симметричным - его явно нанесли быстро, своей же рукой и, возможно, в темноте. Этот крест не был украшением или символом веры. Он выглядел как клеймо или как сигнал. Мужчина сидел в каком-то помещении, больше похожим на подвал. Сзади была видна грубая деревянная стена. Часть полки была с консервными банками без этикеток. Свет падал на него сверху и сбоку от единственного источника - может керосиновой лампы или слабой лампочки. Он смотрел не прямо в камеру, а куда-то в сторону, словно прислушиваясь. Его взгляд был невероятно уставшим. В этих глазах было столько прожитых лет, страха, потерь, что Николас - пятнадцатилетний, не мог даже вообразить такой груз. Но при этом в них не было отчаяния. Была какая-то ледяная, выстраданная ясность. И спокойствие. То спокойствие, которое бывает у людей, которым уже нечего терять. Он медленно перевел свой взгляд на объектив. Казалось, он смотрит сквозь время, сквозь экран, прямо на Ника, сидящего в пыльном гараже. Мужчина глубоко, тяжело вздохнул. Звук был четким, будто он сидел сейчас с ним в одной комнате. — Все, что ты видел... — Его голос был низким, хрипловатым от усталости или долгоо молчания. Незнакомец говорил медленно, с расстановкой, будто каждое слово давалось ему усилием. — ... это сказка. Аккуратная, удобная. Как им надо. Он наклонился чуть ближе к камере и Николас сделал то же самое навстречу телевизору. Синий крест на его лице вышел из тени, стал еще ярче и еще тревожнее. Его глаза сузились, мужчина отвел взгляд в сторону, но тут же вернул его обратно. — Семья Грейсон... Те самые, кого убили второго октября. Тогда все началось. Нужен был лишь повод. Нужна была мотивация и она нашлась. Прямо сейчас я... Внезапно за кадром, совсем рядом, резко скрипнула дверь. Человек на экране вздрогнул, его глаза метнулись в сторону, за пределы кадра. В них не промелькнула тревога, а мгновенная, хищная готовность. Он резко двинулся, его рука потянулась к чему-то ниже края кадра. Яркий свет из коридора ворвался в полумрак, разрезав луч от телевизора. Николас вздрогнул, резко обернувшись. — Сынок, ну сколько можно!? Слышишь, который час? Сходи за сестрой! Голос матери был как ледяной душ. Ники вздрогнул так сильно, что чуть не упал с ящика. Даже дыхание на какое-то время перехватило. Он инстинктивно рванулся к плееру, его пальцы нащупали большую выпуклую кнопку "СТОП". Щелк. Звук был негромким, сухим. Жужжание ленты прекратилось. Экран пузатого телевизора погас, превратившись в черное пыльное зеркало. В ушах еще стоял тот самый хриплый голос человека с синим крестом. Кто он? Откуда? Почему появился на этой пленке? Откуда вообще эта запись в их доме? Столько вопросов и так мало ответов. Николас потянулся, размял затекшие мышцы и вышел из гаража, начиная собирать свои вещи, чтобы отправиться за сестрой. Наспех накинув на плечи куртку, он вышел наружу, вдыхая прохладный сентябрьский воздух полной грудью. Дуновение ветра растрепало его длинные волосы, заставляя их пригладить рукой, а кошачьи уши прижаться к голове. Теперь одной тайной Застенья стало меньше, но к ней прибавилось еще несколько. А этот "Синий Крест", все никак не давал ему покоя