Глава 2

Николас перестал считать допросы. Каждый раз сценарий был одинаковым: тяжелые шаги, лязг засова, свет лампы в лицо и хриплый голос полковника. Боль в ребрах стала привычной. Тупой и пульсирующей, как второе сердце. Ник молчал. Не из героизма, а из какого-то тупого, животного упрямства. В его голове, как заезженная пластинка, крутился голос миссис Свонсон: "Не делай того, о чем будешь жалеть". Жалел ли он? Каждую секунду. Но выдать Мейсона или Одасто означало подписать приговор Ние. Синдикат не прощал длинных языков, а полиция... Полиция просто хотела закрыть дыры в своих отчетах. На четвертый день его не потащили в допросную. Вместо этого охранник с короткими бычьими рогами грубо вздернул его на ноги и застегнул наручники спереди. — На выход, — буркнул он. — К тебе пришли. Николас едва передвигал ноги. Мысли путались: Мейсон? Одасто решил вытащить своего "работника"? Или это ловушка? Но когда его ввели в тесную переговорную, разделенную толстым, исцарапанным стеклом, сердце парня пропустило удар. По ту сторону сидела Ния. Она выглядела ужасно. Еще более бледная, чем обычно, с темными кругами под глазами. Ее пальцы судорожно комкали край старой серой кофты. Увидев брата - его опухшее лицо, запекшуюся кровь на губе и сгорбленную фигуру - она вскрикнула, прижав ладонь к роту. — Ники... — ее голос, прошедший через динамик, прозвучал надтреснуто. — За что они тебя так? Николас опустился на стул, стараясь не морщиться от боли. Он хотел улыбнуться, но разбитая губа тут же отозвалась резью. — Привет, сис, — прохрипел он. — Прости... яблоки, что я принес, наверное, уже сгнили. — Какие яблоки, Ник?! — Ния сорвалась на плач, плечи ее затряслись. — Мне сказали, ты вскрыл сейф в участке! Что ты вор, шпион... Они говорят, тебе грозит петля! Зачем, Ник? Ради тех талонов? Мы бы справились, мы бы что-нибудь придумали! Она зашлась в кашле - глубоком, надсадном. Николас в бессилии ударил закованными руками по столу. — Ния, не надо... послушай. Всё будет хорошо. Я просто... я хотел, чтобы ты не дышала этой пылью в теплицах. Чтобы были лекарства. Чтобы не было.. — Мне не нужны лекарства ценой твоей жизни! — выкрикнула она, и слезы потекли по ее щекам, оставляя светлые дорожки на запыленной коже. — Ты - все, что у меня осталось. Если тебя не будет, то что дальше!? Сначала мама, потом папа... Теперь ты! Зачем, Николас? ЗАЧЕМ!? — Время вышло, — оборвал их охранник, кладя тяжелую руку на плечо Николаса. — Постой! Еще минутку! — закричала Ния, прижимаясь к стеклу. — Я найду адвоката, я попрошу миссис Свонсон... — Береги себя, — это всё, что он успел сказать, прежде чем сильные руки конвоира дернули его назад, заставляя подняться. Дверь за ней закрылась, отрезая ее голос. Николаса потащили обратно. В коридоре он почувствовал, как внутри всё выгорает, оставляя лишь холодную пустоту. Он подвел ее. Ветер с востока принес бурю, которую он не смог остановить. Суд назначили через три дня. На утро понедельника. Это было странное, поспешное заседание в полутемном зале, где пахло старой бумагой. Николас стоял в железной клетке. В зале было почти пусто: только Ния, сжимающая в руках платок, и несколько равнодушных чиновников. Полковник сидел в первом ряду, его лицо не выражало ничего, кроме предвкушения финала. Прокурор долго зачитывал список преступлений, и каждое слово звучало как гвоздь, забиваемый в крышку гроба: "Проникновение, взлом, уничтожение государственных документов, пособничество преступным элементам." — Обвиняемый, вам есть что сказать? — голос судьи, которая была похожа на броненосца, был сухим, как треск ломающейся ветки. Николас поднял голову. Он посмотрел на Нию. Она не плакала, она смотрела на него с такой бесконечной любовью и тоской, что у него перехватило дыхание. Судья - женщина с восковым лицом и холодными серыми глазами - медленно перелистнула страницу дела. В зале повисла тишина, в которой был слышен лишь далекий гул города за стенами Застенья. — Я отрицаю свою вину. — Николас старался звучать уверенно, но его голос предательски дрогнул. К горлу подступил неприятный комок, который не только глушил слова, но еще и не давал нормально дышать. — Принимая во внимание обстоятельства дела... — начала она, и полковник в первом ряду заметно выпрямился, ожидая слова "казнь". — А также отсутствие ранее зафиксированных правонарушений и личную характеристику... Суд постановляет: заменить высшую меру наказания и длительное тюремное заключение на принудительные общественные работы высшей категории сложности сроком на три года. Без права обжалования. В зале будто выкачали воздух. Полковник вскочил с места, его лицо побагровело, а вены на шее вздулись. Казалось, что он был готов прямо сейчас вцепиться в глотку судьи, чтобы заставить ее замолчать навечно, а после лично исполнить приговор, который заранее приготовил для Николаса. Охранник с рогами, стоявший у клетки, замер с открытым ртом, переводя взгляд с судьи на Николаса. — Что?! — рявкнул он, забыв о протоколе. — Ваша честь, это абсурд! Он уничтожил досье на Одасто! Он - опасный преступник! Какие работы?! — К порядку! — судья резко ударила молотком, и звук эхом разнесся по залу. —Полковник, сядьте. Решение суда продиктовано законом и... здравым смыслом. Городу нужны рабочие руки, а не новые трупы. Приговор окончательный. Николас будет передан в распоряжение муниципальной службы очистки и восстановления внутреннего периметра. Она посмотрела прямо на Николаса. В ее взгляде на мгновение мелькнуло что-то, чего он не смог расшифровать. Какая-то странная, почти незаметная тень знания. Ник стоял, вцепившись в прутья клетки. Он был жив. Он не понимал почему, но он был жив. Николас не чувствовал радости. А лишь холодный липкий страх. Ему рано пришлось узнать этот мир. В Застенье никто не получал пощады просто так. А за спиной слышались гневные выкрики полковника и тихий, всхлипывающий вздох облегчения Нии. Он посмотрел на судью, но та уже закрыла папку, не удостоив его даже взглядом. Ветер с востока, о котором предупреждал отец, только что сменил направление, но теплее от этого не стало. Тяжелые двери здания суда грохнули за спиной Николаса, отрезая его от затхлого запаха казенного правосудия. Холодный уличный воздух ударил в лицо, заставив глубоко вдохнуть. Запястья, с которых только что сняли наручники, невыносимо ныли, а на месте пластиковых стяжек остались глубокие багровые борозды. Он был свободен. Относительно, конечно, но петля на шее больше не затягивалась. Он сделал неуверенный шаг по потрескавшемуся асфальту, щурясь от тусклого дневного света Застенья, когда на него налетел ураган в растянутой серой кофте. Ния врезалась в него с такой силой, что Николас едва устоял на ногах, тихо охнув от боли в сломанных ребрах. Но он тут же обхватил сестру руками, уткнувшись носом в ее волосы, пахнущие дешевым мылом. Она дрожала всем телом, вцепившись в его куртку так, словно боялась, что он сейчас растворится в воздухе. — Ники... Господи, Ники... — всхлипывала она, утыкаясь лицом в его грудь. — Я думала, всё. Я думала, я останусь одна... — Тише, сис, тише. Я же обещал вернуться, — прошептал Николас, закрывая глаза. В этот момент вся тяжесть последних дней, весь страх и боль отступили на второй план. Главное они снова вместе. Семейное единение, тепло родного человека... ХРЯСЬ! Звонкая затрещина прилетела точно в затылок Николаса, заставив его клацнуть зубами и взвыть, схватившись за ушибленное место. Боль эхом отозвалась в и без того отбитой голове. Он отшатнулся, непонимающе глядя на сестру. Ния стояла перед ним, вытирая слезы тыльной стороной ладони, но ее янтарные глаза теперь метали молнии. Кошачьи уши были плотно прижаты к голове - верный признак крайнего бешенства. — Ты придурок, Николас! — Выпалила она звонким, дрожащим от злости голосом. — Невероятный, конченый идиот! — Эй, за что?! — возмутился он, потирая затылок. — За то, что ты не думаешь головой! — Она ткнула его пальцем в грудь. — Герой-одиночка нашелся! Спаситель! Ты хоть понимаешь, чем всё могло закончиться?! Если бы тебя повесили, кому бы стало легче?! Мне?! Думаешь, мне нужны твои сраные талоны и лекарства, если тебя рядом не будет?! Николас опустил взгляд. Крыть было нечем. Каждое ее слово било больнее, чем ботинки полковника в камере. — Я хотел как лучше... — "Как лучше" - это когда мы живы и вместе! — отрезала Ния, тяжело дыша. Затем ее плечи опустились, гнев уступил место дикой усталости. Она подошла и снова обняла его, уже спокойнее, утыкаясь лбом ему в плечо. — Пожалуйста, Никки. Больше никаких авантюр. Никогда. Слышишь? — Слышу, — тихо ответил он, поглаживая ее по спине. — Обещаю. Они двинулись в сторону дома. Путь был неблизким, но Николас был рад даже простой возможности перебирать ногами по улицам. Воздух казался вкуснее, несмотря на примеси заводской гари. — Три года общественных работ, — нарушила молчание Ния, пока они обходили глубокую лужу в переулке. Тон ее стал деловым, она уже пыталась спланировать их новую жизнь. — Это значит, что будешь мести улицы, чистить канализацию или разгребать завалы на восточной границе. Каждый день, как штык. Пропустишь смену - отправят обратно в клетку. — Знаю, — кивнул Николас. — Ничего, руки-ноги целы. Помашу метлой или лопатой, не развалюсь. Главное, что нас не тронут. — Только попробуй проспать, — строго добавила сестра. — Я сама тебя пинками до участка погоню. Они почти вышли к своему кварталу, свернув за старую водонапорную башню, когда из глубокой тени между разрушенными гаражами раздалось знакомое, царапающее слух шипение. Николас внутренне подобрался. Волосы на затылке встали дыбом. Ния мгновенно остановилась, ее глаза сузились, превратившись в две золотистые щелочки. Она вгляделась в темноту, где блеснули бегающие глаза Мейсона. — Это еще кто такой? — холодно процедила Ния. В ее голосе снова зазвенела тревога. Запахло неприятностями, а точнее - перегаром и дешевым табаком хорька. — Никто. Старый знакомый, — Николас мягко, но настойчиво отодвинул сестру себе за спин— Ния, иди домой. Я догоню через пару минут. — Ник! Ты только что обещал! — Это просто разговор, клянусь. Иди, ставь чайник. Я сейчас. Ния смерила темный силуэт уничтожающим взглядом, затем посмотрела на брата. Фыркнув, она резко развернулась и зашагала в сторону их улицы, всем своим видом показывая, что дома его ждет еще один серьезный разговор. Николас дождался, пока она скроется за углом, и только потом шагнул в тень. Мейсон стоял там, переминаясь с ноги на ногу, нервно потирая худые ладони. На его узкой морде блуждала странная, почти довольная ухмылка. — Ну ты и жук, Никс! Выкрутился-таки! — зашипел хорек, подходя ближе. — С освобождением, мать твою! Николас схватил Мейсона за грудки, впечатав его спиной в грязную стену . От резкого движения ребра взорвались болью, но Ник не подал виду. — Какого хера произошло, Мейсон? — прорычал Николас ему в лицо. — Меня должны были вздернуть! Откуда такая щедрость у этой суки в мантии? — Эй-эй, полегче, кошак! Футболку порвешь! — Мейсон поднял руки в примирительном жесте, но улыбаться не перестал. — Я же говорил тебе, что ты работаешь на серьезных людей. Одасто своих не бросает. Ну... почти не бросает. Николас ослабил хватку, но отпускать посредника не стал. — Одасто вытащил меня? Зачем? Я же ничего ему не принес. Папка сгорела. — Вот именно! — Мейсон захихикал, сверкнув желтыми зубами. — Ты ее сжег! В этом-то и вся соль, Никс. Босс думал, что ты просто тупой малолетка, который попадется и сдаст всех с потрохами или отдаст папку фараонам. А ты, когда понял, что прижали, проявил смекалку. Уничтожил улики. Одасто обожает сообразительных ребят. Он сказал: "Этот парень не продал нас, он предпочел спалить бумажки". Фараоны ничего не получили. Считай, ты устранил угрозу. Мейсон аккуратно убрал руки Николаса со своей одежды и отряхнулся. — Босс дернул за пару ниточек. У него в суде есть свои люди, сам понимаешь. Пошептали на ушко кому надо, закинули конверт куда надо. И вот ты машешь метлой вместо того, чтобы болтаться на веревке. Николас слушал это, и внутри него разливался холод. Значит, правосудия не было вообще. Вся его жизнь, его выживание зависело от настроения криминального авторитета, которого он даже никогда не видел в глаза. — Понятно, — хрипло произнес Николас. — А что насчет нашей сделки? Лекарства? Талоны? Мейсон перестал улыбаться. Его бегающие глаза на секунду остановились и посмотрели прямо на Николаса. — А губа у тебя не дура, Никс. Ты задание провалил? Провалил. Папки у Одасто нет. Информации нет. То, что ты ее сжег — это похвально, это спасло твою шкуру. Одасто вытащил тебя с того света. Услуга за услугу, брат. Ты спас его задницу от полиции, он спас твою от виселицы. Мы в расчете. Ноль-ноль. Никакой оплаты не будет. Хорек похлопал Николаса по плечу. — Радуйся, что живой. И это... босс велел передать: будешь хорошо мести улицы — может, еще пересечемся. Ты теперь в картотеке. Бывай, работничек. Мейсон растворился в тенях переулка так же быстро, как и появился, оставив после себя лишь вонь табака. Николас остался один. Он прислонился спиной к холодной кирпичной стене, глядя в серое небо Застенья. Мы в расчете. Лекарств не будет. Рискнул всем, прошел через ад, едва не оставил сестру одну на всю жизнь, оказался в долгу у мафиози - и всё ради того, чтобы вернуться к тому, с чего начал. Где-то вдалеке, со стороны их дома, слабо донесся знакомый надрывный кашель. Николас сжал кулаки так, что ногти впились в ладони, отлепился от стены и пошел домой. Ему нужно было многое обдумать. И в первую очередь то, как смотреть Ние в глаза. Дом встретил их знакомым запахом пыли, старого дерева и сладковатым ароматом яблок, которые Ния всё-таки успела перебрать. Стоило Николасу переступить порог, как сестра снова накинулась на него, но на этот раз не с объятиями и не с подзатыльниками. Она впихнула ему в руки горячую кружку с травяным отваром и заставила сесть на скрипучий диван в гостиной. — Пей. И не смей говорить, что не хочешь, — скомандовала она, уперев руки в бока. — Выглядишь как труп, который забыли закопать. Я тебе сейчас еще компресс на лицо сделаю. И не вздумай отнекиваться. Николас послушно сделал глоток. Отвар был горьким, отдавал ромашкой и чем-то хвойным, но тепло приятно разлилось по груди. Он смотрел, как Ния суетится: достает чистую тряпку, мочит ее в миске с холодной водой, что-то недовольно бормочет себе под нос о "некоторых идиотах, которые не умеют беречь лицо". — Знаешь... — тихо сказал Ник, наблюдая, как она прикладывает холодную мокрую ткань к его разбитой скуле. — Ты сейчас так похожа на маму. Рука Нии замерла. Она медленно опустила тряпку в миску. На ее лице промелькнула тень - та самая грустная, теплая улыбка, которая появлялась только тогда, когда они вспоминали прошлое, до того, как мир для них рухнул. — Мама бы не подзатыльники раздавала, — тихо ответила она, садясь рядом на подлокотник. — Она бы тебя за уши оттаскала. И за обычные, и за кошачьи. А потом плакала бы всю ночь. — Это точно, — Ник тоже улыбнулся, несмотря на боль в челюсти. — Помнишь, как я с крыши гаража спрыгнул, пытаясь доказать соседским пацанам, что кошки всегда приземляются на лапы? — Еще бы! — Ния фыркнула. — Ты приземлился мордой в клумбу с розами миссис Свонсон. Отец тогда смеялся так, что у него слезы текли, а мама полдня вытаскивала из тебя занозы и причитала, что ты останешься инвалидом на всю жизнь. — А я ведь даже не мяукнул, пока она занозы тащила, — с гордостью заметил Николас. — Да ты ревел белугой! — рассмеялась Ния, легонько толкнув его в плечо. Они просидели так несколько часов, перебирая обрывки светлых воспоминаний. Это был их способ лечить раны - не физические, а те, что прятались глубже. Но как бы они ни старались, тревога никуда не ушла. Она просто затаилась в углах комнаты вместе с надвигающимися сумерками. Ночью Николас не мог сомкнуть глаз. Ребра ныли тупой, изматывающей болью, но не она не давала ему уснуть. Мысли о словах Мейсона крутились в голове назойливым роем. "Услуга за услугу. Мы в расчете". Лекарства нет. И не будет. Он сбросил старое колючее одеяло и, стараясь не скрипеть половицами, спустился на первый этаж. В гостиной было темно, лишь лунный свет, пробивающийся сквозь щель в шторах, ложился узкой полосой на ковер. Ник подошел к остановившимся напольным часам. Зеленая и синяя урны тускло блестели в полумраке. Николас опустился на колени перед часами. — Ну и что мне делать? — прошептал он, глядя на них. Голос сорвался на предательский хрип. — Я облажался. По-крупному. Я чуть не оставил Нию одну, а взамен не получил ничего. Она кашляет, пап. Все сильнее. Я же обещал вам, что сберегу ее... А теперь я буду мести улицы, пока она угасает? Дайте совет. Пожалуйста... Хоть какой-нибудь знак. Он стоял на коленях так долго, вслушиваясь в темноту, словно ждал, что откуда-то сверху раздастся спокойный голос отца или мягкий шепот матери. Но чуда не произошло. Дом ответил ему лишь глухим молчанием и завыванием холодного ветра за окном. Опустив голову, гибрид закрыл дверцу и побрел обратно в свою комнату, унося с собой горькое осознание: мертвые не дают советов. Утро ворвалось в его тревожный сон пугающим звуком. Это был кашель. Глубокий, надрывный, лающий. Он доносился из кухни и звучал так, будто кто-то пытался выплюнуть собственные легкие. Николас подскочил на кровати, забыв про боль в ребрах, и бросился на звук. Ния стояла у раковины на кухне, опираясь на нее обеими руками, и судорожно хватала ртом воздух. Ее плечи ходили ходуном. — Ния! — он подлетел к ней, поддерживая за спину. Она откашлялась, вытерла рот тыльной стороной ладони и, тяжело дыша, попыталась улыбнуться. Лицо ее было бледнее обычного, а на щеках горел нездоровый румянец. — Все нормально, Никки, — прохрипела она, отмахиваясь от него. — Доброе утро. — Какое к черту нормальное?! Тебе стало хуже! — Нет, не хуже. Просто... перенервничала. Сама понимаешь, — она отвернулась к плите, делая вид, что очень занята приготовлением завтрака. — Последние дни были сумасшедшими. Стресс ударил по иммунитету, вот горло и першит сильнее. Успокоюсь, и все пройдет. Садись, я овсянку сварила. Тебе сегодня на смену, силы нужны. Николас стиснул зубы. Он не поверил ни единому ее слову, но спорить сейчас было бесполезно. Ния всегда была упрямой, особенно когда дело касалось ее слабости. Она наспех накормила его завтраком, и, несмотря на уговоры Николаса остаться дома и отдохнуть, настояла на том, чтобы проводить его. — Мне все равно по пути, в теплицы, — аргументировала она, кутаясь в теплый шарф, скрывающий шею. Путь до пункта распределения муниципальных работников прошел в относительной тишине. Город только просыпался, кутаясь в сизую утреннюю дымку. У ворот угрюмого кирпичного здания, обнесенного сеткой-рабицей, они остановились. — Ну, иди, — Ния поправила воротник его ветровки. — Не геройствуй там. Сказали мести — мети. И возвращайся вовремя. — Понял, мам, — слабо усмехнулся Николас, заслужив легкий, уже не такой обидный, толчок в плечо. Он проводил сестру взглядом, пока она не скрылась за поворотом, и тяжело вздохнув, шагнул на территорию участка. Оформление не заняло много времени. Хмурый надсмотрщик, сверив его имя со списками приговоренных, бросил на стойку комплект спецодежды: выцветшую оранжевую жилетку с светоотражающими полосами, грубые рабочие перчатки и тяжелую метлу с жесткой щетиной. — Третий сектор, вдоль старой промзоны. От забора и до обеда. Шаг в сторону — расстрел. Шучу. Карцер, — безэмоционально отчеканил надсмотрщик. Николас натянул жилетку поверх своей куртки, взял инвентарь и вышел на улицу. Воздух здесь был пропитан запахом мазута и мокрой пыли. Он окинул взглядом фронт работ. Длинная, заваленная мусором улица, тянущаяся вдоль глухой бетонной стены завода. Вздохнув, парень опустил метлу на асфальт и сделал первый, протяжный взмах, сгребая в кучу рваные газеты и сухие листья. Он был так погружен в свои мрачные мысли, что не замечал ничего вокруг. Его кошачьи уши, сейчас были опущены. На крыше одного из заброшенных заводских цехов, прямо над тем участком, где убирался Николас, притаилась фигура. Она сидела на корточках, опираясь руками о парапет, и неотрывно наблюдала за каждым движением гибрида в оранжевой жилетке. Это была девушка. Из-под накинутого на голову темного капюшона выбивались яркие, как свежая кровь, красные волосы. За ее спиной нервно подрагивали сложенные кожистые крылья, а над макушкой возвышались большие, характерные для гибридов летучих мышей уши, улавливающие даже звук шуршания метлы по асфальту. Ее глаза, темные и цепкие, не отрывались от Николаса ни на секунду. Она следила за ним с интересом хищника, который наконец-то нашел ту самую, долгожданную цель. Метла монотонно шаркала по асфальту: вжик-вжик, вжик-вжик. Этот звук ввинчивался в мозг, смешиваясь с пульсирующей болью в висках. Николас сгреб очередную кучу влажного мусора и остановился, опираясь на черенок. Спина затекла. Оранжевая жилетка, казавшаяся легкой, теперь тянула плечи к земле, словно была набита свинцом. Он поднял глаза. Улица тянулась дальше, вдоль глухого серого забора, расписанного выцветшими лозунгами. И метрах в пятидесяти от него кто-то усердно орудовал лопатой, счищая налипшую грязь с ливневки. Николас прищурился. Это была та самая девушка с красными волосами, которую он краем глаза заметил еще утром. На ней была такая же оранжевая жилетка, но сидела она как влитая, потертая и вымазанная в машинном масле. Из-под капюшона торчали большие уши летучей мыши, которые то и дело подрагивали, а за спиной плотно прижимались сложенные кожистые крылья. Девушка двигалась резко, почти агрессивно, втыкая лопату в грязь так, будто пыталась убить змею. Было видно, что она здесь не первый день и давно привыкла держать свой участок в жестком порядке. Николас вздохнул и, подхватив свою кучу мусора на лист фанеры, двинулся вперед. Работать молча было невыносимо. Хотелось хоть какого-то социального взаимодействия, чтобы не сойти с ума от собственных мыслей. Подойдя ближе, он остановился. — Привет, — Николас постарался вложить в голос максимум дружелюбия, несмотря на разбитую губу. — Тяжелая смена, да? Я Никс. А тебя как... Девушка резко выпрямилась. Она окинула его цепким, колючим взглядом с ног до головы. В ее темных глазах не было ни капли дружелюбия - только настороженность и глухое раздражение. — Пф-ф, — она презрительно фыркнула, даже не соизволив открыть рот. Резко отвернулась, ударила лопатой по решетке ливневки и зашагала дальше по улице, всем своим видом показывая, что разговор окончен, так и не начавшись. Николас недоуменно моргнул. — Ну и ладно. Больно надо, — пробурчал он себе под нос, возвращаясь к метле. Но тишина давила. Спустя полчаса, когда их участки снова сблизились у мусорных баков, Николас предпринял вторую попытку. — Слушай, я не пытаюсь навязываться, но нам тут еще долго вместе грязь месить, — сказал он, высыпая мусор в бак. — Могли бы хоть как-то общаться. Как давно ты здесь? Девушка-летучая мышь с силой швырнула свою порцию грязи в соседний бак. Она повернулась к нему, и Николас заметил, что у нее острые, слегка выступающие клыки. — Элеон, — выплюнула она имя, словно ругательство. — Меня зовут Элеон. И ты суешь свой кошачий нос не в свое дело. — Я просто спросил... — А не надо спрашивать! — она шагнула к нему, и Николас невольно отстранился. Вблизи она казалась напряженной, как натянутая струна. — Думаешь, я не вижу? Такие пижоны, как ты, появляются здесь, получают по морде за свои глупые авантюры, а потом строят из себя дружелюбных соседей. Не лезь ко мне, понял? Делай свою работу и не отсвечивай. Развернувшись на пятках, она быстро зашагала прочь, яростно замахав метлой. Николас проводил ее взглядом, покачав головой. — Нервная какая-то... — констатировал он и вернулся к своему участку. Они разошлись по разным сторонам промзоны, каждый погрузившись в свою серую рутину. Ближе к полудню надсмотрщик пронзительно свистнул, объявляя перерыв. Рабочие с облегчением побросали инвентарь, стягиваясь к бетонным блокам у теплотрассы - единственному месту, где можно было присесть и перекусить тем, что принесли с собой. Николас присел на край блока, стягивая грязные перчатки, когда услышал знакомый голос: — Никки! Он вскинул голову. К нему, перешагивая через лужи, спешила Ния. В руках она держала небольшой бумажный сверток. — Ты чего здесь? — Николас вскочил ей навстречу. — А как же работа? — Отпустили пораньше, — Ния быстро улыбнулась, суя ему в руки сверток. — Сказали, нет смысла держать, материалы для посева все равно не привезли. Вот, я быстро сообразила тебе перекусить. Николас нахмурился. Он не был идиотом. Материалы в теплицы привозили исправно. Значит, бригадир услышал ее кашель, увидел ее бледность и просто отправил домой от греха подальше, чтобы не заразила остальных или, того хуже, не свалилась прямо на грядки. В Застенье редко проявляли такое сочувствие, и это пугало его еще сильнее. — Спасибо, сис, — он мягко коснулся ее руки. — Тебе нужно отдыхать. Иди домой. Я поем и доработаю. — Только поешь нормально, а не выкинь, как в детстве. — строго наказала Ния и, помахав рукой, зашагала обратно в сторону жилых кварталов. Николас развернул бумагу. Внутри лежали два небольших сэндвича с тонким слоем какого-то паштета и аккуратно нарезанные дольки яблок миссис Свонсон. Еда выглядела невероятно аппетитно на фоне заводской грязи. Он огляделся. Рабочие сидели кучками, тихо переговариваясь и жуя свою нехитрую снедь. И только Элеон сидела совершенно одна, на самом дальнем бетонном блоке у забора. Она не ела. Она просто сидела, обхватив колени руками, и смотрела прямо перед собой. Ее крылья были плотно прижаты к спине, словно она пыталась стать как можно меньше и незаметнее. Николас перевел взгляд с нее на сэндвичи. Желудок предательски заурчал, но чувство совести оказалось громче. Он поднялся, взял сверток и зашагал к дальнему блоку. Подойдя, он молча плюхнулся рядом с ней на бетон. Элеон вздрогнула, уши-локаторы нервно дернулись в его сторону, но она не повернула головы. Николас взял один сэндвич и протянул ей. — Держи. Девушка медленно повернула голову. Ее взгляд скользнул по протянутой руке, затем по лицу Николаса. В глазах читалось крайнее подозрение, граничащее с паникой. — С чего это? — голос ее был тихим и хриплым. — В чем подвох? — Нет никакого подвоха, — Николас пожал плечами, откусывая от своей половины. — Просто у нас в семье принято делиться. Ты ничего не ешь. А нам еще полдня тут корячиться. Элеон не двигалась. Она смотрела на кусок хлеба так, словно это была бомба. — Он отравлен? Или ты ждешь, что я за это буду за тебя твой участок убирать? Что тебе нужно, кошак? — начала она выискивать скрытые мотивы, ее голос сорвался на агрессивный шепот. — В Застенье просто так никто ничего не дает! Я знаю вас, вы все... — Да будешь ты есть или нет?! — рявкнул Николас, потеряв терпение. Звук его голоса эхом ударился о бетонный забор. Он пихнул кусок сэндвича ей почти в самое лицо. — Бери и жуй, пока я не передумал! Достала уже со своими заговорами! Она молниеносно выхватила сэндвич из его руки. И прежде чем Николас успел моргнуть, Элеон впилась в хлеб зубами, начав жадно, почти не жуя, глотать еду. Было видно, что она голодна настолько, что ей уже плевать на любые возможные подвохи. Николас жевал медленно, нарочито рассматривая ржавые остовы старых станков, видневшиеся за проломом в стене цеха. Он знал, что для таких, как Элеон прямой взгляд во время еды был подобен вызову на бой. Ник чувствовал, как напряжение постепенно покидает ее плечи. Кожистые крылья за ее спиной перестали мелко подрагивать и плотнее прижались к лопаткам. Элеон доела свою часть сэндвича уже без той животной жадности, с которой начала. Она аккуратно слизнула крошки с пальцев, и ее взгляд, теперь уже более осмысленный и менее колючий, упал на сверток с яблоками. — Можно?.. — негромко спросила она, указав на дольку, истекающую сладким соком. — Конечно, бери. Для того и принесли, — кивнул Николас, не оборачиваясь. Хруст яблока в тишине промзоны прозвучал неожиданно мирно. Элеон зажмурилась на секунду, наслаждаясь забытым вкусом. — Слышь, кошак... — Элеон замялась, вертя в руках дольку яблока. — Извини. Ну, за то, что наехала утром. И за пижона. Ты, вроде, нормальный. Николас просто отмахнулся, наконец-то поворачиваясь к ней. Его лицо, украшенное свежими кровоподтеками, исказила кривая, но искренняя усмешка. — Забей. Я не в обиде. В этом месте трудно оставаться вежливым, когда в желудке пусто, а на горизонте маячит виселица. Элеон вздохнула, усаживаясь поудобнее на холодном бетоне. Ее большие уши-локаторы то и дело поворачивались в сторону надсмотрщиков, следя за обстановкой. — Я здесь уже полтора года, — вдруг призналась она, глядя на свои мозолистые руки. — И еще три впереди. Первый месяц был адом. У меня пару раз пытались отобрать талоны на еду - дескать, девчонка, маленькая, не облезет. Пришлось доказывать обратное. Теперь этот участок — мой. Начальство знает: я работаю за троих, здесь всегда чисто, а лишних проблем я не создаю. Да и привыкла сама уже все это дерьмо гребсти Она прищурилась, изучая его разбитую физиономию. — Так за что тебя замели-то, новенький? С виду не скажешь, что ты матерый уголовник. Николас, поддавшись моменту и чувству странного доверия, рассказал ей всё: про хорька Мейсона, про то томительное и безумное ночное проникновение в полицейский участок. Когда он дошел до момента, где он, запершись в кабинете начальника, сжег папку с документами Одасто под градом ударов в дверь, Элеон не выдержала. Сначала это был короткий смешок, переросший в настоящий, захлебывающийся хохот. Она смеялась так сильно, что ее красные волосы рассыпались по плечам, а крылья за спиной раскрылись, хлопая по воздуху. — Ой, не могу! — выдавила она сквозь слезы, держась за живот. — Идиот! Какой же ты эпический идиот! Залезть в пасть к волкам, чтобы сжечь их же расписку?! Такого дебила в Застенье днем с огнем не сыщешь! Ты хоть понимаешь, что ты сделал? Ты совершил самое глупое самоубийство в истории, но при этом умудрился выжить! Николас сидел, насупившись, чувствуя, как краснеют кончики его ушей. — Да, смейся-смейся... Я уже и сам это понял. Но когда он упомянул имя Одасто и то, что именно этот человек через свои связи вытащил его из петли, Элеон внезапно осеклась. Смех мгновенно оборвался. Она переспросила, подавшись вперед: — Погоди. Ты сказал - Одасто? Ты точно работал на него? Не на Мейсона, а именно на Синдикат? — Ну да, — Николас пожал плечами. — Мейсон лишь посредник. Судья сказала, что мне заменяют казнь работами "из-за нехватки рук", но хорек подтвердил: это Одасто нажал на рычаги, потому что я не сдал его полицаям. Элеон таинственно замолчала. Она долго смотрела на свои сапоги, глубоко задумавшись о чем-то своем. Ее уши напряженно замерли. Наконец она покачала головой и посмотрела Николасу прямо в глаза. В ее взгляде теперь было не только уважение, но и некая серьезность, почти покровительственная. — Послушай, кошак... — начала она, понизив голос. — Одасто - это не тот, с кем играют в "услуга за услугу". Если он тебя вытащил, значит, ты теперь в его поле зрения. Это и хорошо, и очень плохо одновременно. Она поднялась на ноги, отряхивая жилетку, и протянула ему руку - на этот раз не для того, чтобы оттолкнуть, а чтобы помочь встать. Она оскалилась в короткой, но теперь уже дружелюбной улыбке, обнажив клыки. — Значит так. Ты поделился со мной обедом, когда у меня в желудке ветер гулял. В Застенье доброта — дефицит покруче сахара. Я обязательно отплачу тебе за это. Считай, что с этого момента ты можешь спокойно работать здесь, со мной. Я покажу тебе, как не сдохнуть на этих работах и как обходить острые углы. Короче, Никс. Будем считать, что мы теперь друзья. А друзья в этом гетто - это единственное, что помогает не превратиться в прах в тех часах, про которые ты рассказывал. Пошли, перерыв кончился. Метлу в зубы - и за работу. Николас почувствовал, как тяжесть, давившая на его плечи всё утро, немного отступила. У него не было лекарств для Нии, не было денег, но теперь у него был союзник. И в этом мрачном, пропитанном мазутом мире, это было уже немало.