Часть 7. Точка перегрузки

После изматывающей трёхдневной операции по розыску опасного объекта в лесах Карелии, группа «Смерч» возвращается на временную базу — заброшенный, сырой бункер советских времён. Команда измотана, все на нервах. Бизон и Ума, работавшие в одной связке, зацепились на ровном месте из-за тактики прикрытия. Пререкания дошли до Пригова. В наказание (а может, в испытание) он оставляет их вдвоём на ночь доделывать отчёт в подвальном помещении, которое служит импровизированной «канцелярией». Дверь снаружи не заперта, но уйти — значит сорвать задание и подвести всех. Это вопрос долга. И именно здесь, в этой сырой каменной коробке при свете керосиновой лампы, их личная холодная война достигает точки кипения. Пахло сырым камнем, пылью и горьким дымком лампы. Тишину резало только скрип пера Бизона, выводившего каллиграфическим, неожиданно аккуратным почерком строки отчёта, и лёгкий стук клавиш ноутбука Умы. Они не разговаривали уже час. Воздух был не просто холодным — он был колючим, наполненным невысказанными упрёками и тем самым инцидентом в лесу, когда его приказ «лежать и не шевелиться» столкнулся с её снайперской оценкой угрозы. Она посчитала риск оправданным и выстрелила. Он потом едва не сорвал ей голову, хотя выстрел спас им всем время. — Тарасов, — голос Умы прозвучал резко, нарушая молчание. — В графе «координаты второй точки» ты ошибся на сотню метров. Хочешь, чтобы завтра Батя нас на картах в лес выгуливал? Он не поднял головы, только пальцы чуть сильнее сжали ручку. — Я там был. Ты — в укрытии в двухстах метрах. Мои координаты верны. Проверь свои расчёты, Ума. Может, в прицеле мушка запотела. — У меня в прицеле было всё идеально видно, — она щёлкнула клавишей с таким усилием, что ноутбук пополз по столу. — В отличие от твоего широкого обзора. Ты же там, как танк, всё пространство собой перекрывал. Удивительно, что хоть цифры разглядел. Бизон медленно отложил ручку. Поднял на неё взгляд. В колеблющемся свете пламени его глаза были тёмными, бездонными ямами. — Я перекрывал тебя от возможного огня с фланга. Это называется прикрытие. А не «стоял как танк». Этому тебя в училище не научили? Или твой диплом с отличием только для галочки? Олеся встала, отодвинув стул. Её тень, огромная и угловатая, метнулась по стене. — Меня научили думать, а не слепо выполнять приказы, которые в конкретной ситуации ведут к потере времени и риску! Я нейтрализовала угрозу. Твоя тактика «лежать и ждать» могла привести к тому, что цель ушла бы под крещендирующий обстрел! — Моя тактика обеспечила возвращение всей группы без потерь! — он тоже поднялся, и низкий потолок подвала сделал его ещё более массивным, подавляющим. — А твоя самодеятельность поставила под удар моё прикрытие! Я был слеп на те десять секунд, пока ты строила из себя героя! Они стояли друг напротив друга, разделённые узким столом. Расстояние — два метра. Но пространство между ними искрило, как оголённый провод. Всё общее прошлое, все совместные выходы, все сохранённые друг другу жизни и все невысказанные слова — всё это сжалось в этот момент в тугую, готовую лопнуть пружину. — Я не строила из себя героя, — прошипела Ума, её глаза сверкали в полумраке. — Я делала работу. Ту самую, за которую нас тут ценят. А ты… ты просто не можешь смириться, что кто-то, особенно я, может принять решение лучше тебя в твоей зоне ответственности. Это бьёт по твоему командирскому эго, товарищ капитан. Он сделал шаг вбок, обходя стол. Не спеша. Как хищник, отсекающий добыче путь к отступлению. — Мое эго, — произнёс он тихо, и тишина в подвале стала абсолютной, — тут ни при чём. Речь о доверии. Ты нарушила мой приказ. Значит, ты не доверяешь моей оценке. Значит, мы — не команда. — Мы никогда командой и не были! — вырвалось у неё, и в голосе прорвалась та самая усталость и горечь, которую она копила месяцами. — Мы два профессионала, которых склеили в одну связку, потому что мы эффективны. Но ты хочешь не напарника, ты хочешь солдата. А я солдатом для тебя не буду. Никогда. Бизон оказался прямо перед ней. Он не касался её, но она чувствовала исходящий от него жар, напряжение каждой его мышцы. — А кто сказал, что я хочу солдата? — его голос стал низким, хриплым, каким-то внутренним. — Солдаты меня не интересуют, Умка. Солдаты предсказуемы. А ты… — он сделал паузу, и его взгляд медленно, с тяжестью, скользнул по её лицу, губам, упрямо поднятому подбородку. — Ты, как этот чёртов карельский лес. Со стороны — тишина и порядок. А внутри — бурелом, мины-ловушки и непроходимая хрень, в которой можно заблудиться навсегда. Олеся замерла. Гнев ещё кипел, но под ним что-то дрогнуло. Его слова ударили не по самолюбию, а куда-то глубже. — Вот и иди своей прямой дорогой, танк, — выдохнула она, но уже без прежней силы. — Зачем тебе лезть в бурелом? Потому что я там уже, Лесь, — прошептал он, и в этом шёпоте не было ни капли злости. Была только усталая, беспощадная правда. — С того самого дня, когда тебя в отряд приставили. И я не могу из него выбраться. И не хочу. Он наклонился, и на этот раз это не было атакой. Это было признанием капитуляции. Его лоб упёрся в её лоб. Горячий, тяжёлый. Дыхание смешалось. — Я не могу с тобой работать, если ты будешь продолжать так смотреть на меня, — сказал он в пространство между их губами. — Как? — её собственный голос прозвучал чужим. — Как на проблему. Как на препятствие. Как на командира, который давит. — Его руки поднялись, но не схватили её. Они просто легли на её плечи, грузно, по-медвежьи. — Смотрю в твои глаза на заданиях и вижу расчёт, холод, профессиональную оценку. И больше ничего. Это хуже любого обстрела. Олеся закрыла глаза. Внутри всё оборвалось. Защиты, возведённые за годы, дали трещину. Она тоже устала. Устала от этой войны. — А что ты хочешь видеть? — прошептала она. — Искру, — ответил он без колебаний. — Ту самую, которая была у тебя в глазах, когда ты взяла того «ястреба» на крыше в Чечне. Ту, что мелькает, когда ты дразнишь Кота. Ту, что я увидел… тогда, в машине. И которая гаснет, когда смотришь на меня. Я хочу видеть, что ты здесь. Со мной. Не просто выполняешь задачу рядом. А здесь. Он слегка потряс её за плечи, не грубо, а как будто пытаясь встряхнуть, вернуть к реальности. И она сломалась. Не сдалась — сломалась. Как надломленная ветка после ледяного дождя. Она рванулась вперёд, впилась губами в его губы не для поцелуя, а для укуса, для вымещения всей боли, злости, тоски и этого невыносимого, тягучего желания, которое она отрицала даже перед собой. Это был не взрыв страсти, как тогда. Это было падение. Стремительное, безрассудное, с обрыва, с которого нет пути назад. И он принял этот удар, этот натиск, удержал её, ответив такой же яростной, немой ясностью. Стол со скридом отъехал, лампа закачалась, отбрасывая на стены безумный танец их сплетённых теней. Здесь, в этом сыром подвале, пахнущем войной и пылью, под предлогом наказания, их личный фронт наконец рухнул. Не в громких словах, а в тишине сломанного дыхания, в грубости касаний, в молчаливом согласии, что эта битва проиграна ими обоими. И единственный логичный итог проигранной войны — это капитуляция на условиях победителя. А победителем оказалось то, что они так долго и старательно прятали под камуфляжем и уставами. Он принял её удар, этот натиск, не как атаку, а как капитуляцию. Его руки скользнули с её плеч на талию, вцепились мёртвой хваткой, прижимая к себе так, что рёбра заныли. В этом не было нежности — было утверждение. Признание факта: война окончена. Ты моя. Я твой. Всё остальное — тактика. Олеся ответила тем же. Её пальцы впились в короткие, щетинистые волосы на его затылке, не лаская, а фиксируя, не давая отступить ни на миллиметр. Их поцелуй был немым криком, выдохом всех невысказанных замечаний, приказов, колкостей и брошенных друг другу поверх рации взглядов в течение долгих месяцев. Это был перевод их личной служебной войны на другой, примитивный, до ужаса честный язык. Лампа, раскачиваясь от их неосторожного движения, отбрасывала на каменные стены гигантские, сплетённые в одно целое тени. Сводчатый потолок низкого подвала давил, делая пространство ещё более тесным, интимным и неотвратимым. Бизон первым нарушил поцелуй, оторвавшись, чтобы перевести дух. Его лоб снова был прижат к её лбу, дыхание — горячее и прерывистое — обжигало её кожу. — Так лучше? — прохрипел он, и в голосе не было торжества. Был лишь тяжёлый, хриплый вопрос. — Видишь меня теперь, Умка? Или опять в прицеле только задача? Она открыла глаза. Так близко его лицо было размытым, но глаза — эти тёмные, всегда оценивающие глаза — видели её насквозь. Не снайпера Уманову. Её. Олесю. Ту, что боится этой близости больше, чем любого засады. — Вижу, — выдохнула она, и голос сорвался. — Вижу зануду, который вечно лезет не в своё дело. Уголок его губ дрогнул в подобии усмешки. — Моё дело — ты. С сегодняшнего дня. Официально. Он не стал ждать ответа. Его руки, грубые и быстрые, нашли молнию на её камуфляжной куртке, рванули вниз. Холодный воздух подвала обжёг кожу, но тут же его ладони, шершавые и горячие, накрыли её, сжимая почти болезненно, как бы проверяя реальность. Олеся вскрикнула, запрокинув голову, и её горло оказалось под его губами. Он не целовал — он кусал, помечая, оставляя на влажной коже обещание синяка. Его движения были лишены поэзии — они были функциональны, как разборка оружия. Но в этой функциональности была такая концентрация, такая сфокусированная жажда, что у неё подкосились ноги. — Тарасов… — она попыталась оттолкнуть его, но её руки не слушались, цепляясь за его широкую спину. — Молчи, — рявкнул он прямо ей в ухо, поднимая её и усаживая на край стола. Стопки бумаг окончательно рухнули на пол. — Ты всё утро говорила. Сейчас — моя очередь командовать. Он отстранился на секунду, чтобы сбросить с себя собственную куртку, и в тусклом свете она увидела его лицо — напряжённое, с проступившим на лбу потом, с глазами, в которых бушевала настоящая буря. Это был не гнев. Это было нечто гораздо более мощное и неуправляемое. Он шагнул вперёд, снова встав между её колен, и его руки легли на её бёдра, властно раздвигая их шире. — Ты права, — прохрипел он, наклоняясь так, что его губы почти касались её. — Мы не команда. Команда следует уставу. А у нас… — он рванул пряжку своего ремня, и металл звякнул в тишине, — …у нас, похоже, свой собственный устав. С одной-единственной заповедью. Олеся, захлёбываясь дыханием, смотрела на него, чувствуя, как всё внутри сжимается в предвкушении и страхе. — Ка… какой? — сорвалось с её губ. Он приподнял её, сильным движением помогая ей освободиться от стесняющих брюк. — Не врать. Себе в первую очередь. И он вошёл в неё. Не с медлительностью любовника, а с точностью и силой солдата, занимающего вражескую позицию. Олеся вскрикнула, впиваясь ногтями в его плечи. Боль? Да. Но вместе с ней — обжигающее, всепоглощающее чувство окончательности. Вот он. Тот самый момент, которого она и боялась, и жаждала. Больше не было «командир и подчинённая», «напарники», «проблема» и «препятствие». Были только они. Двое людей, сбросивших все маски в сыром подвале под звуки их собственного тяжёлого дыхания и далёкого гула генератора. Бизон не давал ей опомниться. Его ритм был жёстким, безжалостным, как марш-бросок в полной выкладке. Каждый толчок был приговором их старой, неправильной жизни. Он смотрел ей прямо в глаза, и она не могла отвести взгляд. В его взгляде не было вопроса. Было утверждение. Ты моя. Я здесь. И мы оба знаем, что это — единственное, что имеет значение. И она сдалась. Не телом — телом она ответила ему с той же яростью, встречая каждый его удар, — а душой. Все защитные стены, все отговорки, всё показное равнодушие рухнуло под его натиском. Она зарычала ему в ответ, низко, по-звериному, впиваясь зубами в его мочку уха, и почувствовала, как в ответ он издал сдавленный, победный стон. Лампа продолжала раскачиваться, и мир вокруг растворился в мелькании света и тени, в запахе пота, пыли и их общей, дикой страсти. Никто не придёт. Они были одни. Наказанные. Запертые. И наконец-то свободные. Он кончил первым, с глухим рыком, вжав её в холодную поверхность стола, и она почувствовала, как по её внутренностям разливается горячая волна. Но он не остановился. Его руки, всё ещё дрожащие от напряжения, перевернули её, пригнули к тому же столу, и прежде чем она успела понять, что происходит, он снова был в ней, сзади, ещё более глубоко и властно, доводя её до второго, оглушительного пика, который вырвался из её горла беззвучным криком. Когда всё стихло, в подвале остались только звуки их хриплого, срывающегося дыхания. Бизон тяжело облокотился на стол рядом с ней, его голова уткнулась ей в спину. Он не отпускал её, его руки всё ещё обнимали её бёдра. — Ну что, — прорычал он прямо в её кожу, голос был хриплым до неузнаваемости. — Договорились, Умка? Олеся, не в силах пошевелиться, лишь кивнула, чувствуя, как её влажные волосы прилипли ко лбу. Договорились. Без слов. Без условий. Война закончилась. Началось нечто новое. И оба знали — назад пути не было. Они лежали так, казалось, целую вечность. Холод стола просачивался сквозь тонкую ткань её футболки, но жар его тела, тяжёлого и влажного, не давал замёрзнуть. Дыхание Бизона постепенно выравнивалось, но его руки так и не разжали хватку на её бёдрах, как будто он боялся, что если отпустит — всё окажется сном, и они снова будут стоять по разные стороны стола, обмениваясь колкостями. Олеся первой нарушила тишину, но её голос прозвучал чужим, сиплым от недавних криков. — Генератор… сбоит. Слышишь? Бизон не ответил сразу. Он лишь глубже уткнулся лицом в её спину, и она почувствовала, как его губы прикоснулись к позвоночнику — не поцелуй, а скорее точка опоры. — Похуй на генератор, — прохрипел он, и слова вибрировали у неё под кожей. — Батя нас сюда загнал не из-за дисциплины. Она медленно повернула голову, насколько позволяла его хватка. В полумраке его профиль был резким, усталым, но каким-то разомкнутым. Без привычной брони. — А зачем? Он заставил её перевернуться, сесть на краешек стола. Его ладони легли по бокам от неё, снова запирая в клетку из собственного тела. Его взгляд был невыносимо прямым. — Чтобы мы это, наконец, решили. Или друг другу глотки перегрызли. Третьего он, видимо, не давал. — И что мы решили? — спросила она, и в голосе снова зазвучал вызов, но теперь он был приглушённым, уставшим. Бизон посмотрел на неё долго, изучающе. Потом одной рукой отодвинул прядь волос, прилипшую ко лбу. Жест был неожиданно бережным. — Мы решили, что мы — проблема. Самая сложная, с которой нам довелось столкнуться. И её нельзя обойти. Её нельзя взять штурмом. — Он сделал паузу, подбирая слова, что для него было редкостью. — Её можно только… принять. Как факт. Как новый элемент боевой обстановки. Олеся хмыкнула, но в глазах не было насмешки. — «Элемент боевой обстановки». Звучит романтично, Тарасов. Прямо как в любовном романе. — Какая, к черту, романтика, — он пробормотал, но углы его губ снова дрогнули. — Это минное поле. Но минное поле, по которому мне идти. Потому что с другой стороны — ты. Он замолчал, словно испугавшись собственной прямоты. Отвернулся, начал искать на полу свою куртку. Его спина, широкая и покрытая старыми шрамами, казалась вдруг уязвимой. Олеся слезла со стола, её ноги дрожали. Она подняла свою куртку, на ощупь нашла в кармане смятый бинт-пакет, вытащила влажную салфетку. Не глядя на него, протянула вторую. Они стояли спиной друг к другу, приводя себя в порядок в мрачном свете лампы. Звуки — шуршание ткани, щелчок пряжки — были громкими в тишине. Это был странный, почти ритуальный танец после битвы. — Так что теперь? — наконец спросила она, застёгивая молнию. Голос звучал ровнее. — Утром выйдем и сделаем вид, что ничего не было? Или ты пойдёшь к Бате докладывать о «стабилизации обстановки»? Бизон повернулся. Он был уже почти собран, снова тот самый капитан 3 ранга Тарасов, только волосы чуть всклокочены, а под глазом — начало синяка от её неосторожного локтя. Он подошёл к ней вплотную, но не касаясь. Его взгляд снова стал оценивающим, командирским. — Никаких докладов. Никакого вида. — Он говорил тихо, но чётко, отдавая приказ. — С завтрашнего дня — всё по-новому. Ты — мой напарник. Мой снайпер. И точка. Всё остальное… — он махнул рукой, словно отмахиваясь от сложностей, — …всё остальное — наша личная операция. Строго секретно. Ясно? Олеся посмотрела на его протянутую руку. Не для рукопожатия. Просто жест. Предложение нового контракта. Без дураков. Без лишних слов. — А условия этой «операции»? — она скрестила руки на груди. — Условие одно, — сказал он, и в глазах вспыхнула та самая знакомая, опасная искра. — Без дураков. И без самоуправства. Если что — говорим. Сразу. Прямо. Не копим, как в этот раз. Иначе следующий раз Батю не на отчёт посадит, а в яму с известью кинет, глядя на нас. Она вздохнула. Это было… честно. По-бизоновски прямолинейно и по-армейски практично. Сложно было придумать что-то более подходящее. — Принято, — кивнула она и, наконец, положила свою ладонь поверх его. Его пальцы сомкнулись вокруг её кисти — крепко, тепло, без лишней сентиментальности. — Но если ты снова назовёшь мои расчёты ошибочными без доказательств… — …я сам себе рот зашью, — закончил он за неё, и в его взгляде промелькнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Ладно. Отчёт. Доделываем за полчаса и валим отсюда. Мне тут уже пахнет плесенью и твоим духом. — У тебя самого дух, как в медвежьей берлоге после спячки, — автоматически парировала она, садясь за ноутбук. Но что-то внутри дрогнуло и встало на место. Тяжёлое, трудное, но своё. И когда через полчаса они вышли из подвала, сдав Пригову безупречно составленный отчёт, генерал лишь бросил на них быстрый, пронзительный взгляд. Взгляд опытного полководца, видящего не слова на бумаге, а сдвинутые стулья, новый, осторожный способ не смотреть друг на друга и в то же время быть настороже за спиной у напарника. Он ничего не сказал. Просто кивнул. — Свободны. И чтобы завтра к утреннему разводу были как огурчики. Они вышли в предрассветный холод. Воздух был острым, чистым, без запаха сырости и пыли. Бизон шёл на полшага впереди, как всегда. Ума — на полшага сзади, как всегда. Но между ними теперь висела не стена, а нить. Тугая, невидимая, прочная, как стальной трос. И оба знали: это — не конец истории. Это — новая точка отсчёта. Самая опасная и самая честная операция в их жизни только начиналась. Рассвет над временной базой был серым и холодным, как сталь. Дорога от бункера до жилого модуля занимала пять минут. Они шли их молча, но молчание это было уже иным. Не враждебным, а... рабочим. Как тишина в ушах после оглушительного взрыва — звонкая, но чистая.

***

Жилой модуль встретил их запахом спящих тел, дешёвого пластика и пыли. В длинном помещении, разделённом на кабинки затенёнными брезентом, храпели остальные бойцы «Смерча». Бизон жестом показал Уме на её спальное место в дальнем углу, а сам направился к своему, у входа. Старый порядок. Охранник спит у двери. Снайпер — в глубине, под прикрытием. Олеся скользнула за брезентовую перегородку, скинула сапоги, куртку. Усталость накрыла её тяжёлой, тёплой волной, но сон не шёл. Перед глазами стояли тени на каменной стене, а в ушах — его хриплый шёпот: «Без дураков». Она ворочалась, стараясь не шуметь, и сквозь щель в брезенте видела, как Бизон сидит на своём топчане, спиной к ней. Он не раздевался. Он просто сидел, опустив голову на руки, могучие плечи были напряжены, как тросы. Казалось, он вслушивается в тишину, сканируя пространство на предмет угроз. Или пытаясь осмыслить то, что только что произошло. Ей стало... неловко? Нет. Ответственно. Как после точного выстрела с огромной дистанции — чувство выполненного долга, смешанное с лёгким холодком у основания позвоночника. Она отвернулась к стене и зажмурилась. Сон пришёл короткими, рваными урывками. Её разбудил не звук, а изменение атмосферы. Шорох шагов. Не осторожных, а тяжёлых, властных. Её рука инстинктивно потянулась под подушку, где лежал «Стриж», но тут же замерла. Она узнала эту поступь. Брезент у входа в её кабинку чуть колыхнулся. В щель просочился тусклый свет дежурной лампы и высокая, широкая тень. Бизон не вошёл. Он просто стоял снаружи. Она чувствовала его присутствие кожей — плотное, неотступное. — Умка, — его голос был тише шепота, едва различимым. Не приказ. Не вопрос. Констатация. — Что, Тарасов? — она ответила в темноту, не двигаясь. — Ты спишь? — Нет. Теперь уже нет. Последовала пауза. Потом брезент отодвинулся, и он вошёл. В тесном пространстве кабинки он казался гигантом, заполняющим собой весь воздух. Он не садился. Просто стоял, глядя вниз на неё. — Не могу, — выдохнул он, и в этих двух словах было столько искреннего недоумения и раздражения, что она чуть не рассмеялась. — Что не можешь? — Отключиться. — Он провёл ладонью по лицу. — В голове — тот подвал. Ты. Всё. Как донесение, которое не получается составить. Мысли лезут не в ту степь. Мешают. Олеся приподнялась на локте. В полумраке его лицо было скрыто, но напряжение в его фигуре читалось ясно. — И что ты предлагаешь? Снова лезть в дебри и «стабилизировать обстановку»? — спросила она, и в её голосе не было насмешки. Был просто вопрос. Он шагнул ближе и опустился на край её топчана. Пружины жалобно заскрипели под его весом. — Я предлагаю... прояснить детали. — Он говорил с трудом, как человек, разбирающий незнакомый механизм. — Ты сказала «принято». Это касается всего. В том числе... — он сделал неловкий жест рукой между ними, — ...этого. Здесь. Не только в поле. Не только когда нервы на пределе. Она молчала, давая ему договорить. Ей было почти жаль его — этого железного майора, который мог вести группу под шквальным огнём, но сейчас спотыкался о собственные чувства, как новобранец о порог. — Я не умею иначе, — наконец выпалил он. — Не умею играть в эти... свидания, цветы, вздохи при луне. Для меня всё — операция. Или есть задача, или её нет. Сейчас задача — ты. И мне нужен... чёткий план действий. В нерабочее время. На этот раз Олеся не сдержала тихого, сдавленного смешка. Она села, обхватив колени. — Боря, — сказала она мягко, и впервые за долгое время назвала его так просто, без фамилии. — Ты сейчас похож на Физка, когда он пытается объяснить тактику котёнку Муры. Без плана. Просто... будь. Иногда достаточно просто быть рядом. Он резко повернулся к ней, и в тусклом свете его глаза блеснули. — «Просто быть» — это не метод! Это... бездействие! А бездействие ведёт к потере контроля над ситуацией! — Над какой ситуацией? — она дотронулась до его сжатого кулака, лежащего на колене. — Над мной? Ты хочешь установить надо мной контроль? Он замер. Потом его кулак медленно разжался, и его пальцы перехватили её руку. Не сжимая, просто накрыв. — Нет, — сказал он тихо, и это прозвучало как откровение. — Я хочу... чтобы ты не исчезла. Чтобы утром это не оказалось ошибкой. Галлюцинацией от усталости. И вот тогда её сердце дрогнуло по-настоящему. За грубой силой, за командирской броней, он оказался так же уязвим и напуган этой новой реальностью, как и она. Просто проявлял это иначе. — Я не исчезну, — сказала она так же тихо. — Я же сказала «принято». Для меня это — как подпись под контрактом. Навсегда. Так что можешь выдохнуть, командир. Цель не растворится в тумане. Он тяжело вздохнул, и напряжение в его плечах, казалось, немного спало. — Ладно, — пробормотал он, но не отпустил её руку. — Тогда... ложись. Спи. Утром в шесть — развод. Булатов будет злой как чёрт, если кто-то проспит. — А ты? — Я посижу. Посмотрю... за обстановкой. Он имел в виду не дверь модуля. Он имел в виду её. Их. Эту новую, хрупкую «обстановку». Олеся не стала спорить. Она снова легла, повернувшись к стене, чувствуя его присутствие у своего изголовья — твёрдое, незыблемое, как скала. Это было странно. Неудобно. И на удивление... спокойно. Она уже начала проваливаться в сон, когда его голос снова нарушил тишину, на этот раз совсем тихий, почти задумчивый: — Умка. — М-м? — Всё-таки... в лесу. Твой выстрел был правильным. Я проанализировал карту. Ты была права. Она улыбнулась в темноту. — Знаю. Спи уже, гений тактики. И на этот раз она услышала, как он тихо фыркнул. Почти как смех. И заснула под этот звук, чувствуя, как его пальцы всё ещё лежат на её руке, тёплые и тяжёлые. Якорь в новом, незнакомом море.