Они как Том и Джерри мирились, ругались матами

      Время утекало, как песок сквозь пальцы, и болезненное тиканье часов лишь напоминало о её уходе, пока Попов с треском собственной души допивал кофе. Сердце гулко стучало о рёбра, желая выпрыгнуть из груди, и наэлектризованный воздух едва проникал в горло. Стекая в лёгкие, будто раскалённый металл, он удушливым приступом застревал на половине пути, заставляя кашлять, задыхаться. И тревога внутри уверенно превращалась из лёгкого ветерка, чьё дуновение приятно щекотало кожу, в губительную бурю, сносящую на своём пути все сгоревшие эмоции и недооценённые чувства. Вскоре, когда вместо штиля с радугой нутро переворачивалось от одной мысли о ней, Арсений гневно пыхтел крыльями аристократического носа и буровил взглядом тьму раннего утра сквозь незанавешенное окно.       Мысли своеобразно путались, заваривая собственную кашу дерьма, и мужчина пытался абстрагироваться от всего мира, ибо шестерёнки, сломленные самим же разумом, скрипели и ударялись в виски. В голове крутились его грубые реплики, сказанные в порыве привычной усталости, смешанной с недовольством, которые он бессовестно шептал вместо слов любви. А ведь собираясь домой, Попов хотел купить букет роз, о котором благополучно забыл, и с первыми лучами солнца заявиться в их постель, чтобы стиснуть её талию в объятия и вдохнуть родной аромат клубники, смешанной с ненавистным запахом сигаретного дыма. Вместо этого он встретил такую же замученную работой молодую женщину, едва стоящую на ногах из-за переутомления, и всё закрутилось само собой: грязная кухня, ложные обещания и глупость непредсказуемых появлений. Они вскипели, как загорающиеся в мгновение спички, и встали в позу, не желая отдавать главенство, правоту и авторитет.       Никто не хотел извиняться первым, хотя оба понимали, как глупо было ссориться после двухмесячной разлуки, когда каждый Божий день они заканчивали звонком друг другу, где не могли расстаться и на протяжении нескольких мучительно важных часов желали спокойной ночи и продуктивного следующего дня. Он ругал её за выкуренные сигареты, она его — за открытые щиколотки и нежелание одевать куртку, но они всегда сходились во мнениях, подчиняясь желаниям партнёра, идя на компромисс. В их разговорах тысячекратно можно было слышать признания в любви, но с точно такой же частотой пара спорила о бытовых мелочах. Они, — абсолютно разные и непохожие, — противостояли друг другу, сталкивая голубые океаны и зелёные изумруды, в которых было невозможно увидеть правды. Оба актёры, слишком хорошо вживающиеся в роль и умеющие беспринципно одевать чужие маски, — они кричали, ругались, и в ближнем кругу все друзья знали, что присутствовать при этих было разборках страшно и невыносимо. Их сравнивали с Томом и Джерри, которые доводили друг друга раздражающими приколами, а потом делили один кусочек сыра на двоих.       Тупая боль, нанизанная на острую стрелу, проникала в самое сердце, и Арсению не хватало маленькой коротышки, которую он любил. Он в сотый раз осознавал, что жизнь без неё — мука, и первый спешил на примирение, обнимая, успокаивая. Она тоже сдавалась быстро, прогибаясь на встречу и целуя его своими солёными от слёз губами. И Попову нравились эти поцелуи, ведь каждое касание было жадным, до дрожи желанным и необходимым. Они мирились, пусть даже при этом спинка кровати неумолимо билась о стену, а нещадные толчки сводили обоих с ума.       Но этот скандал был другим: он впервые матерился, а она невпопад била посуду, оглушая своими криками, хотя вроде это неважно, — если любишь, то подойди, захвати в кокон и не отпускай. И Арсений обязательно сделал бы так, вот только громкий стук двери о косяк говорил о её отсутствии.       Он встал, дыша полной грудью, и направился на выход. Было плевать на сонливость, дополняющую коктейль отрицательных ощущений, а волнение росло в геометрической прогрессии. Мужчина выбежал из квартиры, на секунду задумываясь куда пошла его мышка, и стал подниматься по лестнице, перепрыгивая через ступени.       Она оказалась на крыше, обнимающей собственные колени и тихо рыдавшей в пустоту. Арсений приблизился к краю, садясь рядом и по-хозяйски прикладывая её макушку к своей груди, где уже цвела гора полевых цветов, ярких и не колючих. Она сопела, мило хрюкая своим миниатюрным носиком, заставляя Попова улыбаться, вслушиваясь в тишину и спокойствие.       Рассвет солнца тоже утешал, освещая их счастливые лица тусклыми бледно-жёлтыми лучами, и гладил по щекам. В раннем Питере было что-то до боли близкое и неподдельное, казалось, что именно он спасал их отношения от разрыва, который бы перепутал все нити судьбы.       — Я люблю тебя, — фыркнул он как будто невзначай, перекладывая руки на плечи и сжимая их.       — И я тебя, — послышалось снизу спустя долю секунды.       И они были вместе, не смотря ни на что. Оба забывали о ссорах через пол часа, а их роман продолжал писать свою историю. И будь они другими людьми, находившимися в разных вселенных, — всё равно бы нашли пути встреч и свиданий, хотя Арсений был уверен, что в этом мире он будет жить ею не один век. Она, — незаменимая и бесценная, — беззастенчиво прописалась в его голове и квартире, ввела свои правила и раскрыла ему крылья. Она служила верным ангелом, который ставил его на путь творения и искусства, к которому он питал лишь тёплые чувства. Она наставляла его, заряжала энергией и давала передышку, ставя Вселенную на паузу и лазая на нём, как обезьянка.       И Попову было чхать на всё, кроме тех моментов, когда он смотрел на неё, в равной мере желая поцеловать и убить. Когда он дышал ею, то испытывал неодолимое желание заключить девушку в свои объятия, прижать к себе и задушить. В ней самой, в её хитром взгляде было что-то коварное, неуловимое и возбуждающее ненависть, и быть может именно поэтому он так безумно любил её.       — Пошли домой? — а ещё, в конце концов, они всегда приходили в исходную точку.       — Ага, — пара направилась обратно, молча напоминая себе о глупых выходках и ненужных спорах. В их головах летали одни и те же мысли, отчего оба улыбались, даря друг другу тепло.        А потом они спокойно ели, делясь новыми историями, рассказами, и она вновь могла довести мужчину своими выходками до бешенства, но в этом и была её своеобразная прелесть. Он смотрел в зелёные глаза с сотнями жёлто-коричневых вкраплений, видел там острую, как битое стекло, злобу, а гневные искры так и летели в него. Улыбаясь девичьим метаниям, мужчина в несколько шагов преодолевал дорогу до гостиной и, хватая мягкую подушку, кидал прямиком в девушку. Она взрывалась тут же, принимая правила боя и атакую мужчина, чьи руки, на секунду сложенные в жесте капитуляции, валили её на диван. Прижимая хрупкое женское тело к мягкой поверхности, он покрывал поцелуями-бабочками лицо и шею, шептал извинения и головокружительные комплименты.       Его Джерри смеялась, запрокидывая голову и подставляя нежную мраморную кожу под сладостные пытки сухих губ. Она едва слышимо постанывала, когда он кусал её ключицы, тут же зализывая, а потом спускался грязным языком к ложбинке груди. Выводил непонятные узоры, вынуждая девушку просить продолжения, и Арсений не мог противостоять её желаниям. Он поднимал её на руки, врываясь в рот горячим поцелуем, попутно оглаживая изгибы точёной фигуры. Сжимал большими ладонями ягодицы, обжигая, оставляя красные отпечатки пальцев, и экстаз от контраста этого пылкого пламени с ледяным взглядом иссиня-чёрных глаз, перекрытых блёклой завесой тумана, завораживал девушку.       Она смотрела на него со смешком, как на мультипликационного Тома, анимация которого заставляла плавиться, изгибаться, тереться о крепкий мужской торс. Девушка обхватывала твёрдые бицепсы, ведя незаметными пощипываниями к шее, колючему подбородку и мочке левого уха, а потом закусывала, оттягивала, выдыхая ярый воздух через раз. Хотелось больше, быстрее, яростнее, и они не могли насытиться приторным кислородом, витающим вокруг. Её завораживающий кот, словно находясь в мартовской агонии, поднимал футболку, царапая и сминая бархат кожи до фиолетовых отметин. И в каждом этом прикосновении расцветали звёзды, соединяющие тела в единую пучину безумия и страсти. Они, — неизученные и прячущиеся под панцирем, — засасывали в чёрную дыру планеты, космос и даже всю Вселенную, отчего уверенность бесконечной и всеобъемлющей любви ударяла в сознания. Пара была уверена, что они — те самые половинки одного целого, и их разделение привело бы к разрушению мира.       Они горели, отдавая друг другу себя, обнажая желания и сладостные муки, а потом хохотали на воздушной постели, ожидая перезарядки организмов. Им всегда было мало, а потому холодный душ становился лучшим другом. Стоя под струями воды, пара ласкала изученные вдоль и поперёк тела, а потом находила удобные позы.       В тот момент Арсений развернул девушку лицом к стеклянной дверце душа, фиксируя руки и оглаживая попу. Он наслаждался этим прекрасным видом, но слыша мольбы возбуждённой мышки, принимался доставлять удовольствие. Он двигался мучительно медленно, желая не навредить ей, а потом срывался на жёсткие фикции, хрипя и рыча имя любимой. Она же подмахивала ему бёдрами, подчиняясь животным инстинктам и теряя равновесие от быстро наступающего оргазма: коленки подкашивались, в глазах темнело, а в ушах гулко свистел ветер.       Она непростительно пошло стонала, разогревая его забытые чувства, и Арсений не мог остановиться, ведь казалось, что Джерри – лучший в мире наркотик. Она и вправду слишком яро вызывала привыкание, и на турах, когда он уезжал давать свои концерты, у него начиналась самая настоящая ломка. Её не хватало, но в каждой вещи, привезённой из дома, чувствовалась её частичка, и было не важно футболка ли это или разрисованное фото полароида.       Мужчина доводил её до истомы, заставляя кричать, но и сам держался непозволительно долго, закатывая глаза и взмахивая длинными изящными ресницами. Он вбивался в податливое тело, шарясь руками вдоль позвоночника, целуя выступающие косточки, а потом бессовестно покинул девушку, разряжая себя кулаком.       Она невольно повернулась, наблюдая за этой похабной картиной голого Тома: напряженная кисть с выступающими синими венами быстро-быстро двигалась по стволу, голова опрокидывалась назад, а нижняя губа терпела боль от острых зубов. Вскоре Попов кончил, притягивая девушку к себе и целуя почти без напора.       Они возвращались в кровать, улыбаясь, благодаря всех за то, что есть друг у друга, и пытались мирно заснуть, прижимаясь до тесноты. Она лежала на его груди, слушая ровное сердцебиение, а он гладил светлые волосы, дыша клубничным шампунем.       Внутри царило счастье, пусть недолгое, ведь на следующее утро они снова ругались, обременяя себя на гибель всех нервных клеток. Ну, а как иначе? Они ведь Том и Джерри, и каждый их прожитый совместно день – это новая серия, заканчивающаяся необратимой любовью.