У Истоков Абрикосовой Реки. Пролог. «Залив Сломанной Мачты.»

Таверна «Три медузы» стояла в той части портового квартала Кассерина, куда благоразумные люди после захода солнца не заглядывали, а если и заглядывали по неосторожности, то старались держать руки на виду, а кошельки – глубоко в сапогах. Здешняя публика славилась проворством в делах, не всегда одобряемых законом, но неизменно уважаемых в узких кругах. Если вам случалось бывать в подобных заведениях, вы знаете, о чём речь. Если нет.. что ж, ваш кошелёк, вероятно, до сих пор при вас, и это, согласитесь, неплохой повод для гордости. Воздух внутри прокис от пота, дешёвого рома и табачного дыма, который висел такими плотными слоями, что, казалось, его можно было резать ножом и намазывать на хлеб вместо масла того самого прогорклого, что подавали здесь к ужину и которое даже крысы, обитавшие в подполе, обходили стороной, если у них оставалась хоть капля самоуважения. За стойкой восседал хозяин – толстый коротышка с лицом, изъеденным оспой, и глазами, похожими на две мелкие, невыразительные монетки, какие подбирают в уличной пыли только от большой бедности или от полного отсутствия вкуса. Лавка его была заставлена бутылками с мутным содержимым, и бутылки эти, казалось, стояли здесь дольше, чем сам хозяин, и переживут его с той же равнодушной уверенностью, с какой море переживает утонувшие в нём корабли. К этой самой стойке, тяжело опираясь на столешницу дрожащей рукой, подошёл человек, чей вид заставил бы даже самого бесчувственного сердцем на минуту задуматься о бренности бытия, или не задуматься – всё зависело от того, сколько рома этот бесчувственный сердцем успел в себя опрокинуть до этого. Человека звали Матео. Сказать, что он был пьян, значило бы не сказать ровным счётом ничего. Пьянство его не походило на весёлый разгул моряка, соскучившегося по суше и по женскому смеху, пусть даже и оплаченному звонкой монетой. Это была та тяжёлая, мрачная, безысходная хмель, что накатывает на людей, переживших то, чего переживать не следовало, и теперь пытающихся утопить это "чего" на дне стакана. Наивно полагать, что ром обладает достаточной глубиной, чтобы скрыть все тайны и все кошмары, что таятся на дне души человеческой, но человеку, которому больше не на что надеяться, и такая глубина сойдёт за океан. Лицо его, обветренное и обожжённое солнцем дальних морей, сейчас было землисто-серым, с тёмными кругами под глазами – кругами столь глубокими, что они походили на следы от ударов, нанесённых самой жизнью, а не чьим-то кулаком в портовой драке. Одежда, некогда бывшая добротным матросским платьем, превратилась в грязные лохмотья, пропахшие солью, дымом и ещё чем-то сладковатым, тошнотворным – тем самым запахом, что бывает только в трюмах тонущих кораблей, когда вода уже подступает к горлу, а крысы, покинувшие судно первыми, плавают вверх брюхом в маслянистой жиже. – Ещё.. Голос его походил на скрип несмазанной корабельной петли – такой, что вот-вот сорвётся с петель и улетит в море вместе с дверью, оставив после себя только ржавчину и недоумение. Хозяин, человек опытный и повидавший на своём веку немало утопленников, как в прямом, так и в переносном смысле, лишь скользнул по посетителю равнодушным взглядом профессионального могильщика, который уже прикинул, сколько места займёт это тело на кладбище. Плеснул мутноватой жидкости в кружку, больше похожую на ночной горшок, чем на сосуд для благородного напитка. Монеты, брошенные на стойку, звякнули глухо, как комья земли о крышку гроба. Матео, приняв свою порцию забвения, тяжело опустился за стол в самом тёмном углу – спиной к стене, лицом к двери. Привычка, въевшаяся в плоть и кровь каждого, кто хоть раз в жизни имел дело с законом или с теми, кто считает себя выше закона, а на морских просторах такие встречались сплошь и рядом, и порой разница между первыми и вторыми была столь неуловима, что только очень опытный глаз мог её разглядеть. Он пил медленно, не чувствуя вкуса. Только обжигающую пустоту, растекающуюся по пищеводу, и слушал, как за соседним столом трое оборванцев с физиономиями, на которых природа явно отдыхала после тяжёлого трудового дня, делили несуществующую добычу, распаляя друг друга историями о золоте, зарытом на необитаемых островах, и о красотках, дожидающихся их в каждом порту от Инсумосу до Сан-Вистанте. Враньё их было таким же густым и приторным, как сироп, которым местные торговцы поливали гнилые фрукты, пытаясь всучить их доверчивым покупателям. Матео не испытывал к ним ни злости, ни презрения, ни даже скуки. Он вообще ничего не испытывал уже третью неделю с того самого момента, как его, единственного выжившего с «Эллесты», подобрала рыбацкая шхуна в двух днях пути от порта Шарлотты-Амалии. «Эллеста».. Он зажмурился, но видение не исчезло, проступив сквозь веки с той ужасающей чёткостью, которая бывает только у картин, навеки врезанных в память раскалённым железом : мачты, ломающиеся, как сухие ветки под сапогом великана ; паруса, превращающиеся в лохмотья за одну секунду – ту самую секунду, когда понимаешь, что всё кончено ; крики людей, которых засасывает в воронку, и этот проклятый, невозможный, неестественный штиль, наступивший сразу после того, как всё было кончено. Ни бури, ни скал, ни пиратов – просто пустота, разверзшаяся под килем и проглотившая два десятка жизней вместе с кораблём, словно их и не было вовсе. Словно все эти люди, с их надеждами, страхами, семьями и долгами, были всего лишь крошками на скатерти, которую кто-то небрежно стряхнул в море. Никто ему не поверил, конечно. В порту только покачали головами и посоветовали поменьше пить – старый, мол, морской чёрт шутит, бывает, мозолит глаза, насылает видения, а ты потом сидишь и трясёшься, вместо того чтобы наняться на новое судно и забыть обо всём, как забывают о плохом сне, но Матео знал : это была не шутка. Это было что-то иное – тёмное и древнее, что дремало на дне здешних вод и однажды просто потянулось, нечаянно смахнув со своего пути досадную помеху в виде деревянного судёнышка с горсткой людишек. Воспоминание ударило с такой силой, что он непроизвольно сжал кружку. Та жалобно хрустнула, грозя рассыпаться на осколки и это было бы, пожалуй, самым уместным завершением вечера, потому что осколки кружки в руке пьяного матроса символизировали ровно то же, что и осколки его жизни : беспорядок, боль и невозможность собрать всё обратно. Нужно было уходить, нужно было двигаться, иначе стены таверны, пропахшие горем и дешёвым алкоголем, сомкнулись бы вокруг него навсегда, похоронив заживо под обломками собственного отчаяния. Он поднялся, покачиваясь, нащупал в кармане последние монеты – жалкую горстку меди, какой едва хватило бы на ночлег в какой-нибудь ночлежке для бездомных собак, но ночлежка была сейчас последним, чего он хотел. Ему нужен был воздух, нужен был ветер, нужно было море – то самое, что убило его друзей и теперь, издевательски спокойное, дышало за стенами портовых построек, маня и пугая одновременно. Он вышел в ночь. Ночной воздух ударил в лицо, он был прохладный, напоённый запахами соли, гниющих водорослей и рыбы, которую местные торговцы не успели продать за день и теперь свалили в кучи у дальнего пирса, откуда ветер доносил до набережной её умирающий, терпкий дух. Матео вдохнул глубоко, и на мгновение – всего на одно короткое, драгоценное мгновение – хмель отступил, позволив мыслям обрести подобие ясности, но ясность эта была хуже пьяного тумана, потому что вместе с ней вернулась память, а память, как известно, самый жестокий из всех палачей. Луна висела над морем, огромная, бледная, похожая на лицо утопленника, которое долго пролежало в воде, прежде чем всплыть на поверхность и уставиться в небо невидящим взглядом. Она разбросала по воде дрожащую серебряную дорожку, и дорожка эта, казалось, вела прямо в никуда, растворяясь в темноте горизонта, где море сливалось с небом в одно сплошное, непроглядное ничто. Где-то вдали, на рейде, покачивались на якорях корабли, и их огни мерцали жёлтыми точками, похожими на глаза хищников, поджидающих добычу в ночной тишине. Ноги сами понесли его вдоль набережной. Он шёл мимо спящих лодок, перевёрнутых вверх дном и похожих на гигантских мёртвых жуков, каких он видел однажды на островах Южного архипелага, те тоже лежали кверху брюхом, и от них так же пахло солью и тленом. Шёл мимо груд старых сетей, чей запах был столь невыносим, что даже его, привычный к вони портовых трущоб нос, начинал протестовать и требовал немедленно сменить направление, но Матео не слушал. Он вообще мало кого слушал в последнее время, включая самого себя. Каменные плиты набережной кончились внезапно, словно город устал притворяться, что ему есть дело до этого пустынного берега. Под ногами захрустел мелкий, грязный гравий, смешанный с ракушками – теми, что когда-то были домом для крошечных существ, а теперь стали просто мусором под чужими сапогами. Дальше начинался берег, за которым уже ничего не было, кроме воды, тумана и тишины.. особенной, предрассветной тишины, когда кажется, что весь мир замер в ожидании чего-то неизбежного и страшного. Или, наоборот, прекрасного. В такие минуты разница между первым и вторым становится почти неуловимой. У самой кромки прибоя стояла старая, рассохшаяся лодка. Чья она была и сколько лет пролежала здесь, вверх килем, никто не знал, да и не интересовался – таких брошенных посудин хватало на любом берегу, и каждая из них была памятником чьей-то несбывшейся надежды, чьего-то неудачного побега, чьей-то последней попытки вырваться из этого города в открытое море. Матео остановился рядом, глядя на воду, что лениво лизала песок, словно кошка, пробующая молоко, – осторожно, недоверчиво, но с твёрдым намерением продолжать. Он толкнул лодку к воде. Повиновался не импульсу даже, а какому-то глубинному, животному инстинкту, который был старше его самого, старше его памяти, старше всего, что он мог бы назвать своим. Лодка, к его удивлению, не рассыпалась, послушно заскользила по мокрому песку, готовая принять своего нового, случайного пассажира с тем безразличием, с каким море принимает всё, что в него падает, не спрашивая имени и не давая обещаний. Вёсел не было, но в темноте, на дне лодки, он нащупал обломок доски – жалкое подобие весла, щепку, которая когда-то была частью чего-то большего, а теперь годилась лишь на то, чтобы отталкиваться от воды. Для того, что он задумал, этого было достаточно. Плыть далеко он не собирался, просто хотел оторваться от берега, от людей, от самого себя, стать частью этой чёрной, бескрайней пустоты, что лежала за кромкой прибоя и, казалось, обещала если не ответы, то хотя бы забвение. Он забрался в лодку, оттолкнулся от берега. Лодка, качнувшись, послушно заскользила по гладкой, как зеркало, поверхности залива, и в этом движении было что-то от последнего вздоха – такого же тихого, такого же обречённого, такого же исполненного странного, горького достоинства. Туман, который до этого лишь клубился где-то вдалеке, на границе видимости, теперь начал сгущаться. Он обволакивал лодку со всех сторон плотной, влажной пеленой, и Матео вдруг почувствовал себя не плывущим по воде, а висящим в пустоте, где нет ни верха, ни низа, ни прошлого, ни будущего. Звуки берега стихли, поглощённые этой ватной тишиной, и остались только мерные всплески воды о борт – да его собственное дыхание, тяжёлое, сиплое, которое в этом безмолвии казалось оглушительным, почти неприличным, словно кашель в храме. Время потеряло смысл. Он не мог бы сказать, сколько прошло минут или часов, когда туман внезапно начал редеть, открывая взору нечто совершенно неожиданное. Прямо по курсу, там, где по всем расчётам должна была простираться лишь бесконечная водная гладь, уходящая к горизонту, из темноты проступил силуэт островка небольшого, поросшего мхом и кустарником, которого определённо не было на картах, что Матео успел изучить за время своего короткого пребывания на Талассе. Впрочем, карты в этих краях врали так же часто, как и люди, так что удивляться тут было нечему, но всё же он удивился. А у самого берега этого островка, на мелководье, стояла Она. В первое мгновение он принял её за статую, так неподвижна была её фигура, так совершенны очертания, так нечеловечески спокойно она возвышалась над водой, словно изваяние, забытое здесь каким-то древним, канувшим в небытие народом, но вода вокруг неё струилась каким-то странным, внутренним светом, и свет этот – мягкий, переливчатый, живой – исходил не от луны и не от каких-либо земных источников. Он исходил от неё самой. От её кожи, от её длинных, распущенных волос, что колыхались в воде подобно водорослям, но были невесомы, как дым. Она была прекрасна той нечеловеческой, пугающей красотой, какой бывают прекрасны морские глубины на закате, перед тем как поглотить корабль. И какой бывают прекрасны лица утопленников, когда вода уже сделала с ними всё, что могла, а время ещё не начало свою медленную, неумолимую работу. Матео не мог пошевелиться. Лодка, потеряв управление, мягко ткнулась носом в песчаное дно в нескольких футах от того места, где стояла Она. Женщина – если это можно было назвать женщиной, – медленно повернула голову и посмотрела на него. Глаза её были не синими и не зелёными, как можно было бы ожидать от морской девы из старых сказок, что рассказывают в портовых тавернах под третий стакан рома. Они были жёлтыми, цвета спелого абрикоса, что рос в садах на южном побережье, там, где солнце ласковее, а ветер пахнет не солью и рыбой, а цветущими деревьями и нагретой за день землёй. И в глубине этих глаз горел тот самый огонь – тот, что способен сжигать корабли дотла и топить целые флотилии, не оставляя после себя ни обломков, ни памяти, ни надежды на спасение. Но при этом во взгляде её не было ни угрозы, ни злобы, лишь бесконечная, всепонимающая печаль и какая-то удивительная, материнская нежность, от которой у Матео – человека, давно забывшего, что такое ласка и тепло, – защипало в глазах, и он вдруг понял, что плачет, сам того не замечая. – Вот мы и встретились.. наконец. Голос её звучал не в ушах, а прямо в голове, проникая в самые потаённые уголки сознания – туда, куда он сам боялся заглядывать, и где, как ему казалось, уже давно не осталось ничего, кроме пепла и обломков. – Ч-Чего..? Как это..? Неужели я.. настолько сильно насвинячился ? – Вовсе нет. Глаза тебя не обманывают. И я настоящая. Она мягко рассмеялась, и смех этот был похож на звон маленьких колокольчиков, что вешают на шею козам в горных деревушках, – чистый, неожиданный, лишённый всякой угрозы. – Почему плаваешь один, мой морской храбрец, в такую ночь ? Готова выслушать, слушать уж больно люблю. Останься со мной до утра. Матео, не в силах вымолвить ни слова, лишь смотрел в эти жёлтые глаза, чувствуя, как вся тяжесть пережитого, вся боль утраты, весь страх и отчаяние последних недель поднимаются из глубины души и выходят наружу вместе с единственной слезой, скатившейся по небритой щеке и упавшей в солёную воду залива – ту самую воду, что где-то здесь, в тумане, уже начинала называться Заливом Сломанной Мачты. Она смотрела на него, и в этом взгляде не было ни нетерпения, ни любопытства, ни той настороженной оценки, с которой люди обычно встречают незнакомцев, забредших в их владения. Взгляд этот был подобен самому морю в его самом глубоком, самом спокойном проявлении когда вода становится почти стеклянной, и кажется, что можно разглядеть дно, хотя на самом деле дно это так далеко, что никакому свету до него не добраться. Матео чувствовал, как под этим взглядом тают, словно кусочки льда, брошенные в горячий чай, все его страхи, вся его боль, весь тот холодный, липкий ужас, что поселился в груди в ту ночь, когда «Эллеста» пошла ко дну. Ужас, который унёс с собой два десятка жизней, две дюжины судеб, что теперь являлись ему во сне каждую ночь, безмолвно вопрошая о том, почему он остался, а они – нет. Почему море выбрало его, а не старого боцмана, у которого остались жена и трое детей в портовом пригороде. Почему не юнгу, который только-только начал жить и ещё верил, что море – это приключение, а не могила. Почему его. – Я не знаю, кто вы.. Голос его, когда он наконец заговорил, принадлежал будто не ему, а кому-то другому – более молодому и менее сломленному. В горле стоял ком, готовый в любую секунду разразиться то ли рыданиями, то ли безумным, истерическим смехом, и Матео сам не знал, что из этого было бы хуже. – И не знаю, откуда вы меня знаете. Я никто.. Просто матрос с утонувшего корабля. Единственный, кому не хватило смелости уйти на дно вместе с остальными. Она не ответила сразу, лишь чуть склонила голову набок, и это движение – такое простое, такое человеческое – в исполнении этого странного, светящегося существа казалось исполненным невероятной, почти невыносимой грации. Волосы её, тёмно-малиновые, струящиеся пряди, колыхнулись в такт, и в этом колыхании было что-то от движения воды в глубокой пещере, куда свет проникает лишь раз в сутки, на короткий миг, и то не каждый день. – Ты ошибаешься. Голос её, по-прежнему звучавший не в ушах, а где-то глубоко внутри, в самой сердцевине сознания, был подобен тёплому бризу, что приносит с собой запах цветущих апельсиновых рощ и обещание долгожданного дождя после многодневной засухи. – Ты жив не потому, что тебе не хватило смелости умереть. Ты жив потому, что тебе достало смелости жить дальше. Это не одно и то же, Матео. И ты это знаешь. Ты всегда это знал, просто боялся себе в этом признаться. От того, что она произнесла его имя, по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с ночной прохладой. Холодок мистического узнавания, когда понимаешь вдруг, что стоишь перед кем-то, кому ведомо о тебе всё, включая то, что ты сам предпочёл бы забыть и похоронить на дне морском вместе с обломками своего корабля. Но вместе с этим холодком пришло и странное облегчение, словно тяжёлая ноша, которую он тащил на себе все эти недели, не смея сбросить из страха раздавить ею кого-то ещё, вдруг оказалась подхваченной чьими-то сильными и нежными руками. Руками, способными удержать любой груз, какую бы тяжесть на них ни возложили. – ..Что ты такое ? В этот раз в голосе его звучала не растерянность, а искреннее, глубокое желание понять. Постичь ту тайну, что стояла перед ним в светящемся одеянии из лунных лучей и морской пены. – У моего народа много имён. Люди называют нас по-разному.. духами, божествами, демонами, порождениями глубин.. но те, кто знает.. называют нас Левиафанами. Она сделала шаг вперёд, и вода вокруг её ног пошла кругами медленными, серебристыми, словно само море признавало её своей госпожой и склонялось перед ней в почтительном поклоне. – А меня зовут Аревир. И я та, кто видит в людях не песчинки, гонимые ветром судьбы, а тех, кто способен стать чем-то большим. Даже когда сами они в это большее уже не верят. Она улыбнулась так, как улыбается само море в редкие минуты полного, абсолютного штиля, когда поверхность его становится подобна зеркалу, отражающему небо во всей его бесконечной красоте. – Присаживайся на песок, отдохни. Я ответила на твой вопрос, и настала твоя очередь ответить на мой. Я очень хорошо умею слушать. В этой улыбке было столько вековой мудрости и одновременно столько простой, человеческой теплоты, что у Матео защипало в глазах уже по-настоящему. Он не стал сдерживать слёзы, позволив им течь по щекам, смешиваясь с морскими брызгами, что долетали до него откуда-то из темноты. Послушался, покинул свою лодку и присоединился к ней на песке, робко складывая кулаки на колени – жест, в котором было что-то детское, давно забытое, словно он снова стал маленьким мальчиком, пришедшим к матери за утешением. В горле стоял ком, но алкоголь был той ещё "таблеткой правды". Он рассказал ей всё, выложил свои тягости, своё горе, свои страхи, всё то, что носил в себе эти бесконечные недели, не смея ни с кем разделить. Аревир слушала, и в молчании её было больше понимания, чем во всех словах, что он когда-либо слышал от людей. Конечно, она знала. Если море было свидетелем, то и она тоже – ведь она и была морем, его душой, его голосом, его памятью. Но это древнее существо научилось понимать людей, и потому дало Матео возможность выговориться, вывернуть свою душу наизнанку, погоревать как следует, потому что иногда единственное, что нужно утопающему, – это не спасательный круг, а кто-то, кто просто посидит рядом на берегу и послушает, как он захлёбывается. – Ты потерял своих.. Голос её, когда она наконец заговорила, звучал с такой глубокой, такой неподдельной печалью, словно гибель каждого из двадцати моряков «Эллесты» была для неё личной утратой. Не просто статистикой, разбросанной по волнам равнодушного океана, а чем-то, что оставило рану в её собственном сердце, если, конечно, у Левиафанов были сердца. – Я чувствовала это. Чувствовала, как уходит их жизнь, как гаснут их надежды, как смолкают их голоса один за другим в холодной, бездонной тьме. И я не могла ничего сделать. Матео поднял на неё взгляд, вытирая слёзы со щёк грубым, мозолистым пальцем. Она продолжала : – Не потому, что не хотела, а потому, что даже мы, Левиафаны, не властны над тем, что уже предопределено. Но ты.. ты остался, ты выплыл.. ты выжил. И я ждала тебя здесь, чтобы сказать тебе то, что должна сказать. Она подняла руку, и на ладони её сотканной из света и плоти одновременно, так что невозможно было понять, где кончается одно и начинается другое, лежал предмет. Матео не заметил его сразу, заворожённый её сиянием, но теперь этот предмет приковывал к себе взгляд с не меньшей силой, чем её жёлтые, абрикосовые глаза. Это был компас. Старый, потёртый, с облупившейся краской на крышке и мутноватым стеклом, за которым угадывалась дрожащая стрелка. Таких компасов у Матео на веку перебывали десятки, если не сотни – простой инструмент моряка, без которого невозможно выйти в открытое море. Вещь полезная, но ничем не примечательная, каких полно в любой портовой лавке за пару медяков. Но этот был иным. От него исходило то же мягкое, пульсирующее тепло, что и от самой Аревир. И стрелка его, вопреки всем законам физики и навигации, указывала не на север, как полагалось всякому уважающему себя компасу, а прямо на неё, на это светящееся существо, сидящее рядом с ним на песке пустынного, нигде не обозначенного на картах островка. – Ты особенный, Матео. Особеннее, чем кажется. – Хахах.. Смешно это слышать под градусом. Любую чушь можно сморозить, и она покажется правдой. Скажи ещё, что я Эон. Он отмахнулся, саркастично усмехнувшись, и от этой усмешки лицо его, на мгновение смягчившееся, снова стало жёстким, словно он напомнил себе, что чудес не бывает, а бывает только ром, который заканчивается, и утро, которое наступает независимо от того, хочешь ты этого или нет. Аревир хихикнула и покачала головой. – Отчасти. – Подожди— Чего..? Правда ? Или ты шутишь..? – Думала, под градусом шутки покажутся смешными. Вы, люди, странные существа. Сложно вас понять. От такого абсурда они оба рассмеялись. Смех этот разнёсся над водой, над туманом, над островком, и в нём было что-то целительное, как будто сама ночь на мгновение сбросила свою траурную мантию и позволила себе улыбнуться. Атмосфера стала намного легче, чем была ранее, и Аревир, всё ещё улыбаясь, вернулась к теме разговора, протягивая компас Матео. – Ты не такой, как все остальные. И многим ты ещё поможешь. Космосу, да и всей Талассе нужны такие, как ты. Матео принял компас в свои дрожащие, заскорузлые от соли и тяжёлой работы ладони. Металл крышки оказался неожиданно тёплым на ощупь, словно его только что сжимали в чьих-то живых, любящих руках. Сквозь это тепло он вдруг почувствовал нечто большее : чью-то боль, чью-то радость, чью-то бесконечную, всепрощающую любовь, что была сильнее смерти, сильнее времени, сильнее самого забвения. – Это было его. Голос Аревир прозвучал с такой нежностью, что Матео понял : "его" – это не просто слово. За ним стояла целая жизнь, целая история, целая вселенная чувств, которую она сейчас, в эту самую минуту, делила с ним, случайным моряком, чудом спасшимся с утонувшего корабля. – ..Того, кто был мне дороже всех остальных. Того, кто научил меня любить этот мир не со стороны, а изнутри. Того, чья жизнь стала для меня самым драгоценным даром, какой только можно получить. Она замолчала на мгновение, и в этом молчании было столько всего, что Матео показалось – он слышит саму вечность, дышащую в такт с морем. – Когда волны не несут тебя.. когда ветер забыл твоё имя.. когда звёзды отказались указывать путь – смотри на него.. Он всегда знает, где берег. Даже если ты сам разучился верить..

Даже если тебе кажется, что верить больше не во что и не в кого..

Смотри на него, и он приведёт тебя домой.

Не к тому дому, что остался в прошлом и которого больше нет, а к тому, что ждёт тебя впереди.

К дому, который ты построишь сам.

Из памяти, из боли, из любви, из всего того, что делает человека человеком.

Она замолчала, а когда Матео поднял глаза, чтобы сказать ей хоть что-то, чтобы вымолвить слова благодарности, которые никогда не смогли бы выразить и сотой доли того, что он чувствовал, её уже не было. Только лёгкое свечение в толще воды, уходящее в глубину подобно падающей звезде, ныряющей в океан. Только слабый отзвук голоса, который, казалось, всё ещё звучал у него в голове, повторяя самые важные слова, что он когда-либо слышал. И компас в руке – тёплый, живой, со стрелкой, что указывала теперь куда-то вдаль, за горизонт, туда, где занимался новый день, окрашивая небо в нежные, розовато-золотистые тона. Матео сидел в лодке, глядя на этот восход, и чувствовал, как вместе с первыми лучами солнца в него вливается что-то новое. Что-то, чему он не мог подобрать названия, но что определённо было жизнью, которую он считал навсегда утраченной в холодных глубинах. И когда лодка его, подхваченная утренним течением, начала медленно дрейфовать обратно к берегу, он вдруг понял, что держит в руке не просто компас.. Он держит в руке надежду. Хрупкую, но живую, ту, что способна вести человека через самые тёмные воды, через самые страшные шторма, через самые безнадёжные ситуации прямо к тому самому дому, который ждёт его впереди. Даже если сам он пока не знает, где этот дом находится и как он будет выглядеть, когда он наконец до него доберётся. Прошло семнадцать лет. Семнадцать долгих, полных событий лет, которые превратили молодого, сломленного горем матроса в человека, чьё имя теперь произносили с уважением в каждом порту Талассы – от зажиточных кварталов Кингстона до самых тёмных закоулков Южной Тасперы, где даже крысы имели репутацию, которую нужно было зарабатывать. Матео стал Хранителем. Не тем Хранителем, о котором слагают легенды и песни в прокуренных тавернах, не тем, что носит сияющие доспехи и сражается с драконами на потеху толпе. Он стал Хранителем совсем иного рода – тем, кто хранит память, кто хранит надежду, кто хранит ту самую искру жизни, что способна разгореться в самое жаркое пламя даже после самого долгого и самого беспросветного ненастья. Он не искал этой участи. Скорее, это она нашла его в тот самый миг, когда он сжимал в руке подаренный компас, глядя вслед уходящей в глубину Аревир, и чувствовал, как внутри него, впервые за долгое время, что-то сдвинулось с мёртвой точки. Компас этот, старый, потёртый, с облупившейся краской, стал для него не просто навигационным инструментом, а чем-то неизмеримо большим – путеводной звездой, якорем, удерживающим его в этом мире, когда шторма жизни пытались утянуть на дно. И стрелка его, неизменно тёплая на ощупь, всегда указывала путь – не на север, не на юг, не на восток с западом, а туда, где была нужна его помощь. Туда, где горело чьё-то горе. Туда, где чья-то надежда угасала быстрее, чем следовало бы. Но время странная субстанция для тех, кто проклят. Оно течёт, не спрашивая позволения, отсчитывая годы, десятилетия, века, но для Матео этот бег времени сделался чем-то призрачным, почти неосязаемым. Проклятие, тяготевшее над ним с тех самых пор, как он впервые ступил на палубу корабля под чёрным флагом, наложило на него свою страшную печать, превратив в одного из тех, кому не суждено состариться, не суждено умереть своей смертью, не суждено обрести покой в объятиях земли или моря. Он застрял. Застрял в том самом возрасте, в каком проклятие настигло его – молодой, сильный, с глазами, в которых горел огонь жизни, но огонь этот был уже не живым, а тем особенным, холодным пламенем, каким горят болотные блуждающие огоньки, заманивающие путников в трясину. И пока те, кто шёл с ним рядом, старели, седели, угасали и уходили в землю, он оставался всё тем же – ни старше, ни моложе, ни ближе к смерти, ни дальше от неё. Застыв в вечном, мучительном настоящем, из которого не было выхода. Если вам когда-нибудь приходилось наблюдать, как ваши друзья превращаются в стариков, а вы остаётесь прежним – вы знаете, что это особый вид одиночества. Если не приходилось, то будем считать, что вам повезло. Хотя.. с другой стороны, вы многое потеряли. Например, возможность узнать, что вечная молодость это не дар, а наказание, и довольно изощрённое. Он побывал везде. Стоял плечом к плечу с Сарданой, отражая натиск Ордена Погасших Светил у стен осаждённого города, и чувствовал, как древняя магия поёт в воздухе, смешиваясь с запахом крови и горелого камня. Держал за руку умирающего Дакоту, когда тот, истекая кровью, шептал ему слова прощания, и чувствовал, как внутри что-то обрывается, потому что Кейн уходил туда, куда ему самому, проклятому, путь был заказан, и это было, пожалуй, самым жестоким напоминанием о том, чем он стал. Сидел у костра с Тоа-Онуа, слушая его бесконечные истории о героях древности, и думал о том, что сам он – живая история, которая никогда не будет записана ни в одну хронику, потому что хронистам неоткуда знать о людях, которые не умирают. И каждый раз, когда силы оставляли его, когда тьма сгущалась вокруг и, казалось, не было больше ни просвета, ни надежды, он сжимал в руке компас. И тёплое, пульсирующее тепло разливалось по жилам, возвращая веру, возвращая силы, возвращая желание жить и бороться дальше, даже зная, что борьба эта будет длиться вечно или, по крайней мере, до тех пор, пока проклятие не решит, что с него хватит. А потом наступил тот день. Это был обычный, ничем не примечательный день на одной из центральных площадей Тасперы – города, который после всех войн и потрясений постепенно отстраивался заново, обрастая новыми домами, новыми лавками, новыми лицами, словно пытаясь убедить самого себя, что прошлое можно закрасить свежей краской и забыть. Матео сидел на скамье у старого фонтана, глядя, как струи воды переливаются на солнце, и думал о чём-то своём, далёком. Возможно, о том самом туманном утре семнадцатилетней давности, когда жизнь его разделилась на «до» и «после». Хотя, по правде говоря, жизнь его разделилась гораздо раньше, в тот самый миг, когда на него пало проклятие, сделавшее его вечным скитальцем. Компас, как всегда, лежал в кармане его потрёпанной куртки, согревая бок привычным, успокаивающим теплом – единственное, что не менялось в этом мире, где всё остальное подвержено тлену и забвению. Вокруг играли дети. Их было много – мальчишки и девчонки разных возрастов, носившиеся друг за другом с криками и смехом, в котором, казалось, растворилась вся боль этого многострадального мира, уступив место чистой, беззаботной радости существования. Матео смотрел на них и улыбался той тихой, немного печальной улыбкой, какой улыбаются люди, глядя на то, что им никогда не суждено будет иметь. На семью. На дом. На спокойную старость в кругу внуков, которые будут дёргать за бороду и требовать рассказать сказку. Он знал, что для него ничего этого не будет. Проклятие не отпускает своих жертв. Оно лишь даёт им возможность наблюдать, как другие живут той жизнью, которая могла бы быть их собственной, если бы однажды, много лет назад, они не сделали неверный шаг, не подписали неверную бумагу, не произнесли неверную клятву. И вдруг он замер. Среди детского гама, среди топота ног и звона монет, которыми торговцы зазывали покупателей, среди всего этого обычного, повседневного шума – он увидел Её. Девочка. Лет десяти, не больше. С копной непослушных, тёмно-малиновых волос, которые, казалось, жили собственной жизнью, развеваясь на ветру подобно морским водорослям в прилив. Одета она была в простое, но чистое платьице, явно сшитое заботливыми, хоть и небогатыми руками, и в данный момент стояла в кругу других детей, пытаясь поймать мяч, который то и дело ускользал от её проворных, тонких пальчиков. Но не одежда, не волосы, не движения её заставили сердце Матео – это вечное, проклятое сердце, которое, казалось, давно разучилось чувствовать что-либо, кроме тупой, ноющей боли, – пропустить удар, а потом забиться с такой силой, какой оно не знало уже много десятилетий. Глаза. Она повернулась, ловя ускользающий мяч, и на одно короткое, бесконечно долгое мгновение взгляд её упал прямо на него. И Матео увидел эти глаза. Жёлтые. Абрикосовые. С тем самым внутренним светом, что способен сжигать корабли дотла и топить целые флотилии, но при этом дарить такое тепло, такую надежду, такую веру в жизнь, какие не способен дать ни один самый яркий огонь, ни одно самое жаркое пламя. Точно такие же глаза смотрели на него сквозь туман над Заливом Сломанной Мачты семнадцать лет назад.. точно такой же свет горел в них, когда Аревир протягивала ему компас и говорила слова, ставшие для него путеводной звездой на все эти долгие годы. Девочка смотрела на него не больше секунды, но в этой секунде поместилась целая вечность, которой было проклято его существование, но которая вдруг перестала казаться бесконечной пыткой, обретя смысл, направление, цель. Она смотрела на него, и в глазах её не было ни страха, ни удивления, ни той настороженности, с какой дети обычно встречают незнакомых взрослых. Было в них что-то иное. Что-то, чему Матео не мог подобрать названия, но что отозвалось в нём самом такой глубокой, такой древней болью и такой же глубокой, такой же древней радостью, что на миг ему показалось – он сейчас разорвётся, рассыплется на тысячу осколков, растворится в воздухе, как утренний туман над морем. – Вот же зараза мелкая ! Раздался откуда-то издалека женский голос, полный той особой, материнской тревоги, когда дитя на минуту исчезает из поля зрения, а воображение уже рисует все возможные и невозможные ужасы, которые могли с ним приключиться. – Доченька ! Ну куда же ты делась ? Девочка вздрогнула, словно пробуждаясь от сна, оглянулась на голос, потом снова перевела взгляд на Матео. И в этом взгляде коротком, но таком ёмком, было обещание. Обещание встречи. Обещание продолжения. Обещание той самой истории, что началась семнадцать лет назад в туманном заливе и теперь, спустя столько лет, обретала своё истинное, глубинное течение. Она улыбнулась ему ещё раз на прощание и побежала на голос, растворившись в толпе так же быстро и незаметно, как растворилась когда-то в морской глубине её далёкая предшественница, оставив после себя лишь лёгкое свечение в памяти и тёплый компас в руках растерянного, но бесконечно благодарного моряка. Матео долго сидел на скамье, глядя вслед ушедшей девочке и сжимая в руке компас, стрелка которого, успокоившись, указывала теперь в ту самую сторону, куда она убежала. Солнце клонилось к закату, окрашивая небо и море в те самые золотисто-розовые тона, что он видел в то утро, когда его жизнь изменилась навсегда. И в сердце его, впервые за долгие-долгие годы, поселилось нечто, чему он давно уже не находил места в своей проклятой, застывшей во времени душе. Покой ? Нет, покой был ему неведом и недоступен. Надежда ? Он давно разучился надеяться. Скорее – узнавание, то самое глубинное, первородное узнавание, когда встречаешь во времени и пространстве то, что всегда знал, всегда искал, всегда ждал, даже не отдавая себе в этом отчёта. – Подруга старых лет.. Губы его едва шевельнулись, и он сам не услышал собственного голоса за шумом фонтана и детскими криками. – Вот мы и встретились вновь. Он не знал, обращены ли эти слова к девочке, скрывшейся в толпе, к той, кто подарила ему компас много лет назад, или к самому себе, что всё это время хранила верность данному обещанию, даже когда сам он давно перестал в это обещание верить. Но одно он знал наверняка.. Всё было не зря. Все эти годы скитаний, все битвы, все потери, вся боль и все редкие радости, всё это бесконечное, проклятое время, застывшее в его жилах, – всё это вело его к этому моменту, к этой встрече, к этому узнаванию, что сильнее смерти, сильнее проклятий, сильнее самого времени, над которым он, казалось бы, был не властен. Ибо море, как известно, помнит всё. Помнит имена утонувших кораблей. Помнит лица погибших моряков. Помнит туманные рассветы и кровавые закаты. Помнит обещания, данные в ночной тишине, и клятвы, скреплённые солёными брызгами. И оно помнит Её. Всегда помнило. И будет помнить вечно даже тогда, когда самого моря не станет, когда высохнут океаны и рассыплются в пыль континенты, когда само время устанет считать секунды и остановится на последнем, бесконечно долгом вдохе. А компас в руке Матео всё ещё хранил тепло той, кто подарила ему надежду много лет назад и стрелка его, успокоившись наконец, указывала теперь не на север, не на юг, не на восток с западом. Она указывала прямо в сердце новой истории, которой только предстояло начаться..

Истории.. что звалась «У Истоков Абрикосовой Реки»

────────⊹⊱✫⊰⊹────────

«Echoes of Thalassa» by HIRA-MIX

при чтении для полного погружения советую включить плейлист и слушать песни поочередно, сделайте паузу и продолжайте

────────⊹⊱✫⊰⊹────────