Утром

      Джим резко приоткрыл глаза — и тут же пожалел: свет ударил, будто кулаком в лицо. Он сморщился, зажмурился на секунду, силясь привыкнуть к резкому сиянию. Он даже не успел оглядеться, чтобы понять, где сейчас находится. Не заметил смятую простынь под собой — влажную от ночного пота, сбившуюся у ног. Не заметил её: бледнолицую, с расслабленными мышцами, без глубоких, разрезающих кожу морщинок, что обычно проступали у глаз в минуты тревоги. Длинные ресницы чуть подрагивали во сне, тонкие линии бровей смягчились, став почти невесомыми. А потом его горло сдавило другим ощущением — царапающим, настойчивым. Жажда пришла, как нежеланный долг, требующий немедленной уплаты. Джим сглотнул — в пересохшем горле что‑то скрипнуло, будто ржавый механизм, давно не знавший смазки.       Он вскочил с кровати — резко, будто от толчка. Ноги подкосились, и он ухватился за край тумбочки, чтобы не упасть. Шатаясь, обошёл комнату, взглядом цепляясь за разбросанные вещи. На полу валялись брюки — Джим подхватил их, даже не застегивая ширинку, натянул прямо на голое тело. Ткань неприятно липла к коже. Голова трещала — глухо, настойчиво, будто кто‑то методично стучал молотком за висками. Всё‑таки выпитый для смелости бурбон напомнил о себе, отдаваясь в затылке тупой пульсацией. Джим сжал переносицу, поморщился и двинулся к двери. Почти наощупь он добрался до кухни. Нашёл кран, рванул вентиль. Ледяная вода хлынула потоком.       Она ударила в ладони, потекла по усам, струйками сбежала по щекам, закапала на грудь. Он наклонился ниже, подставил лицо под струю, зачерпнул воды, плеснул на затылок. Холод пробрал до костей, на мгновение отрезвляя. Джим сделал глоток прямо из‑под крана — вода попала не в то горло, он закашлялся, выпрямился, тяжело дыша. Капли стекали по подбородку, капали на голые плечи. Он провёл рукой по лицу, смахивая остатки сна и легкой похмельной мути, и наконец открыл глаза. Мир вокруг всё еще покачивался, но уже не так яростно.       Оперевшись на край раковины, Джим замер на секунду, прислушиваясь к себе. Где‑то за широкими плечами послышался шорох. Джим резко обернулся. Внутри что‑то резануло — перед ним стоял Джонатан. Далеко, в глубине коридора, из которого он сам недавно выбрался. Тень падала на лицо парнишки, но Хоппер всё равно смог разглядеть его черты. Вот только не понял, что в них написано: жесткий прищур, поджатые губы, а в глазах — что‑то между замешательством, гневом, отчаянием и чем‑то еще, неуловимым, будто обрывок невысказанного слова. Джим выпрямился, провел рукой по мокрым волосам, стряхивая капли воды.       Хопп хотел что‑то сказать, позвать его по имени — да хоть что‑то, лишь бы заполнить пустоту комнаты, разорвать эту звенящую тишину. Но слова застряли в горле, тяжёлые и ненужные. Джонатан дернулся, поморщился — его засекли. На мгновение их взгляды встретились: в глазах парня — смесь стыда и раздражения, будто он попался за чем‑то постыдным. Он посильнее завернулся в свою потрепанную джинсовку, запахнул ее до подбородка, будто она могла защитить его от всего мира — и от Джима в том числе. Не проронив ни слова, он выбежал прочь из дома, хлопнув дверью так, что со стены чуть не свалилась картина. Губы его чуть дрогнули — или что‑то произнесли, — но так тихо, что Джим не услышал. Лишь эхо шагов на крыльце да скрип ступеней под ногами.       Хоппер провёл рукой по голому торсу, по которому все еще стекали капли воды. Кожа покрылась мурашками от утренней прохлады, но холод был не только снаружи. Внутри разрасталась пустота — такая же гулкая, как опустевший коридор. Он понял всю тяжесть ситуации. Он здесь — не отец, не родственник, даже не давний друг. Просто мужчина, который слишком часто появляется в этом доме. С похмелья, полуголый, взъерошенный, пьющий воду из крана посреди утра, когда приличные люди уже завтракают с семьей. К тому же он всю ночь провел с его матерью…       Джим шагнул вперёд, и лоб глухо стукнулся о деревянную полочку. Не сильно — но достаточно, чтобы почувствовать боль. Он выдохнул так тяжело, что лёгкие будто сжались до размера кулака. — Чёрт… — прошептал он, прислоняясь лбом к прохладному дереву.       Казалось, Джонатан уже взрослый парень — он должен был сам всё понять, без объяснений. Но именно перед ним Джиму было страшнее всего обнажить свои чувства к Джойс. Не просто признаться — а показать уязвимость, признаться в том, что он, взрослый мужчина, испытывает нечто настолько сильное и непривычное. А теперь всё произошло слишком быстро: Джонатан сам всё увидел, понял без слов. И что теперь? Как подойти к нему, как начать разговор об их с Джойс отношениях — так, чтобы не оттолкнуть ещё сильнее?       Джим вдруг осознал, что дело не только в реакции Джонатана. Он и сам не до конца понимал, что происходит между ним и Джойс. Да, были поцелуи, ласки этой ночью — но что за ними? Какое будущее они строят? Он не знал, как она посмотрит на него утром: с нежностью, с сомнением или с привычной осторожностью? На секунду мелькнула горькая мысль: «Если бы в свои годы я был умнее…» Но прошлое не переписать. У них обоих теперь дети, свои семьи, привычки, раны. Ворваться в её жизнь внезапно, с размаху — значит поставить под удар тех, кто и так уже пережил слишком много. Это могло ранить Джейн, Джонатана, возможно — даже Уилла. А если они не примут его? Если его присутствие станет ещё одной трещиной в их хрупком мире?       Но внезапно по спине прошёл холодок, словно за ним кто‑то прошёл, едва коснувшись воздуха. Джим обернулся — и замер. Перед ним стояла Джойс. В голубом халатике ниже колена, с волосами, жутко растрепанными после сна — пряди падали на лицо, выбивались за уши. Взгляд немного вялый — видно, не выспалась, — но в нём читалось тихое, почти детское счастье, будто она только что увидела что‑то очень важное и теперь боится это спугнуть.       Он почувствовал всем своим нутром, что она хотела поддаться ему навстречу — шагнуть ближе, прижаться, раствориться в моменте. Но резко себя одернула, будто вспомнив о невидимой черте. Прикусила нижнюю губу — чуть сильнее, чем нужно. Потом аккуратно прикусила кончик пальца, будто пытаясь удержать слова или чувства. Погладила свои локти и только после этого взглянула на него — открыто. Долго. Ее губы шепнули тихое «привет».       И тут все тревоги на время растаяли. Перед её глубокими тёмными глазами, внимательными‑внимательными, в которых читалось всё и ничего одновременно. Джим вдруг понял её несбывшийся порыв. Тот самый, что жил и в нём: желание быть ближе, быть настоящим, быть вместе. Он сделал шаг вперёд. Она не отступила. Джим потянулся к её укушенным губам — медленно, давая ей шанс отстраниться, но она осталась на месте, чуть приподняв подбородок навстречу. Их дыхание смешалось, и мир сузился до расстояния между ними.       Им нужен был этот поцелуй. Чтобы подтвердить всё происходящее. Поставить печать, утвердить документ о вчерашней ночи, о поцелуях в подсобке, о том, что это не случайность, не ошибка, не мимолетный порыв. А начало чего‑то большего. Она ответила — сначала робко, почти невесомо, потом увереннее, крепче, будто наконец позволяя себе поверить, что это действительно происходит. Джим обнял её за плечи, чувствуя, как напряжение последних дней уходит, сменяясь теплом, которое разливалось по венам, как мёд. Когда они отстранились, Джойс улыбнулась. И в этой улыбке было больше слов, чем в любых объяснениях. Она коснулась его щеки. — Завтрак? — с заботой сказала она, скользнув рукой к шее. — Да.       Джойс покрутилась у плиты, вернулась к нему с уже наполненными тарелками. Расставила всё перед ним аккуратно: яичница, тост, чашка кофе с тонким паром над поверхностью. — Ешь, — произнесла она тихо.       Джим посмотрел на еду, потом на неё. Её взгляд на мгновение метнулся к окну, потом — на дверь, будто ища пути отступления. Она быстро опустила ресницы, сглотнула и снова подняла глаза — теперь прямо на него, с нарочитым спокойствием. Он знал этот жест — она волновалась. И пыталась это скрыть. «Почему?» — подумал он. — «Мы ведь уже взрослые люди. Мы провели ночь вместе. Почему сейчас, за завтраком, она вдруг стала такой… осторожной?» — Спасибо, — сказал он вслух.       Она подняла глаза — в них читалось что‑то неуловимое: надежда? страх? — и кивнула. Он начал есть, чувствуя, как этот простой момент — завтрак вдвоем — становится чем‑то большим. Не просто едой. А первым шагом. Возможно, к чему‑то настоящему. Джим коснулся своего бедра. Под плотной тканью брюк нащупал коробочку. Как вовремя! Вынул пачку сигарет, покрутил перед ней. Джойс сначала отказалась — машинально качнула головой, будто отгоняя не только предложение, но и какую‑то мысль. Но он настойчиво кивнул, чуть приподняв брови, и она сдалась. Они закурили.       Серый дым клубился прямо над тарелками, смешиваясь с ароматом кофе и яичницы, ложился полупрозрачной завесой между ними. Джим наблюдал, как Джойс делает первую затяжку — осторожно, будто пробуя на вкус не табак, а сам момент. Её пальцы слегка дрожали, и он заметил это: тонкие пальцы, которые ещё вчера так уверенно скользили по его спине. Он сделал затяжку, посмотрел на неё сквозь сизую дымку. — Где Уилл?       Она зажмурила глаза, сжала кулаки, пытаясь стереть невыносимое чувство стыда. И с тяжестью сказала: — Спит. — Думаешь он.? — Не знаю, Джим, — в ее голосе звучала мольба.       Он понял ее. Немного оттянул миг, обдумывая все, пытаясь подобрать нужные слова. — Знаешь, — начал он медленно, — иногда мне кажется, что мы всё делаем не так.       Джойс подняла взгляд. Дым на мгновение скрыл её глаза, а когда рассеялся, Джим увидел: она слушает. Обдумывает. И боится. — Может, мы просто боимся назвать вещи своими именами? — резко сказала она.       Он кивнул. В груди что‑то дрогнуло — то ли от дыма, то ли от её слов. Он сжал ткань брюк, потом разжал. Опять руками в густые усы. И тяжелым выдохом, сжатыми пальцами на переносице. Джойс заговорила не сразу. Сделала последнюю затяжку, затушила сигарету в пепельнице, которую Джим успел поставить между тарелками. Потом посмотрела прямо на него — так, как не смотрела ещё ни разу. — Давай попробуем, — сказала она. — Просто… мы.       Он замер на мгновение, будто не веря в то, что услышал. В горле встал ком. Он сглотнул, кашлянул, пытаясь скрыть неловкость. Пальцы слегка дрогнули, прежде чем он решился взять её руку. Джим улыбнулся — неуверенно, чуть кривовато, как умел только он. Взял её руку, провёл большим пальцем по костяшкам, ощущая тепло ее кожи.

***

      Возвращаясь со смены в свой лесной домик, Хоппер не до конца верил в происходящее. Бывало, закрывал глаза и слышал Джойс. Хрупкую, но такую смелую. Раздетую, разгоряченную. И чувствовал, как сознание начинает плыть, а возбуждение закручиваться ниже пояса. Он сильнее вжимал педаль, чтобы размыть воспоминания, отвлечься.       Джим замер возле двери. Его большая рука застыла в воздухе — и что он скажет Джейн? Он пропал на всю ночь, не предупредил. Он осознавал иронию: сам нарушал те правила, за нарушение которых ругал дочь. Джим чувствовал, что поступает не по‑отцовски. Возможно, разрушает и так хрупкое доверие между ними. Как он, движимый страстью и неугомонными чувствами к Джойс Байерс, забывает о своей дочери? Он и сам себя не узнаёт.       Но стоять вечно здесь не получится — и он стучится в дверь. Та оказывается незапертой и чуть приоткрывается от лёгкого толчка кулаком. «Опять они здесь», — думает Джим. Он закатывает глаза, и глотку снова сжимает смесь недовольства и стыда перед дочерью. Стоит ли сейчас оправдываться? Или опять закрыться от неё?       Хоппер осторожно переступает порог. В комнате царит приглушённый свет настольной лампы — он падает на высокую, немного кривую башенку из учебников, окрашивая её в тёплые оттенки. Атмосфера напоминает тихую загадочность старых библиотек: мягкий свет, запах бумаги и ощущение сосредоточенности. За этой разноцветной стопкой Джим замечает две кудрявые макушки. Головы то чуть поворачиваются вбок, то снова выпрямляются.       Джим замер. Потому что всё понял до мелочей. Застав их за лёгким, ещё по‑детски наивным поцелуем, вместо ожидаемого укола злости, на мгновение почувствовал… тепло. Потому что увидел в их нежности, неловкости, в этих коротких взглядах и стыдливых улыбках — отблеск того, что происходило между ним и Джойс. Та же робость перед первым прикосновением, тот же испуг от собственной смелости, та же попытка скрыть волнение за деланной небрежностью.       В горле комок — не возмущения, а чего‑то иного: острой, пронзительной ясности. Он вдруг увидел их отношения как будто со стороны — не взрослые страсти, а начало чего‑то настоящего, хрупкого, только‑только зарождающегося. И в этой детской неловкости было больше правды, чем во всех его ночных метаниях. Он невольно задержал дыхание. Как странно: он готовился к гневу, к строгому разговору об ответственности, к напоминанию о правилах — а вместо этого поймал себя на том, что улыбается. Уголок рта сам собой дернулся вверх, и Джим поспешил прикрыть его рукой, будто стыдясь этой непроизвольной реакции.       Он чуть качнул головой, отгоняя наваждение, и сделал шаг назад, стараясь прийти в себя. Нужно было размыть этот трогательный образ — и увидеть в происходящем прежде всего свою дочь, с которой парень не имел права обращаться так легкомысленно. А потом грубо стукнул кулаком по столу, да так, что книги подпрыгнули. Головы мгновенно повернулись к нему. Девочка побледнела, потом покраснела так сильно, что стало почти больно смотреть. Майк замер, сцепив руки перед собой. Он выпрямился, расправил плечи — будто пытался казаться старше и серьёзнее, чем был на самом деле. В его глазах читалось не столько испуг, сколько напряженное ожидание: он готовился принять на себя первый удар отцовского гнева, защищая Джейн. — Хопп… — начала Джейн, запинаясь. — Мы просто…       Джим поднял руку, останавливая поток оправданий. — Майк, иди домой.       Мальчишка послушно кивнул, но в глазах читалось явное несогласие. Он бросил короткий взгляд на Джейн, будто хотел что‑то ей сказать без слов, потом развернулся и направился к двери. В последний момент он обернулся, чуть помедлил, но всё же вышел.       Джим остался наедине с дочерью. Он всё так же хмурил брови — маска строгости держалась на привычке, но внутри всё клокотало. Он хотел взять всё в свои руки, отругать её за непослушание, напомнить о правилах, которые сам же нарушил прошлой ночью. Но Джейн внезапно подала голос — и заговорила первой, да так, что он опешил. — Ты где был? — она опять превратилась в возмущенный комок, сжав кулаки и чуть подавшись вперёд.       Джим сначала прикрыл рот рукой, как рыба на суше. Его поймали. Застали врасплох. Он не ожидал этого — не ожидал, что она скажет это вслух. А потом, с ещё большим напором, но уже без прежней твердости, ответил: — Давай не будем об этом. А я проигнорирую то, что увидел. Договор?       Она с вызовом посмотрела на него, сдула прядь волос со лба и коротко кивнула. Джим расслабился. Потрепал её по голове — чуть неловким, будто напоминал себе, что он всё ещё её отец. Потом плюхнулся на диван, тяжело выдохнул и похлопал рядом с собой. Джейн присела рядом, обнимая себя руками. Она была обижена — это читалось в каждом движении, в том, как она чуть отстранилась, как смотрела в сторону. Но не ушла. Осталась. Джим потянулся к пульту. Голубой свет упал на их лица, экран замерцал, заполняя комнату первыми кадрами фильма. Телевизор кричал на всю комнату, пока они вдвоём молчали. Хоппер смотрел вперед, стараясь не замечать сбоку эти злые глазки — но всё равно чувствовал их. Чувствовал, что между ними что‑то висит: недоговоренность, обиды, страх потерять друг друга. Он покосился на дочь. Та все еще хмурилась, но уже не так яростно. — Неси чипсы и колбаски, — наконец сказал Джим, стараясь, чтобы голос звучал как обычно: чуть хрипловато, с ноткой ворчливой заботы. — Сейчас начнётся классный фильм.       Джейн на мгновение замерла, потом медленно повернула голову. В глазах мелькнуло что‑то новое — интерес, может, даже намек на улыбку.       Она возвратилась уже с шуршащими упаковками. Джим машинально принял из её рук чипсы и колбаски, открыл пачку, протянул дочери. Они просто стали смотреть фильм. Впервые за последние недели они сидели вот так — рядом, чуть опираясь друг на друга, и просто смотрели фильм. Плечо Джейн время от времени ненавязчиво касалось его руки, и это простое прикосновение почему‑то согревало сильнее, чем любой плед. А Джим в голове проматывал воспоминания, словно старую пленку. И на каждом кадре — Джойс. Ни на секунду без нее.       И тут телевизор, точно почувствовав весь его романтический и такой непривычный для него настрой, прокрутил сцену признания в любви. Крупный план: мужчина берет женщину за руку, смотрит в глаза и говорит главное. — А ты тоже кого‑то любил? — неожиданно спросила она. — Конечно, я был влюблён, — Джим почувствовал, как в груди закипает тревога, а лицо краснеет. Он поспешно сунул в рот горсть чипсов, чтобы выиграть время. — А сейчас ты кого‑то любишь? — не унималась Джейн.       Пауза. Джим начал громче жевать, стараясь скрыть замешательство. В мыслях он ругал себя: «Ну почему именно сейчас?» Но в то же время понимал — это важно. Она должна знать, что её отец способен любить по‑настоящему, глубоко, без игр и масок. — Я когда вырасту, мы обязательно с Майком поженимся, — вдруг заявила Джейн, и Джим аж поперхнулся. — Малышка, тебе ещё рано об этом думать! — он похлопал себя по груди, откашливаясь. — Но я уже решила! — настаивала она, упрямо выпятив подбородок. — Джейн, — он чуть строже посмотрел на неё, и она затихла, но в глазах всё ещё горел огонек решимости.       Джим вздохнул и откинулся на спинку дивана. Слова дочери разбудили в нём вихрь мыслей. Он вдруг отчётливо представил себе, как однажды встанет перед Джойс с кольцом в руке. Предложение руки и сердца… Оно казалось одновременно таким правильным и таким поспешным. Сейчас не время — она ещё не до конца оправилась после смерти Боба, возможно, еще носит в себе эту боль, невидимый груз.       Джим понимал, что между ними стоят ещё и её сыновья, которым предстоит принять его в семью. Джонатан уже взрослый, с характером, со своим взглядом на мир — и он явно не в восторге от того, что Джим всё чаще появляется в их доме. А Уилл… Уилл смотрит настороженно, будто пытается понять, можно ли доверять этому большому бородатому мужчине, который теперь рядом с его мамой. И Джим не мог их винить. Он сам бы насторожился на их месте.       Но как унять это горячее, настойчивое желание быть с ней, заботиться о ней, строить что‑то настоящее?       Досмотрев с дочерью фильм, он всю ночь проворочался, успокаивая себя фразой «Поживём — увидим». Хотя сам в глубине души понимал, что готов хоть сейчас сорваться к Джойс. Потому что хотел не просто быть рядом — хотел строить с ней будущее. Хотел, чтобы Джейн видела, как мужчина любит женщину: честно, открыто, без страха. Чтобы она знала, что настоящая любовь не торопит, не давит, а растёт постепенно — как их с Джойс отношения, которые начинались с осторожных взглядов и молчаливой поддержки, а теперь превратились в что‑то гораздо большее.       «Поживём — увидим», — снова повторил он про себя, глядя в темноту. Но на этот раз фраза прозвучала не как отговорка, а как обещание. Обещание не спешить, но и не бояться идти вперед.