Место, где осталась память.

Место, где осталась память. На землю осела лёгкая туманная пелена. Воздух стал влажным и холодным, пробирая сыростью до костей. Тело невольно напрягается, но разочарованно ёжится от неудачных попыток стряхнуть с себя эти вязкие погодные щупальца. Тишина заставляет прислушиваться к окружению. Казалось бы, здесь нет ничего живого, тем более того, кто мог бы нести угрозу. Когда я проходил по уже знакомой лесной тропе, у меня возникло странное чувство, говорящее скорее о моём беспокойстве, чем о ностальгии. Мало верится, что это место может вызвать хоть какие-то положительные ощущения. Так или иначе, я оказался здесь. Где-то вдалеке уже виднелись старые полуразваленные деревянные крыши.  В глаза слепили последние яркие лучи заката. Красно-оранжевый оттенок полотном ложился на округу, незаметно сползая по деревьям. Где-то оставались мёртвые подгнившие останки животных. Я не был удивлён, здесь нет нормальных условий для жизни. Это упавшее до самых недр земли гиблое место. Я побывал здесь единожды, но даже так всю оставшуюся жизнь я буду вспоминать — если вообще буду — об этом месте лишь как о кусках отчужденных гектаров. Если попробовать подумать по-другому, то, конечно, определить это место, как нечто дополняющее апокалипсис, сотворённый несчастьем, не составит труда. Абсолютно безнадёжное место, не имеющее право на существование.  Хороший вопрос: «Зачем я здесь?». Кто бы у меня спросил его. Бесцельное блуждание, которое не приведёт ровным счётом ни к чему. Впрочем, к чему-то всё-таки меня это привело. Погода на улице совершенно не для прогулок. Так, меня занесло в один не примечательный домишко. Внутри меня встретила десятилетиями сотворённая разруха. Мебель заплесневела, местами потрескалась краска. Стены заросли плющом, в полу трещины, которые были захвачены растительностью. Даже сорняки здесь омерзительнее обычного. Я не надеялся что-то найти, но не намеренно нашёл.  Ботинком я шагнул на скрипучую половицу, проходя к дальней стене помещения. Она прогнулась под моим весом и треснула. Нога провалилась в неглубокую расщелину и зацепилась за доску. Я едва ли не припал к полу: мне пришлось сделать выпад и ухватиться за край стола. К счастью, он смог удержать меня. Шум был бы минимален, если бы я не находился в безжизненной глуши, а так, мне показалось, что на мгновение меня оглушил переполох, которому сам был виновен. И захотелось мне уже уходить оттуда, — не хватало ещё, чтобы на голову обрушился потолок — но зацепился взглядом за бумаги, видневшиеся сквозь приоткрытый ящик стола. Моё любопытство одержало вверх.  Я просунул пальцы в щель, выдвигая ими ящик. Звонкий скрип резанул слух, отчего моё лицо скорчилось, будто я съел кислого. Впрочем, я достал листки, на которых было что-то написано мелким почерком. Помню, что слова я разобрал не сразу, потому что чернила местами стёрлись и выцвели. Тем не менее мне удалось прочитать текст. Как оказалось, это записки человека, вероятно, исследователя, по имени Дэн, жившего здесь некоторое время. Интересно, какими судьбами его сюда занесло. В общем, Дэн вёл свой дневник, и эти записи являлись его, судя по всему единственными, сохранившимися частями. Поначалу я не заметил ничего особенного — обычные наблюдения, какие-то исследования и даже раскопки. Но по мере повествования его мысли уходили от обычной рутинной работы, которой он занимался, и плавно переходили в нечто глубокое и, скорее всего, даже личное.  Моё внимание было полностью сосредоточено на этом тексте. Я даже перестал ощущать окружающую обстановку и врос в пол, словно статуя. Как я уже сказал, мысли автора приобрели другую форму. Я начал погружаться в детальную историю его внутренних рассуждений. Дэн коротко рассказал о своей семье и друзьях, совершенно других исследованиях, где ему приходилось сталкиваться с проблемами. В особенности уделил внимание своему сыну, который, также, как и он, решил стать исследователем. В какой-то момент целостность текста нарушилась, он выражался сумбурно и переходил с темы на тему. У меня сложилось ощущение, что записи велись в спешке. Однако дальше я наткнулся на ещё более интересные рассуждения, которые касались его философской позиции. Он упомянул о том, что пишет рассказы. И как раз здесь меня зацепил один фрагмент, написанный стихотворением:  В разнообразии зверств увековечена память, А в омуте спрятана тень.  Тигр в клетке заперт на день… А может и вовсе лет на пять.  Кому же стоит это понять?  Суровость закаляет на несколько лет.  Сам Ницше говорит: «Ты сверхчеловек».  Меня сильно впечатлил этот отрывок. Кажется, что Дэн при написании этого стихотворения испытывал внутреннюю дилемму или конфликт. Я запомнил его не только потому, что он передавал его тяжелую философию, но и потому, что во мне самом это нашло странный отклик.  Когда делать в этом доме стало больше нечего, он остался позади. Я стал раздумывать над этим отрывком, осматривая окрестности. И даже на уровне ощущений мне показалось, что они имеют особую схожесть — мрак и заточение. Сначала я думал, потом был уверен, что мысль, заложенная в его, по праву сказать, коротком произведении являлась ответом на мой первоначальный вопрос, почему я вернулся сюда. Моё сознание плёнкой отображало отвратительные воспоминания этих мест, куда бы я ни посмотрел, — то, какое дикарство здесь происходило, и в чём я непосредственно участвовал сам. Мне было тяжело оставаться внутри купола, наполненного прошедшими зверствами, но в то же время меня бессознательно влекло сюда.  Кажется, я должен был в чём-то разобраться, чтобы эти воспоминания, уже воплощенные в нечто жуткое и живое, упокоились в моей голове.  Моё дальнейшее блуждание по заброшенной территории прошло в помутнённом состоянии. Я смотрел незрячим взглядом, уже не интересуясь ни разрухой, ни гнилой плотью в округе, ни другими остатками былой жизни. Солнце уже зашло за горизонт, и мне нужно было возвращаться обратно. Так я оставил позади ещё один фрагмент своего живого прошлого.