Глава 2. Хрупкая Железная Леди

      Дело по убийствам полных женщин было закрыто. Формально — точка. Протоколы подписаны, показания внесены, виновный установлен.       Но у Рогозиной внутри никакой точки не было.       — Галь, я же говорил, что не виноват!       Илья улыбался. Улыбался так, будто всё это — досадное недоразумение, лёгкая интрига, в которой он вышел победителем. В его взгляде сквозила насмешливая самоуверенность: ты ошиблась. И всё равно ничего мне не будет. Потому что ты влюбилась.       — Я зайду вечером. Нам надо поговорить.       Шагнул ближе, будто по старой привычке, будто имел право, и попытался обнять её.       В этот момент Галина почувствовала себя странно обнажённой. Слабой. Беззащитной. И — хуже всего — жалкой перед ним.       И зачем нужно было ехать туда одной? Зачем нужно было его цеплять наручниками к батарее? Ну, ведь было же очевидно, что ничего не получиться в одиночку. Но как же ж, Полковник и сама не разберется — сама влипла, сама и решит все. Видимо, для Рогозиной существует ее отдельная запредельная гордыня и в этом ей нет равных.       И вот итог.       — Руки! — вскрикнула она, резко отдёрнув свои. Илья получил по запястьям — жёстко, без колебаний.       — Галя! Галя, я же не смогу без тебя! — выкрикнул Полозов.       Галина Николаевна отвернулась и шагнула вглубь изолятора, будто отступала от огня. Илья рванулся за ней, но охранник перехватил его, оттащил, удержал.       — Галя, ну теперь-то ты мне веришь? Мне больше ничего от тебя не надо, Галя! — его голос доносился как через плотную, глухую пелену.       Рогозина закрыла глаза. Лишь бы не расплакаться. Только не здесь. Только не перед ним.       — Галя, посмотри на меня! — продолжал кричать он, вырываясь.       Рогозина стояла, сжав челюсти, и пыталась удержать себя — не женщину, а образ. Ту самую Железную Леди, которой так устала соответствовать. Сегодня этот образ казался тяжёлой бронёй, под которой не хватало воздуха       — Пошел вон отсюда, пока цел! – вновь грозным рычанием раздался по изолятору голос ее зама, без шуточно доказывая, что собственноручно прикончит этого козла. — Увести, - бросает охране.       Зачем нужно было приходить в изолятор?        Хотела сказать всё в лицо. Хотела доказать — себе, ему, — что Полковника так просто не сломить. Что она способна смотреть в глаза человеку, который использовал её, как инструмент.       Но слова застряли в горле, едва она увидела его.       За его плечами тут же вспыхнули воспоминания — прикосновения, интонации, ложные признания. И тот подвал. Дым. Верёвки.       — Никогда не думала, что меня можно вот так вот использовать. — слова сорвались с губ быстрее, чем Галя успела подумать об их смысловой нагрузке.       Её сердце сжималось в болезненной тоске, будто кто-то вырывал его из груди. Каждый вдох отдавался в лёгких резкой болью, а голос надламывался при каждом попытке произнести хоть слово. Она чувствовала, как слёзы собираются на краях век, готовые хлынуть потоком, но Галина старалась сдержать их. Образ Железной Леди не позволял уронить себя еще ниже. Хотя сегодня ты достигла дна.        Полковник нутром чувствовала, как со спины к ней уверенным шагом приближается Майор.        Плечи женщины вздрагивают, Коля понимает, что она вот-вот заплачет.        А может уже?        Глубокий вздох, ком в горле, снова вздрогнули плечи.        Что она сейчас чувствует? Хотя, это же очевидно.       — Он за все ответит. Обязательно. — обещает Круглов.        Жмурится. Одна слеза всё-таки срывается — скользит по щеке и падает на рукав пиджака, расплываясь неровным пятном.       И вдруг — мужские ладони на её плечах. Тёплые. Уверенные.       Галина дёрнулась, резко сбрасывая его руки, и развернулась к заместителю.       В её глазах стояли слёзы.       И ярость.       И стыд.       И боль, с которой она больше не знала, что делать.       — Почему?! — голос её сорвался, надломился, будто треснула последняя, самая прочная струна. — Зачем ты здесь?! Что ты хочешь?! Хочешь полюбоваться, какая я жалкая? Ну, давай. Смотри!       Больше не могла остановиться. Боль пробила её железо — без предупреждения, без пощады. Всё, что годами было выстроено — выдержка, холод, безупречная осанка, — рассыпалось в одно мгновение.       — Галя… Галя, нет, — тихо и спокойно настаивает он.       Круглов вскинул руки — не сдаваясь, но и не приближаясь резко. Он стоял на месте, чтобы не напугать её ещё больше, чтобы не загнать в угол.       — Ты должен презирать меня. Тыкать пальцем! Я же… я же… жестоко оступилась! — дыхание сбилось. — Меня же…       Слова не шли. Она отшатнулась, прижимая ладони к губам, будто хотела физически удержать то унизительное признание, которое рвалось наружу.       Сердце колотилось так, что звенело в ушах.       Даже после того, как он вынес её из горящего здания.       Даже после того, как сидел рядом под деревом и упрямо повторял, что она не виновата.       Легче не становилось.       Грязь — она была не на коже. Она будто въелась внутрь. И ей казалось, что он видит её именно такой.       — Тихо… — его голос оставался удивительно спокойным. — Тихо, Галя. Я уже говорил тебе — ты не виновата. Тише.       Он сделал шаг. Медленно. Осторожно. И ещё один.       А потом — не спрашивая разрешения — притянул её к себе.       — Не трогай! Не надо! — голос её сорвался на крик, резкий, почти отчаянный.       Рогозина рванулась из его рук с такой силой, будто обнимали её не ради защиты, а ради посягательства. Ладони упёрлись ему в грудь, толкнули — не по-женски, а зло, с накопленной яростью. Её пальцы дрожали, дыхание сбивалось, грудь ходила неровно.       — Отпусти! — ещё один рывок.        Принимал её удары, её толчки, её дрожь. Когда начальница попыталась отстраниться, перехватил её запястья — не больно, но крепко, не давая ей снова отгородиться стеной.       — Галь… — тихо, ровно.        — Отойди!       Полковник сделала шаг назад. Майор — вперёд. Её спина упёрлась в холодную стену изолятора.       Медленно. Почти осторожно. Так, будто перед ним был не человек, а раненый зверь, способный в отчаянии укусить — не потому что ненавидит, а потому что больно.       Круглов снова обнял её — теперь крепче, надёжнее, без колебаний.       Она дёрнулась. Попыталась вывернуться из его рук, будто из ловушки. Кулак ударил его по плечу — резко, почти яростно. Ещё раз. Второй удар вышел слабее, неувереннее, будто силы уходили вместе с сопротивлением.       — Пусти! Уходи!       Коля не отпустил. Лишь сильнее прижал её к себе, подбородком коснувшись её макушки. Его дыхание стало размеренным — спокойным, намеренно ровным, будто он задавал ей ритм.       — Не держи в себе, — тихо, почти шёпотом. — Плач. Бей, если станет легче. Плач, моя сильная…       Последние слова прозвучали без иронии. Без усмешки. Как констатация.       Его ладонь скользнула к её шее — осторожно, почти невесомо — и мягко направила её голову к своему плечу. Пальцы медленно поглаживали, тёпло, терпеливо, будто он собирал её по осколкам.       Рогозина ещё раз дёрнулась — слабая попытка сохранить контроль.       Но затем плечи обмякли.       Всхлип вырвался внезапно, громко, с надрывом. Потом второй. И вдруг всё, что она держала внутри — злость, стыд, унижение, страх — прорвалось.       Её пальцы вцепились в ткань его пиджака. Не отталкивая — удерживая.       Она плакала неровно, тяжело, почти беззвучно, но каждый её вздох отдавался у него в груди. Круглов ничего не говорил. Только держал. Только гладил по спине — медленно, уверенно, будто повторял без слов: «Я здесь. Я не уйду».       Иногда сила — это не сдержать слёзы.       Иногда сила — позволить себе распасться в чьих-то руках и знать, что тебя соберут.       — Ты не виновата… — повторял он тихо, почти на ухо. — Не виновата, что есть такие нелюди.       Губы бережно коснулись женского виска. Его ладони медленно скользили по её спине — не требовательно, не властно, а терпеливо, успокаивающе. Галина вздрагивала от подступающей истерики, от каждого нового всхлипа, который больше не пыталась заглушить.       Её плач постепенно менялся. Сначала — рваный, захлёбывающийся, почти истеричный. Потом — глуше, глубже, как будто слёзы вымывали из неё не только боль, но и напряжение последних дней.       Николай Петрович стоял неподвижно, принимая на себя каждый её всхлип. Его ладонь всё так же медленно скользила по её спине — вверх, вниз, терпеливо. Не торопя. Не говоря ничего лишнего.       — Громче, — шепнул он. — Не сдерживайся. Ты не жалкая. Тебе больно. Выплесни всю эту боль. Ты имеешь право на слёзы.       Его нос зарывался в её туго зачёсанные волосы, вдыхая знакомый запах — не дорогих духов, а её самой. Галя в ответ горячим лицом зарылась в его шею, сбивчиво вдыхая.        — Но, — добавил уже тише, с едва уловимой твёрдостью, — Это последний раз, когда ты рыдаешь из-за какого-то мужика, а я тебя утешаю.       И в этих словах не было укора. Только обещание — что больше никто не посмеет причинить ей такую боль.       Галина всхлипнула ещё раз — громче, отчаяннее, будто внутри наконец что-то лопнуло. Слёзы текли свободно, не спрашивая разрешения, не считаясь с погонами и должностями. Пальцы сжимали ткань его пиджака так, словно это была единственная точка опоры в мире, который только что предал её.       — Мне противно… — прошептала она, уткнувшись лбом ему в грудь. — От самой себя.       Слова прозвучали глухо, приглушённо тканью его формы, но в них было столько оголённой боли, что Круглову на мгновение перехватило дыхание.       Не оттолкнул. Не ослабил объятий. Только медленно выдохнул, будто забирая часть этой тяжести на себя.       — Галь… — тихо, почти шёпотом. — Не надо так.       Она качнула головой, упрямо, по-детски, но не отстранилась. Лоб всё ещё упирался ему в грудь, и он чувствовал, как дрожит её дыхание.       — Я должна была видеть. Понимать. Просчитать, — слова давались тяжело, будто она выталкивала их сквозь сопротивление собственной гордости. — Как я могла?       Его пальцы медленно, осторожно скользили по её волосам.       Круглов чуть отстранил её, ровно настолько, чтобы видеть лицо. Большие, влажные глаза, потемневшие от стыда. Щёки, по которым всё ещё катились слёзы. Такая непривычная, оголённая уязвимость — и от этого ещё более настоящая.       Сглотнул.       — Прости меня, — вдруг произнёс он глухо. — Это я виноват. Я идиот.       Она моргнула, не сразу понимая.       — Если бы не это… показательное обжимание. — криво усмехнулся самому себе. — Ты бы не пошла на это. Не стала бы никому ничего доказывать. Этот козёл застал тебя в момент, когда ты была обижена на меня. Ему просто повезло. Прости.       В его голосе не было шутки. Только тяжёлая, взрослая вина.       Галина Николаевна замерла. Секунду смотрела на него — долго, внимательно, будто впервые за вечер не сквозь боль.       — Не смей, — тихо заявила Рогозина.       Майор нахмурился.       — Не смей брать это на себя, — повторила она твёрже. — Я не девочка, которую можно спровоцировать ревностью. Я приняла решение. Сама.       — Но я подтолкнул, — упрямо возразил майор.       — А я позволила себя подтолкнуть, — парировала она. — Не перекладывай мою слабость на свои глупости.       Замолчал.       Полковник подняла дрожащую руку и коснулась его щеки.       — Позволила себе отключить голову. — почти шёпотом добавила Галина.        Николай Петрович закрыл глаза на секунду, прижавшись к её ладони.              Между ними повисла пауза — не неловкая, а тяжёлая, честная. Без масок.       — Просто в следующий раз, — медленно произнёс Круглов, глядя ей прямо в глаза, — Выбирай человека, который доказал своё доверие.       Галя выдержала его взгляд.       — Ты предлагаешь свою кандидатуру? — попыталась усмехнуться, но голос всё ещё дрожал.       — Я уже давно стою в очереди, — ответил так же тихо.       И в этот раз она не отвела глаз.       Слёзы продолжали медленно стекать по щекам — тяжёлые, прозрачные, как будто каждая несла в себе осколок пережитого. Она смотрела на него прямо, упрямо, почти с вызовом — не прячась, не спасаясь привычной холодной маской. Пусть видит. Пусть видит её слабость, её надлом, её растрёпанную изнутри душу.       Коля…       Он никогда не рассыпался в комплиментах. Не говорил о её красоте — словно она существовала по умолчанию, как нечто естественное, не требующее подтверждений. Для него она была красивой так же бесспорно, как утро сменяет ночь.       Просто был рядом.       С кружками крепкого, горького кофе, которые ставил на край её стола, когда она сутками пропадала над отчётами. С машиной у входа, когда она, забыв о времени, выходила из управления далеко за полночь. С упрямым «езжай домой», после которого сам оставался доделывать её работу.       И с безумным, почти яростным броском в огонь — не просчитав, не оценив риск, не подумав о себе. Просто потому что она была там.       Зажмурилась.       Слёзы покатились сильнее, горячими дорожками, и следом вырвался новый всхлип — глухой, надломленный.       Нужно быть полной дурой, чтобы не видеть очевидного.       Была.       Круглов мягко перехватил её ладонь — ту самую, что дрожала и никак не находила себе места, — и осторожно переложил себе на плечо, словно возвращая ей точку опоры.       — Иди сюда, — тихо пригласил майор.       Притянул её бережно, как будто боялся причинить ещё большую боль, и его губы коснулись её виска — раз, другой, третий. Долгие, тёплые поцелуи, оставляющие не след на коже, а ощущение защищённости.       Рогозина обвила его шею руками — сначала неловко, будто не была уверена, что имеет на это право, — а потом крепче, прижимаясь щекой к его шее. Его кожа пахла дымом, холодным воздухом и чем-то родным, до боли знакомым.       — Пожалуйста, запомни, — его голос звучал прямо у её уха, тихо, но твёрдо. — Ты не виновата. И ты всё та же — сильная. Прекрасная. Я не считаю тебя жалкой. И уж точно не неприятной после всего этого.       Её дыхание сбилось.       Николай не говорил громких слов о любви. Не клялся, не драматизировал. Просто констатировал истину — так же спокойно, как говорил о рабочих планах или служебных задачах.       И именно поэтому ему верилось.       Рогозина стояла в его объятиях, всё ещё дрожа, всё ещё с мокрыми ресницами, но уже не одна в своей боли. И впервые за долгое время позволила себе не быть железной. Не быть полковником.       Просто быть женщиной, которую держат — крепко и бережно одновременно.       Галя ещё раз тихо шмыгнула носом, будто этим коротким звуком пыталась удержать слёзы внутри.       — Коль… я… я с-спала с ним… — слова дались с таким усилием, будто она вытаскивала их из себя вместе с осколками стекла. В них не было ни оправдания, ни попытки смягчить — только боль и отвращение к самой себе.       Она словно ожидала, что после этих слов его руки ослабнут. Что он отстранится. Что в его взгляде мелькнёт тень — брезгливости, ревности, разочарования.       Круглов сжал её крепче. Его щека прижалась к её макушке, дыхание стало глубже, тяжелее. Он знал. Конечно, знал. Они оба взрослые люди — с прошлым, с чужими именами в памяти, с неслучившимися историями. И у неё были мужчины. И у него — женщины.       Может, разница была лишь в том, что всё это было до ФЭС. До них.       — Галя, — тихо, но твёрдо произнёс майор, — Это он с тобой спал. Понимаешь? Он делал это, чтобы ты его не посадила. Он всё для этого просчитал.       — Да какая разница… — она вцепилась пальцами в ткань его пиджака так, будто боялась упасть. — Главное, что у него получилось.       — Ничего у него не получилось, — возразил Николай Петрович, чуть отстранившись, чтобы видеть её лицо. — Иначе ты бы сейчас его защищала. Искала бы оправдания. А ты стоишь здесь и ненавидишь его. И себя. Значит, это не была любовь. Даже не влюблённость.       Его ладонь легла на её голову, медленно, почти убаюкивающе поглаживая.       — Если он изначально нацелился на тебя… — продолжил уже почти по-следовательски спокойно, — Значит, готовился. Читал. Искал информацию. Минимальная характеристика о тебе есть в открытом доступе. Публичные выступления, интервью, профессиональные статьи… Он знал, куда и на что давить.       Начальница замерла.       В его голосе сейчас звучал не ревнивый мужчина — следователь. Холодный, собранный, разбирающий ситуацию по фактам. И это вдруг отрезвило.       Может, она не была такой уж глупой?       — Коль… — тихо выдохнула она, и в этом слове было больше, чем сомнение.       Он резко, но аккуратно отстранил её, обхватив её лицо ладонями. Тёплыми, надёжными.       — Никаких «но». Поняла? — его взгляд был прямым, твёрдым. — Мы это обсудили. Ты поплакала. Всё. Судьба его догонит. Пройдёт. Болеть перестанет. Обещаю. А теперь пошли.       Майор не отпускал её взгляда.       Но Галя не двинулась. Медленно подняла руки и накрыла его ладони своими.       — Коля, — теперь уже строго, почти командно. — Не трогай его.       Брови Николая чуть взлетели вверх.       — Я не хочу, чтобы ты стал убийцей из-за этого, — произнесла она чётко. — И не собираюсь потом тебя отмазывать. Понял?       В уголке его губ дрогнула едва заметная улыбка — живая, теплая, упрямая.       Он чуть наклонился и легко коснулся губами её носа — коротко, почти невесомо.       — Есть, товарищ полковник, — тихо отрапортовал майор.       Николай перехватил её за талию и мягко повёл к выходу из изолятора. Шаг за шагом, будто выводил не только из здания, но и из этого унизительного, липкого ощущения.       И пока они шли, он вдруг ясно понял: женщина рядом — Полковник Федеральной экспертной службы Галина Николаевна Рогозина — только что запретила ему мстить за неё.       Значит, верит.       Значит, дорожит.       И, чёрт возьми, готова была бы зашить его собственными руками, если бы он посмел разрушить себя из-за чужой подлости.